332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Ахманов » Принц вечности » Текст книги (страница 23)
Принц вечности
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:03

Текст книги "Принц вечности"


Автор книги: Михаил Ахманов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

ГЛАВА 7
Месяц Плодов, День Керравао.
Юката, Храм Вещих Камней

Мир будет принадлежать людям. Возьмут они земли и воды, и богатства равнин и гор, и сокровища недр; станут властвовать над жаром и холодом, над великим и малым, над светом и тьмой, над живым и мертвым, над созиданием и разрушением. Я, Мейтасса, сказал: так будет! Мир будет принадлежать людям – в том случае, если они не погубят его!

Книга Пророчеств, Первое Откровение Мейтассы

«Хасс» пылал посреди цоланской гавани, подожженный громовыми шарами с атлийских галер.

Горели его мачты – упругая кела, высокая стройная таби, крепкая чу; в смертной муке корчились канаты, рушились лестницы, чернели и осыпались прахом алые паруса; боевые башенки на носу и корме распустились пламенными лепестками, как гигантские яркие цветы; стрелковый помост уже обратился в прогоревший костер, корпус из дуба потемнел и обуглился, розоватые палубы были залиты кровью, балансиры сбиты, носовой таран погнут, боевые знаки сожжены… Но корабль еще огрызался огнем, еще рычал, как умирающий, но непокорный зверь; у четырех стволов из двенадцати еще суетились бойцы, и раскатистый грозный голос «Хасса» перекрывал временами гул и грохот атлийских метателей. Он казался сейчас морским змеем, неукротимым и бесстрашным, загнанным к берегу акульей стаей; но он не желал спасения, не уходил в море, не бежал от яростных клыков – он дрался. Сквозь дым и пламя с палуб его летели стрелы, били снопы огня и доносился – все тише и тише – боевой одиссарский клич и резкий протяжный вопль горна. Но зов сей не был ни просьбой о помощи, ни мольбой о пощаде, а лишь знаком, что «Хасс» еще жив, что жерла метателей не пусты, и есть кому натянуть самострел и бросить дротик. «Хасс», рукотворный морской змей, исполнял свое предназначение – сражался и погибал, отличаясь в том от настоящего морского змея; ведь они, владыки пучин, не защищают городов и берегов.

Печаль сжимала сердце Дженнака. Его корабль, его алый сокол, прилетевший из Бритайи, его гордость и слава!.. Конь, пронесший его по водам, оседлавшая ветер стрела, покоритель бурь со стройными мачтами и красными парусами!.. Ягуар, схватившийся с ураганом, колыбель, навевавшая тихие сны… Его корабль!.. Его люди!.. Бриты и одиссарцы, стрелки и мореходы, мастера течений и ветров, рулевые и навигаторы!.. Его люди, его воины! Они гибли, а он, их вождь, стоял на каменных ступенях храма и глядел на их смерть, на погребальный костер, пылавший в гавани Цолана, за широкой и длинной Торговой площадью, за пирсами и причалами, за испуганной стайкой купеческих суденышек, безлюдных и сбившихся у берега темной кучей…

Он стиснул зубы и запел песню без слов, Прощальный Гимн, каким провожают павших в бою. Ирасса, по левую руку от него, подхватил мелодию, потом запел Уртшига, раскачиваясь и отбивая ритм обнаженным клинком, потом – Амад, сменивший лютню на тяжелый боевой топор, потом другие воины, копьеносцы, опустившиеся на колени в первом ряду, и стрелки, стоявшие во втором. Еще выше, на террасе и у самого входа в храм, толпились молодые жрецы в коричневых и серых одеждах, с дротиками и дубинками, разысканными неведомо где, и десяток храмовых стражей, по виду тайонельцев и арсоланцев. Они тоже пели, и Гимн, печальный и грозный, летел к морю и к атлийским кораблям, словно вызов на бой.

