332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Ахманов » Принц вечности » Текст книги (страница 21)
Принц вечности
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:03

Текст книги "Принц вечности"


Автор книги: Михаил Ахманов






сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Цоланский правитель привычным жестом воздел руки:

– Во имя Шестерых!

– Да будет с нами их милость, – пробормотал Дженнак, присоединяясь к дружному хору напротив.

– Светлорожденный тар Тегунче желает объявить волю своих владык. Вчера ее донесли барабаны, и я надеюсь, что пришедшие с запада вести были добрыми, – произнес халач-виник. – Храни нас боги от огня, потрясений земли, ураганов и болезней, а прежде всего – от войн!

– Согласен, достопочтенный, – сказал Тегунче и обратился лицом к Дженнаку. – Мой родич и повелитель Ах-Шират, третий в роду Коатля с этим именем, владыка Страны Дымящихся Гор, Простерший Руку над Храмом Вещих Камней, говорит: да! Его союзник Одо'ата, владыка Страны Степей, сын почившего Ко'ко'наты, Взысканного Судьбой, говорит: да! И желают они почтить премудрого Че Чантара, назвав договор его именем со всеми славными титулами, и записав в нем… – Тегунче поднял глаза к высоким сводам и заговорил нараспев, будто читая какую-то древнюю сагу: – Мы, властители Коатля и Арсоланы, Мейтассы и Одиссара, решили так: будет проложен рубеж в Восточных Землях, и пройдет он по реке Днапр, и морю Бумеранга, и Длинному морю, и морю Меча…

Дженнак сделал жест недоумения, и атлиец смолк.

– Вопрос? – Чичен-те зазвенел своими браслетами.

– Да. О каких морях идет речь? Длинное море я знаю, но остальные мне неизвестны.

Тегунче усмехнулся:

– Нельзя обозначить рубежи, мой сахем, не дав названий тому, что еще не названо. Вот мы и дали их, выбрав предметы, напоминающие формой те моря. Море, куда впадает Днапр, изогнуто подобно тасситскому бумерангу, а море, разделяющее Жаркую и Дальнюю Риканну, узкое, длинное и прямое, как тайонельский клинок. Ты с чем-нибудь не согласен, светлорожденный тар?

– Слишком воинственные названия, – пробормотал Дженнак – Ну, ладно! Пусть остаются такими. Но не хотелось бы мне услышать, как в тех морях свистят бумеранги и звенят клинки.

Тегунче снова усмехнулся, снисходительно и небрежно.

– Скорее ты услышишь, как рвутся громовые шары и гремят метатели… Ну, это будущие дела, светлый тар, а сейчас покончим с настоящим. Итак, имена новых морей были названы, о границах было сказано, и к этим словам добавятся такие: на восток от рубежа будет власть Коатля и Мейтассы, на запад – всех прочих эйпоннских Уделов и Великих Очагов. Ты согласен?

– Согласен. Дальше!

– Это все… пока все, – с поспешностью добавил Тегунче, увидев, как грозно сошлись брови Дженнака. – Прочитанный мной договор – лишь первый; он ясен, его можно выбить в камне, и с ним согласны все, и все готовы подвесить над ним свои знаки. Так сделаем же это! А потом придется отыскать столь же ясные слова для второго соглашения… – он покосился на мрачное лицо Оро'сихе, – для соглашения о Скрижали Пророчеств и ее поисках. Думаю, второе дело сложней первого… да, сложней, и не стоит нам готовить в одном котле горький и сладкий земляные плоды.

– Не стоит, – согласился Дженнак. – Будем готовить в разных котлах, но одновременно. И пока не поспеют оба блюда, я не сяду на ковер согласия!

Тегунче недовольно пожевал губами.

– Взываю к твоему благоразумию, сахем! Если мы сейчас дадим клятву и утвердим договор премудрого Чантара, то будет достаточно времени, чтобы разобраться с остальным. Сегодня, может, и закончим…

– Я благоразумен. И потому считаю, что подвешивать знаки и приносить клятвы нужно по обоим договорам сразу.

– Ты нам не доверяешь? – атлиец принял оскорбленный вид.

