Текст книги "Меч над пропастью"

Автор книги: Михаил Ахманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Здесь росли деревья и трава, – буркнул проводник, озираясь. – Ничего нет. Сожрали Шест, сожрали траву… Отродья Каммы! Чтоб опустели ваши котлы! Чтоб передохли ваши самки! Чтоб…

Он еще шептал проклятия, когда дорога вильнула, огибая утес с раздвоенной вершиной. Место казалось обитаемым, по крайней мере в прошлом: по склону утеса шла широкая тропа, выходившая к отверстиям пещер, а внизу темнели угли старых кострищ, стояла печь для выплавки меди и громоздилась изрядная куча мусора, кости, клочья шкур и кожи, обломки кремня, мелкие ветви и прутья – все, что накапливается годами у человеческого жилья. Поодаль виднелась полуразрушенная стена, сложенная из крупных камней, – видимо, там держали яххов.

– Мой Шест, – угрюмо молвил Дхот-Тампа.

– Здесь есть вода? – поинтересовался Тревельян.

– Источник в пещере. Мало воды, но нам и яххам хватало. Когда не хватало, резали лишних самок и щенков.

Дхот произнес это спокойно, будто речь шла о обыденном деле. Губы Тревельяна сжались. Сглотнув застрявший в горле ком, он напомнил себе, что Дхот, в сущности, ничем не отличается от Киречи-Бу, Кадранги, Птиса и прочих бывших и нынешних его спутников. То есть разница, конечно, имелась, но не на уровне гастрономических пристрастий.

Караван обогнул скалу. За ней ущелье сужалось, его стены выглядели более крутыми и обрывистыми, и на них, на недоступной высоте, прилепились мелкие кустики таша. Стало мрачнее и темнее; вершины утесов стиснули полоску желтовато-серого неба, и чудилось, что они вот-вот сомкнутся, окончательно отрезав свет. Разговоры за спиной Тревельяна смолкли. Теперь слышались только звон колокольцев, скрип тележных колес да шорох поступи яххов. Внезапно Тентачи ударил в свой барабан и завопил пронзительным голосом:

 
Небо над ущельем – полоса,
Не видно сыновей Баахи,
Мрак подступает к скакунам,
Камнем ложится на печень.
 

– Я ее вырву, крысиное семя! – пообещал Кадранга. – Вырву, если не захлопнешь пасть!

– В священном месте нужно ехать тихо, – добавил Птис. – Здесь владения Хатта. Нельзя его гневить.

– Хатт бросает камни и трясет землю… – шепнул воин по имени Тойла-Ац.

– Если он шевельнется, скалы рухнут на нас, – поддержал его приятель, которого звали Иддин.

Женщины, ехавшие в повозке, взвыли. Боятся, все боятся, понял Тревельян и окинул свой отряд суровым взором.

– Вы, глупцы, помет шелудивого яхха! Тут до нас прошло столько воинов, сколько песчинок в пустыне! И ничего плохого с ними не случилось!

– С теми воинами был великий вождь, Брат Двух Солнц, – тихо произнес Тойла-Ац.

– А с вами – я, великий ппаа! Меня слушают Гхарр и Хатт, Пен и Потика! Вперед, и поживее!

Ударив пятками в бока скакуна, Ивар догнал Дхот-Тампу. Тот не испытывал страха – видно, был привычен к горам и теснинам.

Вид ущелья изменился, склоны прорезало множество трещин, мелких, крупных и таких больших, что удалось бы проехать всаднику, а иногда – втиснуться телеге. Разломы, загроможденные грудами рухнувших сверху камней, показались Тревельяну свежими. Он мог бы выяснить это точнее, использовав датчики трафора, но заниматься чародейством на виду у спутников не хотелось.

Он повернулся к Дхоту.

– Часто ли здесь трясется земля?

– Раз в две-три луны. Трескаются скалы, сыпятся камни… Мы, Живущие В Ущельях, этого не боялись. У нас мир с Хаттом. Мы дарили ему мясо всех чужаков, пойманных в степи, а он давал нам ти'нур. Не очень много, но нам хватало.