Уже двенадцать галер прорвались к причалам, и с них, сминая воинов Чичен-те, потоком стремились тасситы. Столько же пошли на дно или горели, разбитые и подожженные снарядами «Хасса»; на месте затонувших судов плавали весла, обломки рей и мачт с цеплявшимися за них людьми, а с борта горевших кораблей то и дело срывались в воду огненные клубки, и каждый был отлетавшей в Чак Мооль жизнью. Остальные шесть галер вели перестрелку с «Хассом», не пропускавшим их к берегу, и было ясно, что три из них обречены. Пакити любил крепкое вино и не любил нарушать приказов; если сахем велел потопить половину атлийцев, то половина и будет потоплена. На глазах Дженнака одна из галер вдруг вспыхнула синим огнем, и над бухтой раскатился оглушительный грохот: видно, взорвались бочонки с громовым порошком. И тут же откликнулся «Хасс» – его горн пропел победную ноту, смолк, и четыре уцелевших ствола выплюнули дымное рыжее пламя.

Прощальный Гимн отзвучал. Амад, стоявший у Дженнака за спиной, молился – то на бихара, то на одиссарском, то на бритском, призывая поочередно милость Митраэля, грозного Коатля и Куула; всем им полагалось принять павших в свои чертоги, омыть их раны волшебными водами, поднести вина забвенья, дабы умершие не так горевали о детях, родичах и друзьях, покинутых ими на земле. Некоторое время Дженнак слушал эту странную молитву, потом сказал:

– Отчего ты поминаешь только трех богов? Ты побывал в Нефати и во многих других странах, и в каждой есть кто-то, встречающий погибших воинов по ту сторону Великой Пустоты. Ты ведь знаешь их имена?

– Да, – произнес Амад после недолгого молчания. – Да, знаю. Но Митраэль бог моей родины, а про Коатля и Куула я узнал в Бритайе, где были добры ко мне и где испил я мед дружбы после многих лет неволи. Ведь в Нефати и в других местах я был рабом! И я не хочу обращаться к их богам, ибо не боги они, а демоны. К чему призывать их, особенно сейчас, светлый господин? Сейчас стою я в святом месте, гляжу на гибель храбрецов, и сам готовлюсь к гибели, и душа моя спокойна. Спокойна, как в объятиях любимой!

– Спокойна? – Дженнак обернулся к нему. – Но ведь ты не нашел того, чего искал? Того племени, справедливого и мудрого, не признающего войн и не ведающего рабства… Разве не так?

По тонким губам Амада скользнула улыбка.

– Зато я нашел другое… тебя, мой господин, и славного воина Ирассу, и Уртшигу, и прекрасную тари с изумрудными глазами, что живет в Сериди… Нашел немало! Разве не так?

Теперь Ирасса тоже повернулся к Амаду.

– Что ты толкуешь про тари и ее глаза, певец! Главное, ты нашел нашего лорда. Ведь он особенный человек, клянусь Священным Древом! И сейчас ты держись поближе к нему и делай, как я. Не отставай!

– Не отставай? – Глаза Амада округлились. – Что это значит, мой храбрый воин?

– Ха! Сам не можешь сообразить? Если господин наш падет, поторопись за ним следом, чтобы не потеряться во мраке и темноте. Я уж не ведаю, кто нас там поджидает, твой Митраэль, мой Куул с Келайной или Шестеро Кино Раа, но светлому вождю выбрать верный путь полегче, чем нам с тобой. Если уж Кино Раа построили мост из радуги, так это для него! И пойдет он, куда нужно, а мы – за ним, и минуют нас муки и страдания средь раскаленных углей и всяких хищных тварей. Лорд нас и там защитит! – Ирасса ткнул пальцем в землю, а глаза поднял к небесам, будто не решил еще, куда отправится после смерти.

– Корабль тонет, – произнес Уртшига, и Дженнак бросил взгляд на море.

Взорвавшаяся галера атлов исчезла, еще три пылали, объятые пламенем от носовых таранов до башенок на корме, а две уцелевшие спешили к берегу, стараясь держаться подальше от гибнущего корабля. Орудия его молчали, гордые мачты рухнули, палубы провалились, и из середины выхлестывал дымный багровый фонтан, словно «Хасс» вдруг превратился в огнедышащую гору, каких много в Шочиту-ах-чилат и в стране атлийцев. Вероятно, живых на нем не осталось, а если кто и был, то одни лишь умирающие, потерявшие сознание, готовые сделать первый шаг по дороге в Великую Пустоту. Дженнак, на мгновенье прикрыв глаза, потянулся к своему драммару, но не почувствовал ничего, ни предсмертных страданий, ни мук, ни боли, ни отчаяния… «Хасс» уходил, как положено воину, примирившись с судьбой, без гнева в сердце, без страха перед вечностью.