Дженнак рассмеялся:

– Ты призываешь меня к доверию или к благоразумию, светлорожденный? Эти понятия несовместимы… Ты хочешь сварить сегодня и горький, и сладкий плоды? Ну, так поведай мне что-нибудь насчет горького… Какими словами будет изложен сей договор? Ты их уже придумал? Или готов согласиться с тем, что скажу я? А я скажу так: четыре Книги входят в свод кинара, завещанный богами людям, и не должны они искать пятую – ибо, если бы желали боги, то включили бы ее в Чилам Баль еще на заре веков. И потому мы, владыки Коатля и Арсоланы, Мейтассы и Одиссара, утверждаем: не будет никто из нас искать Скрижаль Пророчеств, а будет ждать с терпением, когда явится она миру… – Дженнак расправил плечи и принял позу решения. – Ну, почтенные ир'т-шочи-та-балам, вы готовы подвесить свои символы над этими словами?

Лицо Тегунче помрачнело, и он вновь бросил осторожный взгляд на Оро'сихе. Не приходилось сомневаться, что родич Ах-Ширата подвесил бы хоть сотню знаков над сказанным, но союзники его не приложат к такому договору ни перышка, ни шерстинки, ни копыта от своих быков. Оба они сидели на своей половине ковра, белоснежно-серебристой, как крылья искупавшегося в утренних росах лебедя, и молчали; молчал и Тегунче на своей черной половине. Теперь, как казалось Дженнаку, он постиг смысл сего разделения: одни речи Тегунче были речами атлийцев и тасситов, другие же доносились лишь из Страны Дымящихся Гор.

Раз нет согласия меж союзниками, то нет и союза, подумал он. С другой стороны, вчера Оро'минга сказал, что оба повелителя не будут ловить дым над костром и туман Над водами… Оба! Значит, они пришли к единому решению, и Тегунче сейчас играет, подбрасывая слова, как стерженьки фасита, и надеясь поймать палочку попестрей… Ну, в таких играх Дженнак тоже не был новичком.

Атлийский посланец принял позу раздумья: спина чуть согнута, ладони лежат на коленях, голова опущена.

– Не будем торопиться, – произнес он. – Слова твои ясны, однако мы хотели бы обсудить их… обсудить каждое, и все вместе. Ты ведь знаешь, что горький плод готовят с осторожностью, иначе недолго и отравиться.

– Когда же твое варево поспеет? Я полагаю, не сегодня?

Тегунче задумчиво нахмурился.

– Нет, не сегодня… еще не сегодня, если ты настаиваешь на своих словах. Быть может, в День Пчелы?.. Или Камня либо Глины?

– Тогда и говорит будем в День Пчелы… Или Камня либо Глины. – Дженнак скопировал нарочито неуверенную интонацию Тегунче. – Я не спешу. Время идет, и с каждым днем Очаг Одисса становится сильнее. Уверен, что брат мой Джиллор уже послал накомов ко всем границам… уверен, что не забыл он отправить флот в Бритайю за моими воинами… Не поспеют они к месяцу Войны, придут в месяц Дележа Добычи! И мы ее поделим! – Глаза Дженнака грозно сверкнули. – Поделим! Так что я не спешу. Торопливый койот бегает с пустым брюхом.

– Однако… – начал встревоженный Тегунче, но тут Оро'минга прервал его, вскочив и сделав жест угрозы.

– Я знаю, почему ты не спешишь! Знаю, плевок Одисса! Бычье дерьмо! Холощеный тапир! Крыса из сераннских болот!

– Харра! – взревели тасситские воины за спиной Оро'минга. Тегунче поджал губы, Чичен-те побледнел и заворочался, пытаясь что-то сказать и звеня своими браслетами, и даже Кутум-Тиа с неодобрением покачал головой. Но Оро'сихе, отец Оро'минги, оставался спокойным и глядел в пол с прежней мрачностью.

Дженнак поднял руку в знак того, что хочет говорить:

– Думаешь, желаю я укрыться за переговорами? Думаешь, боюсь встречи с тобой? – Он сделал паузу, глядя в искаженное гневом лицо Оро'минги. – Так пусть слышат все: на завтрашний день, День Керравао, я слагаю полномочия посланца! Завтра я лишь Дженнак, светлорожденный из Дома Одисса, и белые перья вождя сменю я алым воинским убором! Хайя! Я сказал!

Чичен-те но-Ханома Цевара приподнялся с подушки, отирая пот с высокого плоского лба.

– Помилуйте, ир'т-шочи-та-балам! Перед вами символ мира! Здесь место совета, а не ссор! Священное место! В дни предков моих звучали здесь мудрые речи, звучали резкие слова, случались и споры, но никогда в этих стенах не слышали оскорблений!