«Ти'нур – медь… Видимо, тут есть месторождение», – подумал Ивар, кивая. Эта область, удаленная от вулканов Поднебесного Хребта, была в сейсмическом отношении одной из самых спокойных. Волны землетрясений докатывались сюда слабым отзвуком, способным сотрясти скалу и сбросить несколько каменных глыб. Всего лишь шалости Хатта! Но одна из них открыла проход к Спящей Воде.

– Здесь я бежал от врагов. – Дхот вытянул длинную руку. – Вижу, путь теперь расчищен, но тогда было много камней. На яххе не проедешь, а без яхха меня не догнать. Мечущие бросают камни, но бегать по камням не умеют.

Слева и снизу в скальной стене открылся широкий пролом. Наезженная дорога сворачивала к нему, спускаясь на пять-шесть метров и пропадая в глубоком бархатном мраке. Скудный свет, царивший на поверхности, делал темноту в пещере почти осязаемой, подобной пластине угля.

Тревельян велел остановиться и зажечь факелы. Вход в пещеру был достаточно высок и широк, чтобы могла проехать телега, запряженная парой рогатых скакунов. С пылающим факелом в руке он спустился в подземелье вслед за Дхотом и осмотрел поверхность стен. Над ними потрудилась вода – камень выглядел сглаженным, будто отшлифованным, и в то же время бугристым и неровным. Очевидно, то было русло подземного потока, точившего скалы сотни тысяч или миллионы лет и исчезнувшего в глубокой древности – сейчас тут не нашлось ни капли влаги. Пробитый водами ход тянулся вниз, в вязкую непроглядную тьму, и казался дорогой в преисподнюю. Похоже, грешники прошли здесь толпами – всюду валялись сгоревшие факелы, комья навоза, обрывки веревок и прочий сор.

Вернувшись к пролому, Ивар окликнул спутников и велел заезжать. Полдюжины огней осветили подземелье, и шас-га, разглядев оставленный воинством след, успокоились; несомненно, им предстояло идти по дороге, проложенной великим вождем. Птис принялся творить заклятия, какие были ему известны, Тентачи затянул Долгую Песнь, что прославляла Брата Двух Солнц, но Дхот, яростно оскалившись, ткнул битсу-акка рукоятью факела.

– Ждать здесь, – распорядился Тревельян. – Я посмотрю, что там впереди. Ты, Дхот, со мной. Едем!

Долго ехать им не пришлось – через сотню или чуть больше метров сухое русло расширилось, став просторным гротом, и в его стене возникло неяркое свечение. «Промоина, – подумал Ивар; – течение размыло непрочную породу, соединив две полости: эту, в которой бушевал поток, и ту, вторую, где находится источник света».

Подняв факел, он двинулся к этой дыре, осмотрел ее, заметил след отбойника и молота и догадался, что проход недавно расширили – так, чтобы можно было проехать верхом, не склоняя головы. Его скакун сделал несколько шагов, и Ивар, задохнувшись от волнения, очутился в идеально круглом зале, среди светившихся стен, под высоким гладким куполом.

Достижение галактической гегемонии мирным путем гораздо более предпочтительный вариант, чем вооруженная борьба. Фактически это означает, что раса, надежно защитившись от внешней агрессии, распространяет свое влияние через научные, культурные, дипломатические и торговые контакты, охватывая все более крупный пространственный ареал. Если подобные контакты могут доказать превосходство упомянутой выше расы, уникальность предлагаемых ею культурных ценностей, изделий и технологических решений, ее способность воздействовать в положительном смысле на прогресс других галактических народов, то такая раса неизбежно признается гегемоном. Ее крах – например, в результате межзвездной войны – никому не выгоден; она переходит в разряд «табу», становится «неприкасаемой» и правит не силой оружия, а на основе преобладания в интеллектуальной сфере и наличия партнеров, заинтересованных в контактах с ней. Если рассмотреть деятельность ФРИК под этим углом зрения, неизбежен вывод: прогрессируемые культуры со временем превратятся в союзников Земли, обеспечив ей локальную гегемонию в весьма значительном секторе пространства. Процесс перерастания этой гегемонии в общегалактическую кажется вполне естественным – тем более если вспомнить о наших прошлых победоносных войнах с бино фаата, дроми, кни'лина и хапторами. Ибо гуманные акции и мирное влияние на внеземные сообщества и культуры возможны лишь после эпохи противоборства, доказавшей жизнеспособность расы. Говоря иначе, чтобы нести в Галактику мир, добро и справедливость, необходимо устранить факторы, мешающие этому процессу.