– Да будут милостивы к вам боги, – прошептал Дженнак, коснувшись левого плеча и дунув на ладонь.

– Надо бы и нам поспешить, – деловито заметил Ирасса. – Ты, мой лорд, велел Пакити, где драться и как, и сколько поганых лоханок спалить, а вот не сказал, чтобы он нас дожидался – и сам он, и все парни с «Хасса». Ведь полезут сдуру в угли или в болото со змеями, а ты приглядел бы дорожку получше, путь из лунного света и утренней зари…

– Не я выбираю дороги в Чак Мооль, Ирасса; каждый получит то, что заслужил. И пока стоим мы здесь, а не на тех дорогах, думать будем не о смерти, а о победе.

– О победе… Ну, господин мой, думать я буду, раз так велишь, однако… – Ирасса сделал неопределенный жест в сторону гавани, где тасситы резали последних воинов Чичен-те.

Майя проигрывали это сражение, и не потому лишь, что было их вчетверо меньше. Народ сей веками жил в мире, ибо Юката считалась Священной Землей, и чужеземцы приходили сюда торговать, или поклониться храму, или выучить звучный майясский язык, или с иными благочестивыми целями; но не ступала нога захватчика на юкатский берег, не строились тут крепости и боевые корабли, и не держали владыки городов больших армий; каждый правил своим Уделом, молился богам, собирал торговые пошлины, копил богатства и не посягал на земли соседа. Воины майя были больше стражами, следившими за порядком, и почетными охранниками при своих владыках, чем солдатами. Они не носили панцирей, даже хлопковых, не умели сражаться в строю, стрелять из арбалетов и бросать дротики, и палка, которой били провинившихся, была им привычней меча.

Тасситов же недаром считали грозными бойцами. Они с пренебреженьем относились к тяжкому доспеху и кованому шлему, но не к воинскому искусству, обучаясь ему с детских лет; стрелы их летели без промаха, топоры били без пощады, а копья могли пронзить насквозь могучую бычью шею. Было у них и особое оружие, метательный бумеранг – он, если не попадал в цель, возвращался к хозяину, а попав, дробил кости и резал плоть не хуже доброго тайонельского клинка. И когда тасситы мчались на своих косматых быках, потрясая дротиками и топорами, осыпая противника градом стрел, немногие могли устоять перед ними – быть может, тайонельские Дети Волка, закованные в броню, да одиссарская пехота в прочных доспехах, с огромными щитами и копьями длиной в восемь локтей.

Но не одним лишь оружием да быками были страшны тасситы. Средь иных народов попадались всякие люди; кто предпочитал занятия мирные, торговлю, земледелие и ремесло, кто – службу чиновника или глашатая, а кто – дороги войны и боевые искусства. Так и должно быть – не всякий рождается воином, не всякий способен отнять жизнь, не всякий глядит с привычным равнодушием на кровь и раны; тот, чья профессия – убийство, должен иметь крепкое сердце и нерушимую веру в вождя, ибо лишь по его приказу поднимает он меч и копье, рубит и колет, и пускает стрелы. Но у тасситов все рождались воинами, и каждый носил в себе жажду убийства, каждый мечтал о победах и славе; вот почему народ сей, не превышавший числом арсоланцев, атлийцев или одиссарцев, мог выставить впятеро больше воинов. Были среди степняков племена богатые и искусные во всяких ремеслах, вроде отанчей, тоуни и кодаутов, были племена бедные и дикие, вроде хиртов, но в любом из них доблесть в бою почиталась превыше всего, а запах вражеской крови был привычен и сладок. Страшный народ – тасситы!