– Что поделаешь, достопочтенный, – сказал Дженнак, – времена меняются, и вместо мудрых слов слышим мы боевой тасситский клич, а споры превратились в брань и пустую болтовню. Да, времена меняются! Но кое-что остается неизменным: кровь и жизнь, которыми платят за поношение. – Он снял свой убор из белых перьев, скрепленных серебряным соколом, и повернулся к Оро'сихе: – Боюсь, светлый тар, в День Пчелы нас будет меньше. Не слишком ли просторным окажется твой ковер?

– Все в руках Шестерых, – вымолвил посланец Одо'аты, встал и направился к выходу. Тегунче и Кутум-Тиа шли за ним, дальше шагали их воины, цоланский правитель со своими людьми, а также Ирасса, Уртшига и Амад. Певец обернулся, посмотрел на две высокие фигуры в пространстве между колонн и что-то беззвучно зашептал – похоже, первые строки нового сказания. О великом цоланском храме, о совете светло-рожденных, о благородном Дженнаке и тасситском воителе, бросившем ему вызов… Но эта история еще не имела конца.

Зал Сорока Колонн опустел; все оставили его, понимая, что двум соперникам есть что сказать друг другу. Оро'минга небрежно потянулся; могучие мышцы заиграли на его смуглых руках, заплясали свисавшие с плеч бычьи хвосты, дрогнуло ожерелье с фигуркой ворона из темного дерева на белой шерстяной перевязи. Дженнак ждал молча, прижимая к бедру свой соколиный убор.

– Топоры? – наконец произнес тассит.

– Пусть будут топоры.

– У тебя есть свой?

– Нет.

Оро'минга презрительно хмыкнул:

– Пришлю тебе вечером… На бедность!

– Надеюсь, не с надломанной рукоятью? – отпарировал Дженнак.

– Рукоять из вашего одиссарского дуба. Скоро он будет нашим!

– Когда быки станут нестись черепашьими яйцами.

Тассит вздернул голову, но, видно, догадался, что в словесном поединке ему не победить.

– Время – на восходе солнца? – пробормотал он. – Как договаривались, до утренней трапезы?

– Да. Но не ближе пятидесяти полетов стрелы от города. Согласно слову халач-виника. Он наш хозяин.

– Эта плосколобая мокрица? Да скоро мы его…

– Он наш хозяин, – со значением повторил Дженнак. – А мы его гости.

– Ну, пусть так… – Оро'минга пожал плечами. – Я возьму своих быков и могу уехать хоть до гор Коатля.

– А я возьму колесницу.

– Колесницу? Зачем?

– Чтобы не тащить твой труп на спине.

На губах Оро'минги промелькнула кривая усмешка.

– Ты и впрямь считаешь себя неуязвимым?

– До сей поры боги меня хранили. От людей и демонов, от ран и болезней, и от поражений.

– Что ж, хорошо… Я убью тебя, и вся твоя слава будет моей. Ну, так где встретимся? На закат солнца, в лесу, есть отличный холм… И за маисовыми полями, в тростниках, что на юго-западе, тоже неплохо… А если отправиться прямиком на юг, то около дороги найдется ручей с травянистыми берегами, ровными, как ковер… Выбирай!

Холмы и овраги, тростники да речные долины, подумал Дженнак; юг и юго-запад от Цолана, непролазные дебри за узким поясом маисовых полей, две-три дороги, что тянутся к ближайшим городам, редкие охотничьи тропы, юкатские джунгли, столь же болотистые, жаркие и глухие, как леса Р'Рарды… А почему не залив, над которым гуляют свежие ветры? Не бухта с песчаной отмелью? Не морской берег?

Потому, что с берега видно море, сказал он самому себе. Море, и плывущие в нем корабли, и купеческие парусники, и лодки рыбаков, и галеры с метателями… тридцать галер из Кинапе! Выходит, не зря собирался тассит увести его с побережья – хоть в лес, хоть в холмы, хоть в тростники!

Глаза Дженнака блеснули, плечи расправились.

– Будем биться на Прибрежной дороге, к западу от городских стен. Я возьму воина, и ты возьми; один из них тоже умрет, ибо встретимся мы как на обряде испытания кровью, двое на двое: светлорожденные – с топорами, а наши бойцы – с любым оружием, кроме дротиков и самострелов.

– Двое на двое? Как в ритуальном поединке? Согласен! Но Прибрежная дорога не годится; я вырос в степи и не люблю морских берегов.

– А я не люблю топор, и предпочитаю свежий морской ветерок. Чего ты хочешь, ворон? Выбрать и место, и оружие?

Тассит нахмурился, но промолчал.

– Скажи, – Дженнак вытянул руку, и белые перья его убора коснулись плеча Оро'минги, – скажи, почему затеял ссору со мной? С посланцем, пришедшим на совет, сидящим под символом перемирия? Почему, оскорбив меня, бросил вызов? Отчего не хранишь свою сетанну? Хочешь отомстить за брата? Но он пал в честном бою, и за победу над ним я заплатил дорогой ценой… А сейчас мы не воюем, и хоть мы не братья, но родичи, ты и я; ведь кровь светлорожденных так перемешалась, что ни одному аххалю не исчислить, чего в тебе больше, от Одисса, от Мейтассы или от иных богов. Это не мешает нам сражаться в дни войны, но сдерживает от деяний недостойных – таких, как подлое убийство или поединок с тем, кто возвещает мир.

Оро'минга насупился еще сильней, упрямо стиснул кулаки и сжал челюсти; его красивое лицо вдруг стало походить на маску Тескатлимаги, древнего бога-ягуара.

– Я бросил вызов не посланцу, – произнес он, – и я не собираюсь мстить за брата – он сражался, он был слабей тебя, и он погиб. Причина иная… Помнишь ли наш разговор о пруде, отражавшем сперва мои черты, а потом твои? Так знай, я вызвал светлорожденного Дженнака, посягнувшего на мой водоем!

– Глупая причина. Придумай что-нибудь получше.

– Придумаю. И скажу… скажу, любуясь, как меркнут твои глаза! Там, на Прибрежной дороге, где веет свежий морской ветерок!

Оро'минга резко повернулся и вышел, оставив Дженнака в одиночестве, среди гранитных колонн, светильников и ковров. Два ковра, цветов Сеннама и Тайонела, оттенков Одисса и Арсолана, казались самыми обычными, напоминая о желтизне песков, об алых зорях, о свежей зелени и необъятной морской синеве; третий, черно-белый, был словно грань между жизнью и смертью. Дженнак долго разглядывал его, размышляя о всяческих знаках и символах: о Храме Вещих Камней, что являлся символом веры и единения Эйпонны; о Книгах Чилам Баль, что крепили эту веру; об оттенках, избранных каждым из богов и отражавших их сущность; и о своей яшмовой сфере, способной открыть утаенное за частоколом слов. Мысленно он одарил ею Оро'мингу и подумал, что тассит не так уж прост, что за тщеславием и упрямством могут скрываться хитросплетения расчетов, и собственных Оро'минги, и тех, что сотканы Оро'сихе и Тегунче.

Зачем его сюда привезли?.. – мелькнула мысль. Зачем усадили на ковер переговоров, где место лишь опытным и мудрым? Зачем он тут, тридцатилетний воин, первый боец Мейтассы? Чтобы встретить другого бойца, героя легенд, победителя демонов и океанских пространств, столп Дома Одисса, о коем сложены легенды?

Некоторое время Дженнак размышлял об этом, но вскоре веки его сомкнулись, и черная тасситская половинка ковра обратилась шелковым занавесом Чак Мооль. На фоне его, как бывало не раз, мелькали знакомые лица – ахау Джеданны, умерших братьев, Унгир-Брена, О'Каймора и иных людей; потом он узрел милые черты чакчан, своей ночной пчелки, – она улыбнулась ему, нахмурилась, сделала строгие глаза, свела брови и покачала головой, будто призывая к осторожности. Губы ее дрогнули, зашевелились, и Дженнак прочитал: кто убережет от предательства?

Ты!.. – хотел он крикнуть. – Ты!.. Но Вианна уже исчезла, а вместо нее, в разрыве черного занавеса, возникли зеленый берег, синее море и множество кораблей, целый флот, плывущий прямо к нему. Это видение было кратким, очень кратким, но Дженнак заметил блеск метателей, тысячи взмывших над водою весел, палубы, переполненные людьми, какие-то плотные связки – стрелы?.. дротики?.. – уложенные вдоль бортов. Еще ему показалось, что час был ранний и солнце восходило за его спиной; значит, корабли шли с запада на восток.

Из Кинапе в Цолан! Из Коатля в Юкату!