Мнение, что в данный момент мирным гегемоном являются лоона эо, ошибочно, так как…

Абрахам Лю Бразер «Введение в ксенологию архаических культур». Глава 6. Деятельность ФРИК – заявка на гегемонию?

Глава 11. Спящая Вода

Бесспорно, этот зал не являлся творением природы, и определение «пещера» к нему совсем не подходило. Круглая камера диаметром метров тридцать, высокий куполообразный свод, тщательно отшлифованные поверхности стен и пола – все это не могло быть создано слепой игрой стихий. Пол, казавшийся запорошенным пылью цельным монолитом, носил знаки чужого присутствия: на широкой полосе, что вела от промоины к середине зала, пыль стерли тысячи ног, но по ее краям виднелись кое-где отпечатки подошв и лап скакунов. У линии, пересекавшей центр зала, следы обрывались, и граница обрыва была различимой, даже ясно видимой – к ней спускался с потолка прозрачный занавес, словно бы сотканный из множества хрустальных струй и струек. Эта висевшая в воздухе конструкция походила на застывший водопад, на плавный, неуловимый глазом полет воды, рухнувшей с высокого уступа в пропасть, туда, где в грохоте и пене ей предстоит соприкоснуться с рекой. Но здесь падение было беззвучным, не порождавшим волн и всплесков; край занавеса просто касался пола или, возможно, проникал в него. От экрана – а Ивар не сомневался, что перед ним экран, – исходило ровное слабое свечение, не мешавшее разглядеть другую половину зала. Она казалась точно такой же, как та, где находился Тревельян, лишь на полу не было пыли.

– Спящая Вода… – раздался сзади благоговейный шепот Дхота. – Спящая Вода…

Ивар спрыгнул со спины трафора и, хлопнув его по крупу, отправил бродить вдоль стен и прозрачной завесы. Блок фиксации его помощника вел непрерывную запись, анализаторы в рогах, хвосте и языке могли прояснить состав материала, сканер ощупывал стены, пол и потолок незримым лучом, определяя их толщину, фактуру и наличие скрытых полостей. Мозг трудился, не мешая человеку любоваться необычным зрелищем.

Тревельян поманил к себе Дхота.

– Что вы увидели, добравшись сюда? Эту пещеру и Спящую Воду?

– Да, ппаа Айла. Но скоро она проснется.

– Что-то изменилось с тех пор, как ты здесь побывал?

Дхот-Тампа огляделся.

– Тогда под ногами была пыль, а в пыли – следы Кайни. Теперь их нет. Здесь прошло много людей и яххов.

Скакун Дхота стоял неподвижно, с тупым равнодушием взирая на прозрачную завесу. Трафор делал анализы – прислонился к стене, лизнул ее, чиркнул рогом по камню. Затем, неторопливо переступая, подошел к экрану и попытался его боднуть. Кажется, это не удалось.

Тревельян снял с пояса топорик.

– Спящая Вода прочнее скалы, – заметил Дхот, наблюдая, как Ивар безуспешно старается просунуть сквозь завесу топорище. – Ошу-Ги бросил копье, и наконечник погнулся.

– Что еще делал Ошу-Ги?

– Снова бросил копье, когда Вода проснулась. Оно упало на той стороне. Я подобрал его, когда очутился в Кьолле.

– На той стороне был Кьолл? – уточнил Ивар.

– Были скалы, кусты и трава, больше травы, чем здесь. Был ручей с горькой водой… Я не знал, что это Кьолл, пока меня не поймали.

– Ты не боялся перебираться на ту сторону?

– Нет. Ошу-Ги швырнул копье, потом велел Тукки идти и наловить ящериц. Он стал бросать их сквозь Воду, и мы все видели, что ящерицы живы.

«Этот Ошу-Ги был толковым парнем, – подумал Тревельян. – Жаль, что его убили! Из него мог получиться местный Ньютон или Архимед…»

Свечение усилилось.

– Сейчас, – прошептал Дхот-Тампа, – сейчас Вода оживет…

Гигантский экран подернулся рябью. Дыхание Дхота стало тяжелым и прерывистым. Похоже, кроме ряби, он ничего не мог заметить, но Тревельян, чьи чувства отличались большей остротой, видел мгновенно сменявшиеся картины, чередование которых было стремительным – доля секунды, и прежний пейзаж сменялся новым. Горы и пустыни, заросли таша, деревья мфа с желтой листвой и деревья сеннши, похожие на пальмы, моря и плоскогорья, выжженные светилами, вулканы с шапками дыма и мрачные ущелья, оазисы кьоллов, города туфан, поселения народа хеш… Одно из видений казалось знакомым – будто бы такой же круглый зал, такой же купол с ниспадающей завесой, такое же мягкое свечение и что-то еще, тоже знакомое, но не успевшее запечатлеться в памяти. Нахмурившись, Ивар потер лоб, однако фантомы уже растаяли, сменившись видом Кьолла: ущелье с вытоптанной травой, водные струйки, бьющие из расщелины, два источающих жар светила в мутных небесах. Местность была похожа на описанную Дхотом, но теперь выход из ущелья перегораживали телеги с высокими колесами и плетеными бортами, а дальше, за повозками, начинался лагерь, разглядеть который во всех подробностях было нельзя. Тревельян видел только верхушки конических шатров, шесты с пучками волос и клубы дыма, что застилали горизонт.

– Лагерь, – сказал он. – Стан Серого Трубача.

– Шелудивый нидда! – отозвался Дхот. – Я пущу ему кровь! Я вырву его печень! Я раздроблю ему кости! Я…

– Ты будешь держать зубы подальше от его горла. Иди и приведи остальных.

Бормоча проклятия, Дхот исчез. Ивар поманил к себе трафора.

– Что мы имеем, друг мой?

– Немногое, эмиссар. – Мозг отозвался нежным контральто. – Материал стен и пола – обычный камень, осадочные породы. Образование в центре зала – силовое поле, которое не поддается идентификации. Во всяком случае, мне это не по силам.

– Как тебе это зрелище? – Тревельян вытянул руку к зыбкой ткани экрана.

– Несомненно, искомый лагерь. Сравнение видеосъемки со спутника с данной картиной позволяет сделать определенный вывод. Там, за линией возов, – тысячи животных и людей. – Помолчав, трафор добавил: – Если их можно считать людьми.

– Это люди, – сказал Тревельян, – люди, и потому я не знаю, что с ними делать. Мы нашли проход, хотя совсем не такой, как ожидалось, и теперь перед нами другая задача: как переправить всю эту компанию обратно в степь.

– Возможно, с помощью такого же экрана?

– Не называй этот артефакт экраном. Назначение экрана – визуальная связь между людьми или между человеком и машиной. Здесь же нечто иное, более сложное – устройство для перемещения материальных объектов. Врата, ведущие от одной точки в реальном пространстве к другой.

– Портал через Лимб?

– Да. И нам неизвестно, проницаем ли он в обе стороны.

– Это можно проверить, эмиссар.

– Это нужно проверить! Когда мы окажемся на другой стороне, зафиксируй точку выхода. Проверка будет простой – я брошу камень и посмотрю, что с ним случится.

– Другие распоряжения, эмиссар?

– Перешлешь всю информацию на базу и вызовешь мой флаер – нечего ему болтаться за горами. – Тревельян в раздумье покусал губу. – Еще передай, что в ближайшую ночь – скажем, в три часа по времени Шенанди – я объявляю общий совет. Присутствовать должны все, включая доктора Миллер и Исаевых. Обсудим положение дел в связи с обнаруженным артефактом… Кстати, ты определил его возраст?

– Не очень точно, эмиссар. – В голосе Мозга прозвучали виноватые нотки. – Я не обнаружил в стенах, полу и куполе какие-либо устройства, но поверхность камня обработали очень давно, миллионы лет назад. Исходя из общих соображений, ни одна космическая раса нашей эпохи, включая лоона эо, не смогда бы спроектировать такой портал. Он кажется древним.

– Очень древним, – уточнил Тревельян. При мысли насколько древним он вновь почувствовал, как замирает сердце и ползут по спине ледяные мураши. Никто не знал, когда даскины покинули Галактику и какая бездна лет миновала с эпохи их владычества – миллион, или десять, или сто миллионов. Представить подобный срок – тяжкое испытание для разума, ибо мысль не может опереться на какие-то события, пусть легендарные, как Троянская война, или мифические, как гибель Атлантиды, но все же сравнимые по давности с человеческой жизнью. Людям мнится, что древность – то, что было тысячелетия назад, а все лежащее за гранью их цивилизации расплывается в огромные протяженности геологических эр, когда время будто бы вовсе не существовало. Кости ящеров – не слишком веский аргумент в пользу того, что время в прошлом никуда не подевалось и не зависит от человека – во всяком случае, не такой весомый, как пирамиды и древние папирусы.

С даскинами было иначе. Костей от них не осталось, зато во многих мирах, обитаемых или безлюдных, на астероидах и в атмосферах протозвезд, подобных Юпитеру, нашлись другие, более реальные следы. Среди них был контурный двигатель, завещанный младшим расам, был Портулан Даскинов – древняя карта Галактики, были устройства для ликвидации отходов, споры странных тварей, способных к телепатическому общению, и всевозможные другие артефакты, которые с равным успехом могли оказаться детскими игрушками, творениями искусства или военной техникой.

Теперь к ним кое-что добавится, решил Тревельян, всматриваясь в пейзаж за гранью портала. Если разобраться, этот миг был историческим, сулившим такие перемены, каких не представить и не объять человеку, пусть даже видавшему виды разведчику ФРИК. Его сознание могло бы помрачиться от этих великих перспектив, но он вцепился в одну, пусть не самую важную мысль: больше не будет кораблей. Никаких кораблей, ни лайнеров, ни боевых крейсеров, ни грузовозов! Шагать через порталы от звезды к звезде, идти из мира в мир – что может быть легче и доступней! Конец флаерам и «уткам» [30]30
  УТК или «утка» на жаргоне астронавтов – универсальная транспортная капсула. Используется для орбитальных полетов и высадки на планеты.


[Закрыть], стратопланам и гравилетам, десантным ботам и челнокам-подкидышам! Шаг, и ты переместился из Парижа в Мельбурн, другой, и ты уже на Марсе, третий – на Осиере, Сайкате, Гондване или в метрополии хапторов Харшабаим-Утарту…

«Впрочем, хапторы вряд ли обрадуются, – подумал он с усмешкой. – А вот доктор Нора Миллер – та будет просто счастлива! Для археолога и этнографа, помешанного на даскинах, найти доселе неизвестный артефакт – оправдание жизни и многих лет упорных поисков. Возможно, он уступит ей честь открытия… Хватит с него Обручей Славы и Венков Отваги… [31]31
  Тревельян – кавалер Почетной Медали, Венка Отваги и Обруча Славы (см. романы «Посланец небес» и «Далекий Сайкат»).


[Закрыть]«

Заскрипела повозка, затопали яххи, послышались резкие голоса шас-га, и он очнулся.

* * *

Гравиплатформа Норы Миллер плыла среди невысоких скал, следуя руслом давно пересохшей реки. Долина была примечательная: некогда речной поток размыл каменистые берега с залежами гранатов и вымостил цветными камешками дно. Конечно, их не касалась рука гранильщика, но даже в природном состоянии они сверкали и сияли под лучами двух светил, висевших в раскаленных небесах. Пурпурные альмандины, кроваво-красные пиропы, оранжевые и желтые спессартины, зеленые и розовые гроссуляры, травянистые демантоиды… [32]32
  Альмандин, пироп, спессартин, гроссуляр, демантоид – разновидности гранатов.


[Закрыть] Речное русло казалось сокровищницей индийского раджи, чьи богатства, покинув плен истлевших сундуков, выплеснулись на свободу.

– Красное, – сказал Шекспир, сидевший справа от Норы Миллер. – Красиво! Красные камни – осколки, упавшие с большого солнца. Они долго летят сюда, день и ночь, день и ночь. Ночью они светятся.

«Звезды?.. Метеоритный дождь?..» – подумала Миллер, но спросила о другом:

– Почему большое солнце шлет эти красивые красные камни?

– Хочет нас порадовать, – объяснил Моцарт, сидевший слева от нее.

– А маленькое солнце не хочет и потому не шлет камней?

– Шлет. Есть места, где осколков белого солнца много, – сообщил Шекспир и принялся описывать эти камни – скорее всего, горный хрусталь.

Миллер слушала его с интересом, записывая все сказанное. Этот разговор не просто развлекал ее – она изучала логические способности зверолюдей, их дар фантазии и импровизации.

– Кроме красных осколков здесь встречаются желтые и зеленые, – промолвила она. – Но в небе только два солнца. Желтого и зеленого нет. Откуда же камни такого цвета?

Шекспир и Моцарт задумались. Они обладали интуитивным мышлением и, как убедилась Миллер, могли устанавливать связи между отдаленными фактами. Их гипотезы были не всегда верны, но довольно забавны.

– Сейчас в мире два солнца, – сказал Шекспир. – Но, может быть, в далекие, очень далекие времена их было четыре? Потом желтому и зеленому стало скучно, и они улетели, чтобы поглядеть на других людей, не похожих на нас. – Он поднял пушистую головку, заглядывая Миллер в лицо. – Большая Белая, ты плетешь слова так, будто в твоем мире только одно солнце. Какого оно цвета?

– Желтое.

– Вот видишь – желтое! Оно могло улететь отсюда к тебе, а зеленое отправилось еще куда-то. И теперь только камни напоминают о них.

– Солнца просто так никуда не улетают, – заметила Миллер. – Это невозможно.

– Почему? В мире все меняется, – возразил Шекспир. – Меняется, но не исчезает. Когда-то здесь была река, и Большая Белая, взглянув на нее, подумала бы: вот река, полная воды. Но воды теперь нет, нет желтого солнца, нет зеленого, зато остались камни.

В основе мысль была абсолютно верной. Нору Миллер поразило, что Шекспир высказал ее почти такими же словами, как в «Метаморфозах» Овидия: «Omnia mutantur, nihil interit» [33]33
  Omnia mutantur, nihil interit – Все меняется, ничто не исчезает (Овидий «Метаморфозы», лат .).


[Закрыть]. Эта формулировка предвосхищала закон сохранения энергии и материи.

У Моцарта имелось свое мнение насчет камней.

– Их цвет мог измениться, – произнес он. – Камень, если полить на него воды, темнеет, потом светлеет. И трава… цвет травы тоже другой, когда она высыхает.

– Ты умный. Вы оба умные, – сказала доктор Миллер, вытащив из рюкзака тюбик с шоколадом. Ее малыши заслуживали поощрения. Пусть даже эта пещера с водопадом окажется чистой выдумкой, шоколад они получат – столько, сколько смогут съесть.

Долина резко пошла вверх. Когда-то здесь были речные пороги, вода ярилась и бурлила, обтачивая валуны до зеркального блеска; сейчас они торчали серыми слоновьими тушами среди разноцветной гальки. Близилось самое жаркое время дня: белый карлик Ракшас прошел зенит, гигантский красный Асур висел над головой расплавленным горнилом. Имплант, спасавший Миллер от жары, духоты и солнечных ожогов, трудился на пределе, и она ощущала, как по спине стекают струйки пота.

Платформа взлетела над порогами, и малыши, расправившись с шоколадом, в восторге завизжали. Им нравилось летать, и они не испытывали страха перед высотой. Цепкие пятипалые лапки с коготками, гибкое тельце, изрядная сила и врожденный дар ориентироваться – все было приспособлено к жизни в горах, к лазанью по камням и скалам. Их физиология полностью гармонировала со средой обитания.

– Нужно опуститься, – сказал Шекспир, когда они преодолели пороги.

– Почему?

Запустив пальцы в мех на затылке, Шекспир почесался и объявил:

– Дальше идем, не летим. Мы всегда идем к пещере с водопадом. Это знак почтения.

– Знак почтения, – эхом откликнулся Моцарт.

Платформа приземлилась на широкой и довольно ровной каменной плите. Доктор Миллер сошла с нее, присела, разминая ноги, вытерла испарину со лба. Шекспир держался рядом, ухватившись за рукав комбинезона, Моцарт резво поскакал к тропе, что шла вдоль высохшего русла. Вероятно, взятый им темп не соответствовал почтению к святыне, и Шекспир окликнул торопыгу:

– Ты, убежавший вперед! Вернись!

Моцарт вернулся, пристроился к Большой Белой с другой стороны. Они очутились посреди исчезнувшего потока, под обжигающими лучами светил; путь, проложенный рекой в скалах, сиял и переливался перед ними мириадом красных, зеленых и желтых огней.

Доктор Миллер была в сомнении – ей не хотелось покидать транспортное средство почти в сорока километрах от лагеря. На платформе находился довольно объемистый груз – тяжелый контейнер с приборами, в рюкзаке лежали пищевые капсулы, тубы с водой и соком и кое-какое снаряжение, а контрольная панель позволяла связаться с базой или вызвать из лагеря роботов. С другой стороны, в этих горах ей ничего не грозило, ни хищные звери, ни ядовитые гады, ни извержения вулканов. «В конце концов, – подумала она, – можно оставить маяк у этой пещеры с водопадом и вернуться к ней в любое время». Эта мысль ее успокоила; раскрыв контейнер, она достала обруч с голокамерой и плоский диск маяка, рассовала по карманам тубы с шоколадом и водой, потом спросила:

– Идти далеко?

– Близко, – сообщил Моцарт и, втянув губы трубкой, просвистел нечто ободряющее. – Большая Белая не устанет.

Вдохнув обжигающий воздух, Нора Миллер двинулась к тропе. Галька скрипела и шелестела под ее ногами.

За поворотом долины перед ними открылся просторный карниз, висевший метрах в пятнадцати над высохшей рекой. Тропа поднималась к нему зигзагом, и, преодолев ее, Миллер увидела площадку в обрамлении коричневых и серых скал, между которыми зияло отверстие грота. Он был высоким и широким, но слишком мелким, чтобы именоваться пещерой, – солнечные лучи свободно скользили по задней стене, высвечивая каждый выступ, каждую трещинку в камне. И, разумеется, никакого водопада здесь не было.

Доктор Миллер взглянула на грот и утесы, надеясь обнаружить что-то любопытное – скажем, иероглифы, рисунок фигуры в скафандре или, на крайний случай, пробитую лазером дыру. Но ничего такого не нашлось, и она промолвила с разочарованным вздохом:

– Где же водопад? Я не вижу здесь воды. Или те, кто остался без шоколада, пошутили?

Концепция юмора, в отличие от лжи, была зверолюдям знакома. Но Шекспир ответил с полной серьезностью:

– Вода будет, Большая Белая.

– Только ее нельзя пить, – проверещал Моцарт.

– И к ней нельзя приближаться. Пусть Большая Белая встанет здесь. – Шекспир показал на край обрыва.

– Отсюда хорошо видно, – добавил Моцарт.

– Будет радуга, будет вода, и в ней – много других мест. Скоро. Я это чувствую.

– Других мест? – Миллер нахмурилась. – Об этом вы мне не рассказывали. Что это за места?

– Другие, – повторил Шекспир, а Моцарт поинтересовался:

– Сколько у тебя коричневого сладкого?

– Вам хватит, – буркнула Миллер и сунула каждому по тюбику с шоколадом. Моцарт тут же присосался к лакомству, а более обстоятельный Шекспир сказал:

– Сейчас. Смотри, Большая Белая. Будет красиво.

Отверстие грота вдруг затянулось радужной пеленой, подобной северному сиянию. Мгновение краски текли и мерцали, алое переходило в фиолетовое, зеленое – в синее, желтое – в голубое, поражая контрастом и яркостью оттенков; затем цветные переливы исчезли, пелена сделалась прозрачной и будто бы сотканной из множества водных струек. Эта завеса, в самом деле напоминавшая застывший водопад, рождалась из камня и пропадала в нем, отделяя пещеру от знойной долины, от речного русла и скал, от неба с пылающими в нем светилами; она казалась границей между явью и тем таинственным миром, что приходит в снах и тает с пробуждением. Еще секунда-другая, и в прозрачной глубине медленно, плавно поплыли картины: роща деревьев мфа на океанском берегу, степь с пожухлой травой и стадом пасущихся яххов, пустыня и оазис за каменной стеной, приткнувшийся у Поднебесного Хребта, снова пустыня, сожженное солнцами плоскогорье – видимо, где-то на экваторе, город среди морских волн и плывущие к нему галеры, деревушка хеш – убогие хижины, обложенный камнем колодец, пастух и стадо рогатых свиней…

Глаза Норы Миллер широко раскрылись. Словно зачарованная, она сделала шаг к гроту, потом другой, третий, четвертый… Сзади, на самом краешке карниза, тревожно заверещали малыши: «Не ходи… нельзя, Большая Белая… назад, назад…» Она их не слышала. Сейчас она даже не пыталась осмыслить явившийся ей феномен, а думала только о приборах, оставшихся на платформе. Как работать без оборудования?.. – мелькнула мысль. Ну, хотя бы провести визуальный осмотр этого чуда… сбросить маяк… изучить пещеру и записать увиденное…

Вытащив диск маяка, доктор Миллер направилась к гроту с твердым намерением осмотреть его и поискать голопроекторы, источник этих поразительных картин. Перед ней был горный пейзаж, широкое ущелье с обломанными кустами и вытоптанными травами; в дальнем его конце что-то виднелось – повозки, или жилища, или просто изгородь, сплетенная из гибких ветвей. Она сделала последний шаг, проскользнула сквозь незримую завесу и исчезла.

Два маленьких существа, оставшихся на карнизе, горестно взвыли.

* * *

Проход сквозь Спящую Воду был неощутимым. Первой на другую сторону перебралась повозка с женщинами, за ней – шесть всадников, возглавляемых Кадрангой, и, наконец, сам Тревельян. Даже для человека, привыкшего странствовать в Галактике, прыжок из сумрачного подземелья в знойный день, под яркое сияние светил, мнился волшебством. Сердце Ивара билось глухо и неровно, но медицинский имплант помог совладать с волнением. Шас-га особых эмоций не проявили – для них чудо было всего лишь чудом, а не наследием древней загадочной расы.

Махнув рукой, Тревельян велел спутникам двигаться к лагерю Трубача, спрыгнул на землю и подобрал пару увесистых камней. Перед ним был горный склон, очень крутой и уходивший ввысь на сотни метров; лучи Асура и Ракшаса освещали его от подножия до остроконечного пика, воткнувшегося в мутные небеса. Вероятно, стороннему наблюдателю показалось бы, что караван возник прямо из скалы, то ли вынырнув из нее, то ли материализовавшись в воздухе у самой ее поверхности. Никаких следов портала Ивар не заметил, но, возможно, он был невидимым для глаз и земных приборов.

– Я засек точку выхода, эмиссар, но чисто визуально, – молвил трафор. – Она перед нами. Полагаю, нижний обрез экрана синхронизирован с уровнем почвы у скального подножия.

– Что твои сканеры? – спросил Тревельян.

– Ничего. Никаких показаний. Гравитация в норме. Излучения – обычный фон. Спектральные аномалии во всем доступном мне диапазоне отсутствуют. Прикажете использовать лазер?

– Нет. Применим способ попроще. – С этими Ивар метнул свои снаряды, убедился, что камни не исчезли, а ударились о скалу, и проворчал: – Значит, врата односторонние… Ну ничего! Мы всегда можем вернуться к ним на флаере.

– Флаер будет над нами через одиннадцать минут, – доложил Мозг. – Информация на базу передана – все видеозаписи и приказ общего сбора в три часа по ночному времени Шенанди. Другие распоряжения, эмиссар?

– Подставляй спину. Поедем к нашим людоедам.

Те не спешили, и Тревельян нагнал всадников и телегу через несколько минут. За телегой, в хвосте процессии, тащился хмурый Дхот, а впереди, расправив когда-то белые плащи, двигались Кадранга, Иддин и Тойла-Ац. За ними – Птис, громко молившийся Рриту, и битсу-акк Тентачи, колотивший в свой барабан и распевавший очередную песню. Их хриплым резким голосам аккомпанировали скрип колес, мерный топот яххов и далекие шумы, что слышались из лагеря. Ущелье было коротким, и до шеренги возов в его конце оставалось примерно с километр. Ивар уже ощущал запахи тысяч людей и животных, сгрудившихся на небольшом пространстве: дым костров, вонь фекалий и отвратительный смрад горелой плоти.

Подъехав к Дхоту, он сказал:

– Ты, приблудное мясо, теперь Белый Плащ. Не забывай об этом, когда окажемся в лагере.

Зубы Дхота лязгнули.

– Я – из Живущих В Ущельях!

– Скажешь так, тебе разрежут брюхо, и в твоих кишках будет гулять ветер. Провялишься день-другой и попадешь в котел. А ты ведь, помнится, собрался Трубача загрызть? Или я ошибаюсь?