Они, пожалуй, и не заметили бы майясских воинов, если бы мчались в битву на своих быках, но в трюмах галер, разумеется, не поместилось бы столько животных, и потому в Цолан тасситы прибыли пешими. Но и без быков они оставались грозными противниками: их орда мгновенно затопила пристани, перед каждым отрядом развернулась цепочка стрелков, за ней – метатели бумерангов, а потом основная масса, вооруженные копьями и топорами на длинных рукоятях бойцы с перьями ворона в волосах. Половина защитников полегла под стрелами, остальные пытались помешать высадке, но безуспешно – первый отряд тасситов разметал заслон, затем хлынул второй, а воины третьего уже шагали по окровавленным трупам, отбрасывая их в сторону и расчищая путь. Как показалось Дженнаку, нападавшие заметного ущерба не понесли, потеряв не более пяти-шести десятков, майя же все остались на берегу – все восемьсот, недвижимые и мертвые, как их пирамиды. Возможно, среди них был и Чичен-те, цоланский халач-виник, если решился он возглавить своих бойцов; а возможно, сидел он сейчас на своем холме и трясся от страха. Дженнак не беспокоился о его судьбе и об участи прекрасной Ице; ни город, ни жители его, ни их владыка тасситов не занимали. Быть может, потом и вспомнят они о богатствах Цолана, но не сейчас; сейчас их целью являлось святилище.

Амад приподнялся на носках и через плечо Дженнака оглядел пустынную площадь. Она тянулась от Храмовой дороги до побережья на пять тысяч локтей, рассекая Цолан надвое, и была совершенно безлюдна, если не считать тасситских отрядов в дальнем конце, нависших над ней словно грозовое облако. О чем думали жители Цолана, попрятавшись в свои дома? Что гроза минует их? Что Кино Раа спустятся с небес, чтобы оборонить храм? Или это было им безразлично? Вряд ли; майя считались набожным народом.

– Ни один не вышел, – пробормотал сказитель, – ни один… А ведь тут великое множество народа! Тысяч шестьдесят, я думаю…

– Восемьдесят, – поправил Дженнак. – Но мужчин в возрасте воинов не больше пятнадцати, и оружие их – прадедовские палицы, утыканные обломками кремня. Как у тех жрецов! – Он покосился на толпу у входа в храм. – Тасситы перебьют их быстрее, чем ты выпьешь чашу вина, Амад.

– И все же что-то не так, мой господин. Даже голубь, птица робкая, защищает свое гнездо…

– Голуби хороши на вертеле, – вмешался Ирасса. – А мой отец говорил: лучше послать в бой одного ягуара, чем стаю койотов!

– Они не голуби и не койоты, они – люди, – сказал Дженнак. – Люди, ошеломленные внезапным бедствием, не успевшие преодолеть ужаса… Быть может, они придут… позже…

– Придут, ха! Чтоб сжечь наши трупы и лизнуть победителей в задницу!

– Здесь еще нет победителей, Ирасса.

– Думаешь, мы их одолеем, мой лорд? – Ирасса вытянул к берегу свой клинок. – Я бы не прочь… Но как?

– Еще не знаю. Боги подскажут.

Странно, думал Дженнак, разглядывая суетившихся у кораблей тасситов, почему они молчат? В иные времена являлся ему отблеск грядущего, когда напряжение перед боем обостряло чувства; и видел он то залитый кровью прибрежный песок, то груды мертвых тел у рвов крепости, то воина, пораженного стрелой, то пробитые копьем доспехи… Сегодня же – ничего! Ни в мгновения схватки с Оро'мингой, ни сейчас… Правда, ему казалось, что яшмовый шар – за панцирем, под сердцем – вроде бы начал теплеть и трепетать, что было скорей наваждением, чем реальным чувством. Ведь ощущал же он запах шилака Вианны, горьковато-сладкий аромат, плывущий над медвяным лугом, а луга здесь быть не могло! Здесь пахло железом и кожей, потом и солью, нагретым камнем и морем… Чакчан, и запах ее, и лицо, и голос, все это было лишь воспоминаньем. Играми памяти, и только!

Суета у кораблей закончилась; две атлийские галеры, ускользнувшие от орудий «Хасса», высадили десант, и теперь к трем первым отрядам, перебившим майяссцев, пристроились еще с десяток. Тасситов, как и предвидел Дженнак, было около трех тысяч. «Хасс» склевал половину их воинства, и те, что спаслись от стрел, огня и воды, сумели выбраться из разбитых кораблей и доплыть до цоланских причалов, вряд ли были боеспособны. Но и три тысячи, и две – слишком много для полутора сотен; лишь Кино Раа смогли бы остановить их, но не Дженнак, будь он хоть трижды божественным избранником.