Скрипнув зубами, он прошептал:

– Кто убережет от предательства?

Потом быстро направился к выходу, пересек двор, не замечая улыбок прелестной Ице, махавшей смуглой ручкой с террасы, бросил взгляд на солнечный диск, прикинул, что до Вечернего Песнопения осталось полкольца, и нырнул в полумрак и прохладу хогана. Все его люди были здесь собравшись тесным кружком у лестницы: сказитель что-то наигрывал, лаская лютню быстрыми пальцами, сеннамит перебрасывал с ладони на ладонь кривой майясский нож, а Ирасса с заметным отвращением принюхивался к кувшину с местным пивом, которое в Цолане готовили не из проса, а из пальмовой коры и мякоти кактуса.

Дженнак остановился перед ними и сказал:

– Завтра на рассвете я бьюсь с Оро'мингой, сыном Оро'сихе. Ты, Ирасса, пойдешь со мной. Там найдется тасситский воин и для тебя.

Молодой телохранитель хищно оскалился и отодвинул кувшин, а Уртшига, не прекращая свою игру с ножом, буркнул:

– Я тоже пойду с тобой. Куда ты, туда и я. Отец Грхаб и брат Хрирд не велели оставлять тебя без присмотра.

– Пойдешь, – успокоил его Дженнак, – но не сразу. Как настанет ночь, пойдешь к нашему кораблю и передашь Пакити, чтобы слушал с рассветом барабан. Будет одно слово, и прилетит оно издалека, за пятьдесят полетов стрелы; и пусть Пакити и все сигнальщики на борту слушают ушами псов. Ясно?

Уртшига кивнул. Нож метался в его руках.

– А слово будет таким: Джеданна! Имя отца моего, ушедшего в Чак Мооль. И как Пакити его услышит, должен он послать на берег три тарколы воинов, и ты, Уртшига, поведешь их к Великому Храму; я же буду ждать вас там на ступенях. А Пакити пусть выходит в море и встретит там галеры из Кинапе: на каждой два метателя, сотня гребцов и две сотни тасситских воинов. Пусть Пакити не шлет им сигнала ни барабаном, ни горном, а сразу начинает стрелять; и пусть не жалеет он «Хасс» и не думает, что выйдет живым из того боя. Галер – тридцать, и я желаю, чтобы половина до цоланских причалов не дошла. Ты понял, Уртшига?

Сеннамит снова кивнул. Майясский клинок теперь стремительно вертелся вокруг его запястья.

– И еще скажи Пакити и всем, кто будет биться на палубах «Хасса», что я, Дженнак, сын Джеданны, желаю им легких путей в Великую Пустоту. Пусть идут они туда мостом из радуги, тропою лунного света, лестницей из утренней зари!

– Ай-ят! – откликнулись Ирасса и Уртшига, а лютня сказителя вдруг исторгла тревожный и грозный аккорд.

– И это все, что ты должен сделать, Уртшига; а потом придешь к храму, чтобы умереть рядом со мной. Ирасса… – Дженнак повернулся к юноше, положил ладонь на его светлый затылок. – Ты пойдешь сейчас в стоила, скажешь, чтобы приготовили самую легкую и быструю колесницу, выбрали самых лучших быков…

– Прости, мой лорд, я с быками лучше управляюсь, когда они поджарены на вертеле. А вот видел в стойлах хозяина нашего Чучуна-Тюна двух лошадей иберской породы, рыжих, с красными гривами… Почему бы нам их не оседлать?

– Лошадей? – Дженнак был поражен. Выходит, и древний Цолан уже обзавелся лошадьми! Подарок судьбы, не иначе: промчаться рыжим вихрем по Прибрежной дороге, а оттуда – к храму…

Он взъерошил волосы Ирассы.

– Раз есть лошади, давай лошадей! Но пусть их запрягут в колесницу, ибо поедем мы с грузом. Во-первых, наши доспехи; с Оро'мингой и его бойцом мы будем сражаться нагими, но у храма надо иметь все, что защищает и разит… Соберешь и положишь в колесницу! Ну, а во-вторых, сигнальный барабан… Он займет много места.

– Барабан! – Ирасса в восторге хлопнул себя по бедрам. – Где мы возьмем барабан, мой лорд? Съездить за ним к Пакити?

– Не надо. Здесь, на дворцовой сигнальной вышке, есть вот такой… – Дженнак приставил ладонь к поясу. – Возьмешь его, и тоже в колесницу!

– Может, и сигнальщиков прихватить? Крепкие парни, но я справлюсь, если прикажешь!

– Сигнальщиков не надо, а колотушки не забудь. Иди! Все сделай быстро, нам надо еще поесть и поспать.

Ирасса змеей выскользнул из хогана; быстрые ноги протопотали по двору, потом голос его раздался у лестницы, охраняемой стражами, и все стихло. Стойла ездовых животных находились с западной стороны холма, как раз на развилке Храмовой и Прибрежной дорог; Дженнак туда не заглядывал, но Ирасса был частым гостем – видно, ходил любоваться лошадьми. Лошади ему нравились не меньше, чем самому Дженнаку, и это было одной из многих привычек, объединявших их и порождавших близость. Впервые Дженнак подумал, что мог бы иметь сына, такого, как Ирасса, или старше, и что его сыновья – те, которых носили Чали и, быть может, Чолла, – никогда не встретятся с ним, не встанут рядом в бою, не прикроют спину, не поплывут на его кораблях на край света, к новым неведомым землям. На миг печаль охватила его; завтра все должно было кончиться, завершиться побоищем на ступенях храма, и мысль эта казалась нелепой и противоестественной. Но такова жизнь, обманчивый дар судьбы; бывает, рвется она внезапно, сменяясь холодом Чак Мооль, и даже боги не властны над предначертанным.

Или все-таки властны?.. Ведь послали они видение – воздушный корабль над бескрайними лесами и эту женщину с неуловимо-знакомым и милым лицом… Значит, удастся отстоять святилище? – промелькнула мысль. Отстоять и не погибнуть? Но как? Сто пятьдесят бойцов не защитят храм от многотысячной орды…

Голос Амада Ахтама, сына Абед Дина, прервал его размышления.

– Что делать мне, светлый господин? – спрашивал сказитель. – Какие ты дашь повеленья? Что поручишь своему певцу?

Дженнак улыбнулся, чувствуя, как покидает его смертная тоска.

– Жить долго и допеть все свои песни, – сказал он. – А сейчас отправляйся к хозяину нашему Чичен-те, разбуди его и передай – он хорошо понимает одиссарский – что утром в гавани Цолана будет битва, и что воины его должны сражаться, а не сидеть на вершинах насыпей. Еще скажи, что я свое слово помню и, пока жив, стану оборонять святилище. А если он захочет встретиться со мной, объясни, что светлый тар лег спать, ибо день завтра будет нелегким.

– Я все скажу, господин. А что потом?

– Потом оставайся здесь, во дворце Чичен-те, а когда все закончится, плыви в Одиссар, к брату моему Джиллору, со словом почтения и любви. Да будет он тверд и силен, как сокол, обороняющий свое гнездо!

Амад нахмурился и потер свой орлиный нос.

– Прости непокорство, мой повелитель, но я исполню лишь первое, а что до второго, тут положимся на судьбу и Светозарного Митраэля. Не стану сидеть я в этом дворце и не буду складывать песен, когда ты идешь в сражение. В бой ради справедливости! Бог явился ко мне и сказал: нарушить обет – грех, и поднять оружие – грех; и много я думал об этом и над твоими словами тоже. И сейчас полагаю так: не сдержавший клятву и проливший кровь равно виновны, но равнодушный и трусливый виновен еще более. Такого греха я не совершу!

– Хорошо, – сказал Дженнак. – Поступай, как знаешь, а сейчас иди к халач-винику.

Сказитель поднялся и шагнул было к входной арке, но тут под сводом ее возник темный силуэт – полунагой тасситский воин в шерстяных штанах и сапогах из бычьей кожи, с протянутыми руками и топориком, лежавшим в них. Он нес это оружие словно великую драгоценность, и топор того стоил: хищное вытянутое лезвие искрилось серебром, рукоять отливала благородным розовым оттенком дуба, посередине нее блестели резные украшения из кости, а над ними широким птичьим крылом топорщился веер ровных тугих орлиных перьев.

Тассит остановился у порога; лицо его и плечи тонули в тенях, но лезвие ярко сверкало в левой ладони, а костяная накладка блестела в правой.

– Возьми! – приказал Амаду Дженнак.

Сказитель принял оружие, взвесил в руке, погладил холодную сталь обуха; губы его дрогнули.

– Похож на боевой топорик бихара… Долго же я не касался его!

Степной воин молча исчез, растаяв, будто вечерняя тень; лишь едкий запах бычьих кож и блеск топора напоминали о нем.

– Наточить? – спросил Уртшига, откладывая нож и поднимаясь.

Дженнак, взяв топорик у сказителя, проверил кромку и покачал головой – она была тоньше шерстинки на беличьем хвосте. Степняки на совесть острили свое оружие камнем, и мелким песком, и шершавой кожей. Их топоры могли пробить череп медведя и рассечь невесомый шелковый шарф, упавший на лезвие.

Подумав об этом, Дженнак сунул топорик за пояс и поднялся к себе, на второй этаж, в комнату, где висел спальный гамак, стояли жаровни, свечи в каменных подсвечниках и три сундука, с доспехами, оружием и одеждой. На одном из них поблескивал ларец; открыв его, он выложил пергаментные свитки с записями, овальную змеиную чешуйку, чашу из драгоценной голубой раковины, бирюзовые браслеты и боевые кольца с шипами, принадлежавшие некогда наставнику Грхабу. Наконец его пальцы нащупали гладкую шелковистую ткань, и слабый медвяный аромат коснулся ноздрей.

Шилак Виа! Он по-прежнему пах травами с одиссарских лугов и ее кожей, хоть тридцать лет хранился в этом ларце. Чудо? Разумеется, чудо; крохотное чудо, стоившее всей магии кентиога, всего искусства майясских колдунов, всех знаний жреческого сословия…

Дженнак достал белоснежную ткань, коснулся ее щекой и замер; лицо Вианны плыло перед ним, темные локоны струились тайонельским водопадом, на губах цвела улыбка, глаза сияли, будто чакчан дарила ему безмолвный привет, то ли ободряя перед битвой, то ли обещая, что и на этот раз спасет его, окутав надежным панцирем своей любви. Он простоял так тридцать вздохов; затем, туго скрутив шилак, спрятал его в сумку, рядом с яшмовой сферой, снял пояс, сбросил одежды и устроился в своем гамаке.

Вианна снова улыбнулась ему, и Дженнак прошептал:

– Кто будет стеречь твой сон? Кто шепнет слова любви?

Никто, сказал он себе, теперь никто. Никто и никогда?

Но эта мысль оборвалась, не успев завершиться. Дженнак, сын Джеданны, великий воитель, потомок Одисса, спал; и витали над ним белый сокол победы и черный ворон утрат.


* * *

Тасситский топорик – коварное оружие и требует особого искусства, и от того, кто бьется с ним, и от того, кто не желает закончить век свой под жалящим ударом. Этот топор совсем не похож на атлийскую секиру с четырьмя лезвиями или на сеннамитскую с крюком; у него небольшое лезвие, величиной с ладонь и вытянутое наподобие ладони, а рукоять деревянная, хоть и прочная, но не толстая и без оковки. Мнится, боец с клинком враз перерубит ее, а потом и голову снесет врагу, но это лишь иллюзия: коль сражается он с настоящим умельцем, то клинок его встретит звонкую сталь и разобьется об обух либо затупится о край лезвия. А затем получит он удар в висок, или в горло, или по колену или локтю, и тут уж останется одно: уповать, что дорога в Чак Мооль будет не слишком долгой и не самой мучительной. Тасситский топорик не наносит страшных ран, и нельзя им раскроить противника от плеча до паха – ну так что с того? Клюнет в череп – ни клинок, ни копье не защитят!

Правда, панцирного воина этим легким топором не одолеешь: либо лезвие застрянет в доспехах, либо от сильного удара сломается рукоять. Но в поединках бьются без панцирей, без щитов и шлемов, без шипастых наплечников, без сапог, прикрывающих голени и бедра; только пара сандалий, шилак вокруг пояса, браслеты на запястьях да меч либо топор. Ирасса, само собой, выбрал меч, и Дженнак приказал ему не размахивать клинком и не щербить лезвие о топор противника-тассита, а колоть. Колоть лучше всего в живот или под ребра, потому что топором такой удар не отобьешь – все-таки рукоять у него деревянная, а железо с одного конца. Выходит, коль ударить снизу, получится либо зарубка на рукояти, либо дырка в животе; и если затем не спешить и подождать, что-то сломается: или рукоятка, или сам человек.

Ирасса все исполнил в точности. Имелись у него недостатки – и длинный язык, и некое легкомыслие в любовных делах, и пристрастие к спорам и грубоватым шуткам – но в вещах серьезных можно было на него положиться. Он, стоявший между двумя мирами, меж Одиссаром и Бритайей, унаследовал от них все лучшее: боевой дух и быстрый разум отца-хашинда, и неторопливую основательность матери-бритки. Ни рыба, ни мясо, как говорили в Лондахе, полукровка: кожа светлая, глаз серый, а борода растет плохо. Но сражаются не бородой.

И хоть бился с Ирассой опытный воин, крепкий, как бык, и быстрый, словно лесная кошка, покрытый шрамами (все – на плечах и груди, и ни единого на спине), телохранитель Дженнака свалил его едва ли не за сотню вздохов. Выждал, когда противник нацелится ему в висок, уклонился, пал на колено, перебросил клинок из правой руки в левую и послал его прямиком тасситу в печень. Да с такой мощью, что лезвие на три пальца вышло из спины, а тассита развернуло, и ответный выпад его поразил лишь груду песка. Ранение было, конечно, смертельным, но с подобными ранами живут и страдают не один день, так что Ирасса нанес последний удар милосердия, вытер клинок о набедренную повязку, отошел к пальмам и стоявшей под ними колеснице и уселся рядом с лошадьми, дожидаясь, чем кончится бой.

Скорая его победа не означала ничего. Бой сегодня шел по правилам поединков совершеннолетия, и если бы Дженнак проиграл, то Ирассе пришлось бы подставить шею под топор. Таким был обычай светлорожденных: в двадцать лет встречались юноши Великих Очагов друг с другом, а рядом с ними бились их наставники в воинском искусстве, и побеждали вдвоем либо вдвоем отправлялись в Великую Пустоту. Выживал сильнейший из бойцов, а с ним и его учитель, и это было справедливо – ведь жизни достоин лишь тот наставник, кто воспитал настоящего воина. Так было записано в Кодексе Чести, и еще там говорилось, что лишь испытанный кровью и ужасом небытия может властвовать над людьми и землями, и что победа в первом поединке – первый шаг по пути сетанны. Когда-то Дженнак сделал его на золотых песках Ринкаса, вместе с учителем своим, суровым Грхабом; и на память о том дне осталась у него отметина от клинка Эйчида Тайонельского, единственный шрам за тридцать долгих лет. Новых не прибавилось – Грхаб учил хорошо! Бил и учил, мучил и учил, ругал и учил, и повторял: в мирных делах будь одиссарцем, а подняв оружие, стань сеннамитом! Стань таким, о коих говорят: где закопаны кости его, там споткнется враг, и топор его покроет ржавчина, и на копье выступит кровь!

Теперь кости Грхаба лежали под насыпью лондахского дворца, но голос его звучал в ушах Дженнака с удвоенной силой – ведь был он сейчас не только светлорожденным, вступившим в поединок, но и учителем. Учитель же больше тревожится за ученика, чем за себя; а если не так, то он не истинный учитель. И когда рухнул тассит под ударом Ирассы, показалось Дженнаку, что рухнула с плеч его гора, а то и целый горный хребет. Впервые он огляделся, и посмотрел на Оро'мингу пристальней, и перестал косить глазом то налево, то направо – туда, где бился его телохранитель и ученик. Первый Гимн Прощания был уже спет; оставалось допеть второй.

Песнопение это напоминало Дженнаку отзвучавшее много лет назад, когда клинки его скрестились с мечами Эйчида. Как и в тот раз, шуршал под ногами песок, и солнце жгло обнаженную спину; как и в тот раз, сверкали сапфиром морские волны и шептали о чем-то, вылизывая берег синими влажными языками; как и в тот раз, холодил виски ветер, и трепал волосы, и пел, и насвистывал, и гудел в вышине. Но кое-что изменилось: вместо скал и стен хайанского дворца лежал на севере пустынный тракт, и вел он не к столице Одиссара, а к майясскому городу Цолан, и ждали там Дженнака не покой и отдых, а новая битва и смерть. Имелись и другие перемены: Вианна, его чакчан, была мертва, а вслед за ней ушли в Великую Пустоту и отец его Джеданна, и мудрый Унгир-Брен, и тидам О'Каймор, и брат Джакарра, и другой брат, завистливый Фарасса… Многие ушли; и в скором времени Оро'минга присоединится к ним и побредет во тьму и холод Чак Мооль.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю