Текст книги "Спецкоманда №97"

Автор книги: Михаил Нестеров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Это Олег, – назвался Влад приглушенным голосом. – Я был неосторожен, когда назначил встречу в гостинице. Переиграем?

«Ну вот, похоже, мужик начал трезветь, – усмехнулся Борис. – Или похмелился. Сегодня можно – воскресенье все-таки».

– Где?

– На старом пирсе. В то же время.

Короткая пауза.

– Старый пирс? Где это?

– Легко найдете. Выходите на Пионерскую, в конце улицы свернете направо, а дальше – к причалу. У меня есть кое-что новое для вас, – подогрел интерес репортера Влад.

– Договорились.

– До встречи. Мне больше не звоните.

Секретный агент Тульчинский отдавал предпочтение небольшим и надежным пистолетам типа «вальтера» или нашего «вула».[10]10
  ПСС «вул» – бесшумный пистолет специального назначения. Выпускается ограниченным количеством для спецслужб. Бесшумность и беспламенность стрельбы достигаются за счет использования патронов калибра 7,62 «СП-4» с отсечкой газов. На дистанции в 20 метров пуля пробивает стандартную стальную каску. Характеристики: длина 170 миллиметров, масса с патронами 850 граммов, емкость магазина 6 патронов.


[Закрыть] «Вул» был «табельным» оружием Тульчинского. Сейчас же он проверял немецкий USP «Tactical», фирмы «Heckler und Koch»: с удлиненным стволом, резьбой для установки глушителя, ЛЦУ (лазерного целеуказателя), или фонарика, с регулируемым прицелом и матчевым ударно-спусковым механизмом.

Отличный пистолет, который, в частности, в полной мере используется Командованием Сил Специальных операций США. Он был немного крупнее российского «вула» и вмещал в два раза больше патронов. Хотя вряд ли он понадобится: журналисту, какой бы комплекцией и силой он ни обладал, Влад сломает шею, как цыпленку. Это как смерть без косы: «Справлюсь». Но чем черт не шутит – Арутюнов мог появиться не один. Влад на его месте перестраховался бы. Однако журналисты – народ рисковый, зачастую бесшабашный, нередко – «безбашенный»; они прут за сенсациями напропалую, а потом взрываются, попадают под поезда, тонут, жадным и широко распахнутым ртом хватают свинец…

Собрав свои вещи в дорожную сумку, Влад вышел из квартиры Колчиных и закрыл дверь ключом, который ему оставил гостеприимный хозяин.

Помощник начальника базы по хозчасти предоставил Тульчинскому комнату в общежитии, расположенном за территорией военно-морской базы, – «на первых порах». Что означало долгую перспективу ютиться в крохотной комнатенке и справлять нужду в общем туалете; лицезреть дневальных (из солдат срочной службы) не только в подразделении, но и по месту «прописки». К своим обязанностям старшего инструктора Влад должен приступить завтра, в понедельник, после его официального представления офицерам и курсантам центра спецподготовки. Пока же он пудрил Паникяну мозги тем, что-де озабочен делами на железнодорожной станции, куда якобы должен прибыть контейнер с «домвещами». Что удивительно, Паникян верил. Действительно, стареет кавторанг, пора ему на покой.

На всякий случай пробежав глазами объявления о сдаче комнат и квартир в Пионерском, Влад наведался по адресу. Дверь открыла древняя старушенция, представившаяся Елизаветой Петровной. Она жутко картавила, долго не отпускала руки возможного постояльца в надежде, наверное, что тот удостоит лобзанием ее дряблую дрожащую конечность. Густым басом она предложила осмотреть ее серокаменные хоромы. И заломила такую цену, что Влад невольно обернулся, отыскивая глазами топор. И самой старухе не удалось «нарубить бабок» с секретного агента.

Проходя мимо санчасти, которая была разделена на медпункт и госпиталь на десять коек, Тульчинский замешкался и изменил решение.

В кабинете военврача капитана Елены Егоровой он увидел миловидную сероглазую медсестру с убранными под белоснежный колпак каштановыми волосами. Несмотря на жару, на ней поверх белого халата была наброшена легкая безрукавка. Влад узнал девушку по фотографии в газете; в общем, пришел он к выводу, ничего особенного. Он мысленно поставил рядом с ней Олега с его невзрачной внешностью и пришел к выводу, что они друг другу – пара. Как утка и селезень, сравнил он. Этакая натуральная, дикая верность. Только непонятно, кому или чему. Скорее – чему. Какому-то стержню, на который были нанизаны, как мясо на шампур, глупая, по убеждению Влада, ответственность, анахронизм, та же бесшабашность. Может, еще порыв – и он где-то в середине этого недожаренного шашлыка.

Перед Владом была взрослая девушка, но… с сознанием и интеллектом той самой тринадцатилетней «пациентки» Олега Колчина. Влад незаметно сморщился: «Ее облучили в свое время и затормозили развитие». Он ошибался и плевал на это – вот сейчас, хотя еще вчера утирал свои сентиментальные «сопли».

Водка паленая…

Он попросил таблетку «от головы». От Ирины он не ожидал вопроса: «Как спали?» Да и не факт, что она заходила в спальню и запечатлела в памяти его помятое лицо. Но мог бы ответить с американским привкусом: «Я спал один». И увидеть зардевшиеся щеки сестры милосердия. Вот его дочурка отозвалась бы на шутку широкой понимающей улыбкой.

– Хотите, я вам измерю давление?

– Нет, спасибо.

Она подала ему стакан воды. И снова схожий вывод Влада: «Вот в этом она вся». Подать воды, принести утку… «И мне кусочек!»

Он поблагодарил ее и вышел из санчасти, подумав: «Да, она даже не утка, а жалкий кусочек». Он не понимал, да и не хотел понимать, отчего сразу проникся антипатией к этой хрупкой девушке. Может, из-за Олега, которому самое место рядом с ней и с биркой на белом халате: «Брат милосердия».

Ангелы земные.

ГЛАВА 7
НЕКУДА БЕЖАТЬ

Капитан Колчин вел укороченные воскресные занятия и не переставал думать над вчерашней горячностью Тульчинского: «Хочу тебя спросить, Олег: тебе не надоела эта чертова работа? Я бы на твоем месте сделал все, чтобы на рапорте стояла резолюция: „Уволить к черту!!!“ Тульчинский не хочет оказаться на моем месте, размышлял Олег, но тогда что привело его сюда?.. И еще припомнился его пристальный взгляд наутро, его колебания, словно он хотел о чем-то спросить, но не решался, то, как он вздрогнул, уйдя в свои мысли. Олегу в то время показалось, что Тульчинский разговаривал сам собой, неожиданно задремал и так же вдруг очнулся.

Вопросы, вопросы, не имеющие четких ответов, а лишь свидетельство их сложности. Отчасти – странности. Но, как сказал Лихтенберг, «то, что кажется странным, редко остается необъясненным». И некая скованность, овладевшая Олегом, отпустила его. Но ненадолго. Он еще и еще раз обращался к странному поведению товарища…

Работа с курсантами – самая тяжелая как в вузах Министерства обороны, так и в боевых подразделениях. Капитан, закончив занятия и отпустив курсантов, решил сменить обстановку. Он присоединился к Сергею Юрмину. Тот не преминул полушутливо выбросить руку к головному убору:

– Смирно на палубе! Товарищ капитан! Седьмой экипаж проводит занятия на открытом воздухе. Мичман-инструктор Юрмин.

– Вольно!

Под брезентовым навесом протянулся длинный стол, по обе стороны его – бойцы седьмого экипажа. Перед каждым бойцом два вида оружия: «АПС» (автоматический пистолет Стечкина) и автоматно-гранатометный комплекс «ОЦ-14» «гроза-1», выпущенный Тульским оружейным заводом специально для армейского спецназа под патрон калибра 7,62.

Понаблюдав за работой бойцов, Юрмин спросил Колчина:

– Ты чего такой смурной, Олег?

– Да так… Тебя на допрос вызывали?

– Пару раз. – И вздохнул. Он всякий раз опасался, что проговорится про гибель первой команды. – А тебя?

– Тоже. Ирку вот каждый день таскают, спрашивают одно и то же: какие медикаменты в санчасти, кто из погибших обращался за медпомощью, что именно им давали. Задолбали, б…ь! – выругался всегда спокойный психолог. Тяжело на душе, но завтра, когда он переговорит с журналистом, станет еще тревожнее: для него настанет пора ожидания. Чего – плохого или хорошего? И нашел единственный ответ: правильного. И услышал отголоски, словно донесшиеся с полярного круга: «Олег, тебе не надоела эта чертова работа?»

Белесые брови капитана сошлись к переносице, образовывая резкую, как глубокий шрам, складку.

Он натянуто улыбнулся Юрмину:

– Ладно, Серега, развлекся я, пойду. – Однако вернулся. – Ты с Тульчинским разговаривал?

– Так, накоротке: здорово – здорово, как живешь.

– Зачем он вернулся, как ты думаешь?

– Мудак потому что.

Олег рассмеялся. Странно или нет, но ответ мичмана Юрмина ему понравился. Он ждал еще одного восклицания товарища: «Вот кто может расколоться!» Однако мысли на сей счет Сергей Юрмин, видимо, решил держать при себе.

ИЗ ДНЕВНИКА АЛЕКСЕЯ БЕРЕЖНОГО

Сегодня был обычный день. Офицерская муштра потихоньку заканчивается. Нас уже не гоняют как баранов, и едим мы нормально, не урывками, как раньше (по две-три минуты на все про все). Да и еда другая – уже не для тех, кто любит говно.

Приглядываюсь (почему – сам не знаю) к капитану Колчину. Его нельзя сравнить с кем-то из офицеров «Дельты», просто он другой. Часто бывает задумчивым. Я даже про него стих сочинил: «Передо мною сидит парень и в меланхолию впадает». Маленько не в рифму. Его я сравнил с классным руководителем. Он частенько присутствует и на практических занятиях. Вот и сегодня смотрел, как мы занимались разборкой и сборкой оружия. Вот этого я, хоть убей, не пойму. Нас что, спрашиваю инструктора по огневой подготовке Юрмина, пошлют работать на заводской конвейер? А тот даже не слушает. «Завязали глаза!» – командует. И – индивидуально ко мне: «Бережной, тебя это не касается или ты слепоглухонемой?»

А я о своем, о девичьем: «Мы что, будем учиться на ощупь отличать пистолет от автоматно-гранатометного комплекса?» А сам приказ выполняю: завязываю глаза плотной черной повязкой.

«Да, – отвечает инструктор на мой вопрос. – Да, невинность ты наша интеллектуальная. Ты, как всегда, угадал. По моей команде начнете разборку и сборку сначала „стечкина“, потом – „грозы“. На время. – И снова меня спрашивает: – Сколько у тебя уходит на неполную разборку „калашникова“? Напомни».

«Тринадцать секунд, – напоминаю. – Сборка – двадцать».

«Вспомнил. Ладно, поехали. Кто не уложится в норматив…»

Я застонал, как Сайфер из «Матрицы»:

«Я думаю об одном и том же. Вот как попал сюда, так думаю и думаю: „Ну почему, почему я не принял синюю пилюлю?!“

Инструктор обозвал меня обалдуем. Причем обращался к Колчину: мол, как ты терпишь такого обалдуя? А «психованный меланхолик» в своей манере: дескать, а ты сможешь ответить на вопрос: кто кого не слышит – мы глухонемых или они нас? На этот сложный вопрос Юрмин ответить не смог: у него «ай-кью» ниже ватерлинии. А я повязку поднял и подглядываю: мичман кивнул на «грозу» и сказал, что однажды не выдержит и пристрелит меня. Или взорвет. Или… Тут он сделал недвусмысленный и рискованный жест двумя согнутыми в локтях руками: мол, вгонит мне в задние ворота свою кочерыжку. А я ему говорю: «На себе не показывай – примета плохая».

Я же говорил про его «ай-кью»: он ни фига не врубился! Стоп-кран! В глазах все та же цель: цинично использовать мою невинность в своих корыстных целях. Почесал в своей репе и отдал команду:

«Приготовились… Начали!»

Я споро вынул из пистолета магазин, отведя назад его защелку. Проверил, нет ли патрона в патроннике: установил флажок переводчика-предохранителя в положение «од» (одиночный огонь – если кто не знает), отвел затвор в заднее положение и поставил на затворную задержку. Убедившись, что патрона нет, отпустил затвор.

Работал я быстро (сам себя не похвалишь – никто не похвалит). Заодно прислушивался, на какой стадии сейчас Клим, стоящий рядом. Я по звукам определил, что Серега чуть опережает меня, отделив затвор от рамки. Я нарастил темп: оттянул до отказа вниз спусковую скобу, отвел затвор назад и, приподняв его задний конец, дал возможность продвинуться вперед, потом отделил затвор от рамки и поставил на место спусковую скобу. И…

Вот невезуха! Клим первым снял со ствола возвратную пружину: «Старший сержант Климов разборку закончил!»

«Рядовой Бережной разборку закончил!» – кричать было бесполезно. Неважно, третий ты или второй. Ты – не первый.

Последним – с опозданием в пару секунд – с работой справился Туши Свет, который откликается и на «Суши Весла».

Собственно, мы работали с модификацией «стечкина» с глушителем «АПБ». Знаком я с такой штучкой, по чеченским горам с ней лазил. Глушитель повышает эффективность автоматической стрельбы, поскольку, кроме глушения, работает как своеобразный дульный тормоз и смещает центр тяжести вперед, что уменьшает подскок ствола и увеличивает устойчивость пистолета – по сути, штурмового оружия, одного из лучших для проведения спецопераций (это мое личное мнение), особенно в комплектации с лазерным целе-указателем.

Дошло дело до сборки.

«Время!» – дал отмашку Юрмин.

Сборка проходит в обратном порядке (если кто не знает). И снова первым с работой справился Клим. «Как машина», – отметил я. И снова застонал: «Нет, надо было принять синюю таблетку…» Я уже сто раз разбирал и собирал этот пистолет! Сколько можно, в натуре! Я мясорубку медленнее собираю! А в руках уже гранатометный комплекс!

В этот день я стонал много. Мечтал о вечернем чае. Центр спецподготовки относится к специальным войскам ВМФ, входящим в Силы общего назначения, и, как во всех флотских подразделениях, в центре было четырехразовое питание: завтрак, обед, ужин и вечерний чай. Во время курса на выживание ни о каком чае речь не шла, лишь что-то абстрактное типа раствора медного купороса с подсолнечным маслом.

Думал о том, что буду воображать себя дома, в кругу родных и близких. Думал о реальности в нереальной обстановке, словно меня действительно вытащили из матрицы и показали всю неприглядность реального мира. Я знал, что будет тяжело, но не предполагал… что так долго. Время тянулось и никак не могло лопнуть. Я ждал этого призрачного звука лопнувшего презерватива, чтобы сказать себе:

«Кончил!»

Это короткое слово все объяснило хотя бы мне, бойцу по кличке Земля. Я смог, доказал, я не такой, как все. Может быть, найдутся люди и посильнее, но я лучший среди них.

За эти несколько недель я прожил несколько тяжелых месяцев.

А вообще я не могу четко объяснить, зачем мне это. Наверное, я принадлежу к той породе людей, которым необходимо переломить себя, согнуть в такую дугу, которую трудно себе представить. Короче – назло маме уши отморожу.

Слегка увлекшись, я закончил сборку «грозы» последним. Но найти оправдание для меня – раз плюнуть. Я бы с такой «дурой» в разведку не пошел, говорю. Чтобы прицелиться из нее, мне придется по пояс вылезти из укрытия – это называется «Земля в иллюминаторе видна», – и меня грохнут. Переход с автомата на гранатомет медленный – спусковой крючок один, его еще надо переключить переводчиком. Пока я буду ковыряться…

Смекалистый инструктор хмыкнул: «Я понял: тебя грохнут. Ты прям как ходячая мишень. От армии не пробовал откосить?»

«Не-е, – улыбаюсь. И продолжаю забивать инструкторские уши: – Было дело – помогал другу откосить. Пристал, как репей: „Сломай мне ногу!“ Специально для этого бейсбольную биту купил. Пошли с ним на стройку, тяпнули хорошенько. Я взял биту – и по голени со всей мочи! Смещение получилось дикое. Травматолог два часа орал: „Сумасшедший, сумасшедший случай!“ Друг полтора месяца в больнице провалялся, потом еще с полгода на костылях скакал. А когда пришел на медкомиссию в военкомат, военврач категорически заявил: „К службе не годен. У тебя плоскостопие, друг!“

Короче, за байку мне выставили «пять». В итоге я сегодня наработал на тройку. Но это не «пара».

Перекур. Мы отошли в сторонку, и я затянул песню о том, как сын грустит о матери.

Влад увидел журналиста, когда над старым пирсом повисли сумерки. Лишь лампа, на ветру покачивающаяся у склада, робко тянула на себя темное одеяло наступающей ночи. Напротив, у разобранного и ржавого башенного крана, сгрудившегося бесформенной массой металлолома на железнодорожной платформе, и дальше, куда рыжие рельсы вели в тупик, было темно и безлюдно.

Влад шагнул навстречу журналисту и в мерклом свете заметил, как тот вздрогнул от неожиданности, увидав незнакомого человека. Его по-совиному расставленные глаза обладали, казалось, зрением ночного хищника.

– Привет, – негромко поздоровался Тульчинский, – я от Олега Колчина. Сам он не смог прийти.

«Сержант? – промелькнула первая мысль в голове Арутюнова. – Для сержанта староват. На вид ему слегка за тридцать».

– Я друг Олега, не бойтесь.

Арутюнов пожал плечами: «А я не боюсь». Хотя зябко повел плечами, стоя на периферии желтушного света и на пороге какой-то железобетонной тьмы: остов черно-серого приземистого здания словно пускал свои арматурные корни и глубоко под сырую землю, и к железнодорожному полотну. Неприятный холодок родился внутри еще на подступах к старому пирсу, где в 50-е годы находился деревообрабатывающий завод, а севернее – консервный. Сейчас от них остались полусгнившие бревна и проржавевшие банки, как-то нервно отреагировал на свои страхи Борис.

Так или иначе, слухи о гибели курсантов не могли не просочиться через высокий забор военно-морской базы, хотя бы потому, что вместе с экипажем погиб мичман Машбиц, которого в городке знали многие. Если бы Арутюнов не сидел в своем номере, набрасывая многостраничные портреты местных военных, то узнал о ЧП гораздо раньше сегодняшнего вечера. Молве, как известно, факты не нужны. А журналисту они были необходимы. И он начал со «свежей новости»:

– Меня интересуют подробности ЧП в вашей ча-сти…

Он говорил, не замечая, что на лицо неизвестного офицера словно набросили маску усталости с ухмылкой безразличия. Просто Влад внезапно обмяк, подумав, что его опасения подтверждаются на все сто процентов.

– Так что случилось? – услышал он настойчивый голос.

– Погибли несколько военнослужащих.

– Сколько именно?

– Семеро. По факту гибели курсантов возбуждено уголовное дело, – сухо отвечал Тульчинский словами полковника Артемова, – следствие ведет военная прокуратура СКВО…

Он внезапно осекся, словно наболтал лишнего. Нервно гоняя желваки, подошел к журналисту вплотную.

– Олег не пришел потому, что опасается за свою жизнь. На него крепко насели сыскари из военной прокуратуры. И тебе нужно уезжать – сегодня же. Иначе нам всем крышка.

– Но… – Борис предпринял попытку перечить.

– Курсанты погибли вследствие эксперимента с психотропными средствами, – перебил его Влад, идя с главного козыря.

– Ох ты! – только и смог сказать Арутюнов.

– У меня условие: детали получишь только тогда, когда выпишешься из гостиницы и будешь стоять у машины – о ней я позабочусь. Если откровенно, то я в отличие от Олега не верю тебе. Но у нас нет другого выхода. – Видя колебания журналиста, Тульчинский легко погасил их: – Это не единичный случай. Аналог произошел шесть лет назад. Ты получишь сенсацию, но прошу тебя: уезжай.

Он быстро собрался, отметил время Тульчинский: он прождал журналиста всего полчаса.

– Ты все забрал из гостиницы? – Быстрый взгляд на дорожную сумку Арутюнова, висевшую через плечо.

– Да. А что?

Влад резко шагнул к журналисту и, запрокинув голову, сильно ударил его головой в лицо. Арутюнов отшатнулся; он бы упал в следующее мгновение, но бывший боевой пловец не дал ему этого сделать. Он глубоко присел и захватил руками бедра своей жертвы. Дернул на себя, привставая, и тут же отпустил, оказавшись сбоку от лежащего ничком репортера. Надавив ему коленом на шею, Влад задал первый вопрос:

– Кто на кого вышел, ты на Колчина или он на тебя? Не молчи, придурок, придушу!

Перед глазами журналиста плавала россыпь разноцветных пятен. Они переливались всеми цветами радуги, как драгоценные камни в царской короне: изумруды, сапфиры, алмазы… Блестели, как снежинки на ярком солнце. И все это «великолепие» сопровождалось хриплым, приглушенным голосом, тупой болью – в шее и острой – в переносице. Из разбитого носа по щеке потек ручеек крови, явилось тягостное ощущение, словно он глубоко втянул носом воду и через нос же резко выбросил ее. Боль зародилась и в глубине глаз, будто их выковыривали ложкой. Боль была сильной, но не дошла до критической точки, чтобы не чувствовать ее от «вспрыснутого» под кожу природного наркотика.

Знал ли об этом Влад? Он видел это. Видел, как начинает судорожно корчиться его жертва.

– Отвечай, кто на кого вышел.

Арутюнов с трудом втянул в себя воздух и хрипло выдохнул:

– Я.

– Ты знал Колчина раньше?

– Нет.

– Как же вы снюхались?

– Через Алексеенко… Он военврач. Из Кизляра.

– Он тоже знает о ЧП? – спрашивал Тульчинский.

– Нет… Я собирал материал… об учебной операции, которую разработал Колчин. Я хотел встретиться с сержантом. Не знаю его фамилии. Отпусти. – Арутюнов задыхался. Он хватался – несильно, робко – за ногу Тульчинского, пытаясь ослабить давление на горло. Он «обнаружил способность извиваться, и корчиться, и визжать, как собака, которую плетью бьет хозяин».

– Как узнал об этом Алексеенко?

– Он тоже принимал в ней участие. Его Колчин привлек.

– Как ты вышел на военврача?

– Я давно его знаю.

– Отпустить тебя, говоришь? – Пожалуй, Тульчинский узнал все, что хотел, и не знал, радоваться ли ему. Всему свое время, он подумает над этим, хоть и поздно, но проанализирует свои действия. – Ладно, расслабься, – как можно мягче сказал Влад.

Он стоял все так же сбоку от лежащего репортера. Его «расслабься» подействовало моментально, как приказ, как сильная доза наркотика в вену – «с ветерком». Ему даже показалось, что тело журналиста немного вытянулось. Впрочем, это дурачился тусклый свет, играя с глазами секретного агента «в оптический обман зрения».

Чтобы убить лежащего перед ним человека, Владу хватило одно удара ногой в шею. Очень сильного удара, от которого по пирсу прошелестел сухой звук сломанных хрящей и шейных позвонков.

Закрыв за вечерним гостем дверь своего кабинета – одного из десятка в «офицерском здании», мичман Юрмин дал сержанту оглядеться и подмигнул:

– Ну что, Серега, по чуть-чуть?

Клим, присаживаясь на жесткий стул, согласно кивнул: «Давай. За тем и пришел».

Кабинет инструктора по огневой подготовке больше походил на учебный класс. Просторный, с ветхим письменным столом у дальней стены и плакатами – на стенах и на полу – в рулонах. Казалось, его хозяин – коллекционер плакатного искусства. Какого только оружия не было изображено на них. Начиная от пулемета Дегтярева и Шпагина на колесном станке и станковым же пулеметом системы Максима образца 1910 года, заканчивая «печенегом» и британской «снайперкой» серии «Warfare».

Юрмин открыл холодильник, достал бутылку водки и спрессованную плитку черной икры. Дверца старого холодильника была похожа на «жигулевскую» – с первого раза не закрылась. Хозяин кабинета двинул ее ногой. Как тут и была.

– Не могу есть ее, проклятую! – шутливо прокомментировал мичман, разламывая пополам слипшийся деликатес.

– А пить? – сержант указал глазами на «сибирку», «зона накрытия» которой была на пять градусов выше обычной водки.

– Пить и стрелять я могу с закрытыми глазами, – нравоучительно произнес Юрмин.

Они с сержантом были не только земляками, но и тезками. Что сближает, конечно. На «ты» перешли с первого же дня пребывания Клима на военно-морской базе.

– Давай, зема, поднимай. Вынужденные действия ответственности не подлежат. – Мичман одним глотком осушил полстакана «сибирки» и закусил икрой.

Сергей пил медленно, словно смаковал. За месяц с небольшим это второй стакан. Юрмин же прикладывался к пузырьку чуть ли не ежедневно. Но никогда не напивался, просто снимал стресс. Иначе не выдержать подъемы ни свет ни заря и прочего, включая «человеческий фактор» – курсантов с их стремлением стать суперпрофессионалами. Сам Юрмин не считал себя таковым – перегорел, наверное, причем давно. Это «свежие» – такие, как Серега Климов, ставят перед собой такую цель, добиваются ее… чтобы также однажды перегореть, как предохранитель, отслужить свое – как счетчик, намотавший на себя все отпущенные ему круги.

– О чем задумался? – спросил Клим товарища.

– Да так… – Юрмин махнул рукой. Трезвый он – нормальный, общительный мужик. Водка же вытворяла с ним необычные вещи: постоянно война мерещится. О чем и сказал земляку.

– Что мерещится? – переспросил Клим.

– Давай еще по одной. – Выпив, инструктор долго молчал. – Знаешь, Серега, водка помогает снять стресс, а с другой стороны, память обостряет. Порой с ума схожу. Выпью и словно переношусь в 94-й… – Юрмин даже хохотнул – таким идиотским прозвучало сегодня его признание. – Знаешь, почему я тебе об этом рассказываю?

– Скажи – узнаю.

– Потому что больше меня никто не слушает. А мне нужно выговориться, понял?.. – И он «выговаривался» о том, что в 94-м в Чечне шла натуральная резня, что друг погиб на его глазах. О том, что держал его за руку («он горячий-горячий, а бетон лестничного марша под ним – ледяной»). Что оставил в том подъезде надпись на стене: «Саня, я всегда буду помнить тебя. Я отомщу за тебя нохчам!»

Юрмин рассказывал нескладно, сбивчиво, пьяно. Он спрашивал то ли себя, то ли своего земляка: что осталось от той справедливой мести? Тогда она гнала из одного глаза слезы ярости, а из другого – бессилия. Такой вот самогонный аппарат. Почти ничего от мести-то и не осталось.

Мичман вздохнул. Время не только не лечит, размышлял он, оно порой калечит, заставляет забыть что-то священное, рожденное в груди. Роды прошли, боль поутихла, святость исчезала по мере взросления души.

– Колчин меня спрашивает: мол, зачем Тульчинский на базу вернулся. Не знаю, говорю, кретин потому что. А почему Олег меня об этом спросил? А, Серега?

– Потому что тебя никто не слушает.

– Не, не поэтому. Можешь не подкалывать. Потому что мы все здесь какие-то ненормальные. – Юрмин покрутил у виска пальцем. – Свистонутые. А причина, мне кажется, в Колчине. Нет психолога, и никто на голову не жалуется. Я не без глаз и вижу, что Паникян на Колчина волком смотрит.

– Тульчинский заменит Беглова? – спросил Климов.

– Да, – нехотя ответил инструктор. – Странноватый тип. В 97-м у них с Олегом вроде дружба завязалась. Тогда… – Юрмин осекся. Едва не проговорился о «97-м экипаже». Об этом нельзя никому рассказывать, даже Сереге Климову.

– Что тогда?

– Тогда я был молодой, – выкрутился мичман. – Чу-уть постарше тебя. И вот тебя-то я хочу спросить стеба ради: ты-то зачем здесь?

Однажды, не дожидаясь схожего вопроса, Сергей сказал матери:

– Мам, мне предложили вернуться на службу. Пройти спецкурс на военно-морской базе «Дельта». Понимаешь, туда не каждого берут. А после курса мне обещали службу в Московском военном округе. Я рядом буду…

Тогда он читал ответ в глазах матери:

«Тебя рядом не будет. В Московской области нет моря».

Вслед за журналистом под водой скрылся диктофон. Пленка, вынутая из кассет, лежала шевелящимся париком у ног секретного агента. Вот к ней присоединились несколько исписанных мелким неразборчивым почерком листов бумаги; записи на них касались капитана Колчина, майора Алексеенко. Можно было и не копаться в них, а уничтожить, не читая. Но Тульчинский надеялся, что записи прольют свет на намерения и осведомленность Олега Колчина. Но пока ничего интересного, лишь портретные наброски, попытки психологических выкладок покойного репортера.

Вот и последний лист, скомканный нервной рукой агента, полетел в общую кучу…

Прикурив, Влад поджег ворох бумаги и магнитной ленты и задумался. Сыграл впустую? – спросил он себя. Нет, журналист знал достаточно, чтобы отчасти решить «демографическую» проблему подводных обитателей этой части Каспия: корма им хватит надолго.

Он еще раз обшарил одежду Арутюнова, брезгливо перетряхнул грязное нижнее белье и носки, упакованные в полиэтиленовый пакет; едва он раскрыл его, в нос ударил резкий запах мочи и пота. Впору надевать противогаз.

Противогаз…

Он спускается в подвал в противогазе, открывает вентиль на баллоне и… даже сдерживает дыхание. Все напрасно: смесь оказалась безобиднее чистого кислорода; она лишь освежила относительную затхлость склада.

Над Пионерским громыхнуло. Ленивая туча пролилась теплым дождем. Надев легкий плащ журналиста, походивший на стихарь дьякона, и слегка удивившись его предусмотрительности, Тульчинский вышел на шоссе в том месте, где дорожный знак указывал окончание населенного пункта: диагональная полоса, перечеркивающая название Пионерский. В руках Влада дорожная сумка, глаза скрывает кожаная кепка а-ля Лужков, во рту сигарета, в карманах брюк довольно солидная сумма – тысяча триста долларов и около двух тысяч в рублях. Из-за поворота показалась легковая машина, осветив одинокую фигуру. Тень Тульчинского метнулась с обочины ему за спину, укорачиваясь и мгновенно пропадая в придорожных кустах.

Мимо.

Влад продолжил движение. Остановился, когда его нагнал свет фар другой машины. Она замедлила ход. Водитель колебался, взять ли попутчика. Он притормозил в десятке метров впереди Влада. Тот ускорил шаг и открыл заднюю дверцу.

– До Кизляра подбросишь? – спросил он. От Пионерского до Кизляра было порядка ста пятидесяти километров. – Сотня баксов.

– Садись, – быстро согласился водитель «Жигулей» десятой модели. На вид парню, скорее всего дагестанцу, было лет двадцать пять.

– Держи. – Тульчинский, устроившись на заднем сиденье, протянул водителю купюру.

– Не, – отказался тот, – пути не будет. Расплатишься, когда приедем. – Вообще он не занимался частным извозом, взял бы попутчика бесплатно, но раз тот сам предложил деньги, то почему не взять.

Он вел машину легко и непринужденно, на высокой скорости, лихо проходя крутые повороты-шиканы, а на редких песчано-галечных участках, политых дождем, вообще по-раллийному, уверенно и «заносчиво» работая рулем. И слушал, не задавая вопросов, своего платежеспособного пассажира. Он журналист, едет в Кизляр, а вернее, возвращается: собрать кое-какой материал в Пионерском не получилось, так, ограничился набросками о самом городе. Наконец замолчал. Задремал, видно, под монотонную работу «дворников». В панорамном зеркальце отражалась его склоненная к плечу голова. «Проснулся» он, когда впереди показались огни Кизляра.

– Вот здесь останови, – попросил Влад, завидев впереди стандартную металлическую коробку автобусной остановки, выкрашенную в желтый цвет. Напротив, через дорогу, между серыми двухэтажками светились окна коммерческого магазина «XXI век», работающего, по-видимому, круглосуточно.

Расплачиваясь, Тульчинский оставил на сиденье журналистское удостоверение Арутюнова и вложенную в него аккредитацию на работу в «прифронтовом» регионе. Вещи не ценные и водителю не нужны. Наверняка он, обнаружив их, передаст в милицию или в стол находок.

– Спасибо.

– Тебе спасибо, – отозвался водитель, так и не сумев отчетливо разглядеть своего попутчика. Он «вспомнит» его, когда утром увидит на сиденье удостоверение.

Остальные вещи журналиста Владу были не нужны. Он засунул в сумку плащ, кепку и забросил ее в кусты. Через полчаса он сидел в кабине «КамАЗа». А в пять утра уже был в Пионерском. В десяти минутах ходьбы от гостиницы.