Но боги молчали, и он, не надеясь уже на их помощь, утешался иными мыслями, не думами кинну, чья тень пронзает столетия, но человека, чей конец предвидим и близок. Он размышлял о том, что погибнет с честью, не уронив своей сетанны, умрет среди своих бойцов в святилище и на святой земле; он думал, что встретится с милой своей чакчан, с Унгир-Бреном, с Грхабом, с братом Джекаррой и отцом Джеданной, коему не успел сказать столь многого; он размышлял над планом Че Чантара, который непременно состоится, ибо тасситские псы, разметав храм, не найдут никаких пророчеств и вспомнят тогда о чертеже и свитке; а коль они позабудут, так напомнят Тегунче и Ах-Шират, любители жирных куропаток. О многом думалось Дженнаку, и лишь постыдные мысли не посещали его – о том, что если сбросить шлем и сверкнуть зелеными глазами, ни один тассит не поднимет оружия на потомка богов, не запятнает топор светлой кровью, постарается пленить, а не убить, ибо светлорожденный среди людей все равно что кецаль среди птиц.

Но кецаль в неволе не живет…

Шарик под сердцем становился все теплее, и какое-то время Дженнак думал о нем, пытаясь угадать, что же таит в себе божественный дар – такую же мировую сферу, как явленная Че Чантаром, или камень, претерпевший загадочные метаморфозы, или иное чудо. Быть может, непонятное, как те превращения каменного обломка, или ясное всякому… Например, отчего богам не показать, как строилось это святилище, как создавалась Чилам Баль? Ведь никто не ведал, то ли боги продиктовали ее писцам и резчикам, то ли нанесли знаки собственными руками на гладкую кожу, а уж затем мастера высекли их в граните… Во всяком случае, самый первый экземпляр Священных Книг не был найден – хотя, в отличие от Скрижали Пророчеств, мог оказаться реальностью.

Но тут в конце Торговой площади, у причалов, раздались воинственные вопли, темная масса тасситского воинства всколыхнулась, забурлила и двинулась вперед. Шли они в прежнем порядке: лучники и метатели бумерангов, числом до полутысячи и, судя по знакам на высоких шестах, из Клана кодаутов; а за ними – отанчи, вооруженные короткими копьями, топорами и обтянутыми кожей круглыми щитами. Над их строем тоже вздымались шесты, но не с перьями ворона, а с орлиными крыльями и бычьими хвостами, и на одном из них хвостов было не меньше десятка – знак, что войско ведет великий вождь. Уж не сам ли Оро'сихе?.. – подумал Дженнак.

Амад за его спиной пошевелился.

– Напоминают нефатцев… Столь же смуглы, стройны, черноволосы и невысоки…

– Это не нефатцы, – сказал Дженнак. – Нефатцы бежали бы от них, как кролик от лисы. Не многие воины по ту и эту сторону Бескрайних Вод не опускают перед ними взгляда.

– Как мы! – выкрикнул Ирасса и грохнул рукоятью меча по щиту. – Как мы! Айят! Ай-ят!

– Айят! – раскатилось над ступенями святилища, и, будто приняв брошенный вызов, площадь взревела:

– Харра! Харра!

Клич этот накатывался волной, а за ним, переходя на бег, стремились шеренги воинов, в каждой вдвое больше народу, чем стояло на ступенях. Дженнак поглядел налево и направо, на своих людей и на обрывистые склоны утеса, державшего храм на каменной ладони. По крайней мере, он мог не опасаться за тылы – склон повсюду был гладким, неприступным, и вздымался на пятнадцать длин копья; взобраться на него не сумели бы ни паук, ни ящерица, ни обезьяна. Он верно рассчитал: тут, на этой лестнице шириною в сто шагов, и разгорится битва, а затем его воины отступят на террасу, откатятся в храм, к изваяниям богов и к другой лестнице, что ведет в пещеры, спустятся по ней и будут драться между покрытых знаками стен, умирая под шелест тяжких каменных страниц. Они прочитают их все – Книгу Минувшего, творение Мейтассы и Коатля, Книгу Повседневного, написанную Тайонелом, Книгу Мер прародителя Одисса, Книгу Тайн, завещанных Арсоланом и Сеннамом… Вот только многие ли доберутся до последней пещеры?..

Атакующее воинство приблизилось на тысячу локтей, дистанцию прицельной стрельбы из арбалетов, и Дженнак вскинул разом оба своих клинка. Раздались негромкие команды тарколов, передний ряд опустил копья, а задний вскинул самострелы; затем прожужжал рой стальных шипов, зашуршали рукавицы, скользившие по твердым каучуковым стержням, тарколы подали сигнал, и новая смертоносная стая отправилась в полет. Шеренга тасситов походила теперь на гребень с обломанными зубцами; они падали, но не пытались стрелять, ибо лук бил не так далеко, как арбалет, и лучникам оставалось полагаться лишь на скорость своих ног, удачу и увертливость. Одиссарцы успели выстрелить трижды и зарядить самострелы для четвертого залпа, но тут Дженнак, следивший за расстоянием, снова вскинул свои клинки. Передний ряд поднялся, прикрывая стрелков щитами, и через миг тасситские стрелы ударили по их бронзовой оковке, по шлемам с алыми перьями, по шипастым наплечникам и наколенным пластинам. Кто-то из воинов вскрикнул, кто-то пробормотал проклятье, но арбалетчики продолжали стрелять, и через двадцать вздохов с кодаутами было покончено. Затем щиты отразили град бумерангов и метательных топориков, летевших уже от подножия лестницы, Дженнак зазвенел клинками, и во втором ряду, отложив метательное оружие, взялись за секиры.

Плотные толпы полуголых воинов хлынули вверх, к щитам, сверкающим бронзой, на острия клинков и копий, к живой стене, поверх которой реяли алые перья и грозили острыми клювами сокола.

– Недолго проживет койот под взглядом ягуара, – пробормотал Дженнак и пронзил горло первому тасситу.


* * *

Воистину грозен человек, закованный в панцирь, подпоясанный боевым поясом, прикрытый шлемом и наплечником, защищенный высокими сапогами и окованным бронзой щитом! Стоит он будто колонна из гранита; рука его – разящая молния, взгляд подобен огню, и ищет он, в кого вонзить стальные клыки, и слышит он лишь собственный голос, и голос твердит ему: убей! Убей, ибо так повелел вождь; убей, ибо ты обучен убийству; убей, ибо ты ненавидишь врага; убей, ибо меч убеждает надежней слов; убей, ибо тебя самого, в прочных доспехах, не всякий достанет клинком, и у многих ты успеешь отнять жизнь. Ты, защищенный металлом и кожей, несокрушимая скала, и будешь разить вечно!

Но доспех и шлем скрывают человеческое тело, столь ненадежное и уязвимое, трепещущее от ужаса в предчувствии боли и ран, страшащееся смерти, и лишь дух способен преодолеть этот ужас, соединив человека с доспехом его и клинком, связав их незримой нитью отваги и ярости. Порвется она, и воин погибнет до срока, убитый тем, чей дух сильней; не защитят его ни панцирь, ни оружие, ни приказ накома, ни помощь соратника. И потому воинский дух превыше всего – выше умения и опыта, смертоносней стрелы и копья, надежней крепких рук и быстрых ног.

Так учили в одиссарском войске, и так учили тасситов; и сейчас не одни лишь люди сошлись в бою, но и то невидимое, неощутимое, но реальное, что делает человека бойцом, определяет приверженность клану, вселяет веру в вождя и в идею, ради которой льется кровь. Тасситы верили, что где-то в древнем храме ждет их Книга Пророчеств, сулящая их племенам судьбу величественную, гордый путь владык; ради этой веры они повиновались вождям, шли за ними, сражались и умирали. Вера одиссарцев была столь же крепка и нерушима, только они полагали, что защищают от осквернения святое место, и что их наком сильней и умней, чем вожди врага: раз повелел он сражаться и защищать, то будет это исполнено в точности.

И они сражались; сражались и защищали, рубили и секли, кололи длинными копьями, били тяжкими топорами, резали клинками, сбрасывали тасситов вниз ударом боевого браслета или щита, и сами падали под вражескими ударами.

И умирали.

Медленно-медленно полз вверх сдвоенный строй одиссарских бойцов, и Дженнак, не забывая работать клинками, подсчитывал свои потери. На первый взгляд люди его казались одинаковыми в своих глухих шлемах и панцирях, но он узнавал каждого по характерным движениям, по манере размахиваться клинком или бить двузубым копьем, по упрямому наклону головы, по царапинам на доспехе, по числу перьев, развевавшихся над шлемом, по блеску темных или светлых глаз. Тут были бриты, хашинда, ротодайна и кентиога, но об отличиях меж ними он не думал; в этом бою все они являлись одиссарцами – и те, кто родился в Серанне, и те, кто увидел свет в Бритайе.

Они отступали, поднимаясь к террасе перед входом в храм, и на самом ее краю пал Уртшига. Он, как и Дженнак, бился без щита, обеими руками, секирой и кистенем; шипастый шар разил на шесть локтей, а тот, кому удавалось приблизиться к сеннамиту, умирал под ударом тяжелой секиры. Будь у Уртшиги еще пара рук, им тоже нашлось бы занятие: в сумке его побрякивали стальные метательные пластинки, а за плечом торчал посох. Но человеку дано лишь то, что дано; и Уртшига, успев расколоть тасситский череп, не успел прикрыться от летевшего в него ножа. Клинок был длиной в три ладони и брошен настоящим искусником, таким же, как покойный Ах-Кутум; угодил он в смотровую щель забрала и ударил Уртшигу в глаз или в переносицу – куда точно, Дженнак не разобрал. Но его телохранитель вдруг откинулся назад и рухнул на ступени – молча, без единого звука, ибо и в жизни был молчалив; и умер он мгновенно, быстрой смертью, как бы в награду за верность свою и служение.

– Да будет милостив к тебе Коатль, – пробормотал Дженнак. Яшмовый шарик под его сердцем нагрелся еще сильней и трепетал теперь в мерном пульсирующем ритме; стиснутый костью доспеха, он будто стремился вырваться на свободу. Оживает?.. – мелькнула мысль у Дженнака. Возможно… Ведь Че Чантар сказал, что придет к нему необходимое умение, придет с великой бедой или с великой радостью, с напряжением чувств, когда станут они словно упругая кожа на рокочущем барабане… И еще сказал, что каждый должен принять свой груз страданий и счастья. Счастья Дженнак не испытывал, но горя было через край, и знал он, что будет его еще больше.

Лестница была завалена мертвыми телами, как некогда валы Фираты, и на каждого погибшего одиссарца приходилось по десять-двенадцать тасситов. Не так много, но и не так мало, учитывая, что бились они с отанчами, храбрейшим из степных племен, где отроков вскармливали с ножа, где спали в обнимку с топором, а вместо шелков любви стелили кошму из волос убитых врагов. Теперь пятьсот отанчей отправились в Чак Мооль – как и лучники кодаутов, сраженные одиссарскими стрелами; их трупы устилали площадь, что тянулась к морю. Глядя на нее с вершины утеса, Дженнак заметил, что она наполняется людьми, мужчинами и женщинами, что скользили подобно теням вдоль высоких насыпей и обложенных камнем склонов, еще не решаясь выйти на середину. Их было много – сотни, если не тысячи, – и каждый держал палицу, пращу или иное оружие, из тех, что найдется в самом мирном хогане.

Сердце Дженнака преисполнилось надеждой. Кажется, Цолан не желал взирать с равнодушием и страхом на гибель его воинов, и миролюбие майя имело свои границы. Но что удалось бы им сделать? У их причалов покачивались боевые атлийские галеры, а «Хасс», могучий грозный «Хасс», уже пошел на дно… Впрочем, на галерах были лишь гребцы, да мореходы, да стрелки при громовых метателях, и ни единого солдата – ведь флот вез тасситское воинство, а не атлийское.

Рискнут ли атлы высадиться, коль их союзникам ударят в тыл? Пожалуй, не рискнут, решил Дженнак. Тридцатью метателями Цолан не сокрушишь, а гребцы в рукопашном бою стоят не больше горожан с их дубинками и веревочными пращами. Но тут он заметил, что цоланцы стали подбирать оружие своих погибших воинов и луки кодаутов, и что толпа становится все гуще, колыхаясь, как темное облако, между причалами и откосами холмов. Вдруг над одной из галер взметнулось пламя, раздался грохот, будто от взрыва огненного порошка, но дальнейшего он рассмотреть не успел – под натиском атакующих толп люди его отступили с террасы к входной арке.

Их оставалось семь или восемь десятков, и они все еще держали строй, бросив застрявшие в трупах копья и отбиваясь секирами и клинками. Место Уртшиги занял Амад, и теперь они с Ирассой, как два телохранителя, то прикрывали Дженнака щитами, то парировали назначенный ему удар, то рубили сами, один топором, другой – изогнутым острым мечом. Дженнак больше колол, чем рубил, посылая клинки в грудь и в горло тасситских воинов, и каждый его выпад завершался предсмертным хрипом: кровавый фонтанчик выплескивался из разинутого рта, глухо звенел о камень выпавший топорик, стеклянел взгляд, бледнело лицо… Сегодня он убил многих, столь многих, что будут они надежной опорой мосту из радуги, когда поведет он своих одиссарцев в Чак Мооль.

Но сейчас над ними еще простирались своды храма, темные, как грозовое небо. Огромный зал был сумрачным и прохладным, в стенах его таились ниши, кое-где разливался дрожащий свет жаровен и масляных ламп, ребристые опоры уходили вверх, завершаясь полукругом арок, державших всю чудовищную громаду верхних ярусов. Изваяния Кино Раа стояли посередине, шесть монументов, каждый в двадцать локтей; стояли на отшлифованных базальтовых кубах вполовину меньшей высоты. Проходы между их пьедесталами были довольно узки, и казалось, что Шестеро держат совет, возвратившись из дальних странствий; обращенные лицом друг к другу, они устремляли взоры вниз, на ступени, что вели в первую из пещер.

К этому каменному кольцу добралось человек тридцать. Остальные воины Дженнака, и молодые жрецы, и стражи святилища, и сказитель Амад Ахтам, сын Абед Дина, остались на залитой солнцем и кровью террасе, и у входа в храм, не имевший ни дверей, ни иной защиты, и на полу, на дороге, что вела от входного проема к собравшимся в круг богам. Сюда Дженнак принес Ирассу, с обломком дротика, торчавшим в животе; дротик засел глубоко, ушел под панцирь ядовитой змеей, и жизнь юноши таяла, как догоравшая на рассвете свеча. Но он не стонал и находился в сознании, лишь губы сделались белыми, а глаза потемнели. Похоже, тасситское острие пробило позвоночник, ибо Дженнаку чудилось, что ноги Ирассы безжизненны и болтаются, как два набитых песком мешка. Но руками он шевелил и даже пытался что-то сказать.

Тасситы отхлынули. Казалось, торжественный полумрак и величие храма устрашили их; хоть боги стояли спиной ко входу, но видели все – и кровь, и смерть, и творимое непотребство. Видели кучку защитников у своих ног, видели атакующие орды, видели трупы, лежавшие на камнях, и среди них – Амада Ахтама, певца, не допевшего песни свои, мечтателя, чей поиск мудрости и справедливости прервался смертью. Но, быть может, он обрел их в своем последнем бою? Мысль об этом утешала Дженнака, но яшмовый шар пульсировал все сильней, будто билось в груди у него два сердца, переполненных горем утрат и печалью вечной разлуки.

Опустив Ирассу на пол между лестницей и статуей Арсолана, он склонился к нему. Ирасса глядел на лик солнечного божества, величественный и немного грустный, а бог взирал на него с сожалением и скорбью, как бы говоря: потерпи, воин! Страдания и муки смерти преходящи, потерпи! Скоро ты будешь там, где нет ни битв, ни врагов, а один лишь покой да мосты из радуги и тропинки из лунного света. Потерпи!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю