Текст книги "Агент силовой разведки"

Автор книги: Михаил Нестеров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

«Ты думала, о тебе забыли?.. Ты думаешь о том, как мы ухлопали Вуйцека... Не гонись за дешевизной: если оружие дешево, значит, из него недавно стреляли».

И денег дал меньше, чем стоили два ствола.

Скряга?

По сравнению с Вадимом – да.

ГЛАВА 10
Нынешнее и былое

Москва, 28 июня, понедельник

АГЕНТСТВО ПУТЕШЕСТВИЙ «ПОПУТНЫЙ ВЕТЕР». Такая пластина с надписью встречала посетителей этого туристического бюро, находящегося на Большой Дмитровке. И лишь немногие клиенты бюро замечали, что в официальных документах названию не были свойственны романтизм и привлекательность. То же самое можно было почерпнуть из реквизитов турагентства, что значились в конце того же стандартного договора об указании «специально организованных услуг в сфере международного туризма».

Секретарь агентства узнала эту молодую женщину.

– Здравствуйте! – Она первой поздоровалась с Молчановой. – Александра, если не ошибаюсь? Из тура вернулись вчера вечером, так?

– Так и есть, – Молчанова поздоровалась кивком головы и глянула на напольные часы, пробившие один раз. Они показывали половину второго.

– Возникли какие-то вопросы по поводу тура?

– Не совсем так. – Молчанова подошла ближе к высокой открытой конторке, за которой работала девушка с длинными ногами и высоким хохолком на голове, чем напоминала птицу-секретаря. – Мне нужно узнать адрес одного человека из нашей группы.

– Извините, мы не можем давать таких сведений. – Она чуть понизила голос, перейдя на доверительный тон. – Если между туристами в группе не пробежала черная кошка, они обмениваются контактами, в том числе и в социальных сетях. Может, вам конкретно в «социалках» поискать?

– Да нет, между нами черная кошка не пробегала. Просто один человек сделал чересчур щедрый подарок, и я хотела бы вернуть его. Он устроил приватную вечеринку в своем номере, а потом расплатился со мной своим перстнем с печаткой.

Секретарь обратила внимание на руки Молчановой. Та положила их на стойку конторки, демонстративно покручивая печатку на безымянном пальце. Не она ли – тот самый подарок? Красивый, дорогой. Многообещающий. Не это ли причина, по которой Молчанова решила вернуть подарок и тем самым положить конец курортному роману?

– Его фамилию назовите.

– Виктор Лугано.

– Помню его хорошо. – Не сказать, что он произвел на нее неизгладимое впечатление, но тридцатипятилетняя директриса агентства высказалась о нем так: «Красив и самоуверен, с хорошей выправкой. Такому я бы не доверила свою лучшую подругу».

Она постучала по клавиатуре и, глянув на монитор, сказала:

– Распечатывать я не буду, запоминайте адрес Лугано. Его контактный телефон продиктовать?

– Было бы кстати.

– Можете позвонить ему прямо из нашего офиса.

– Почему бы и нет?

Молчанова сняла трубку и набрала номер Лугано. Один длинный гудок, другой.

– Алло?

– Виктор?

– Да. А вы?

– Молчанова. Саша Молчанова. Помните такую?

– Кажется, мы вместе вчера вернулись из зарубежной поездки.

Последующая пауза вопрошала: «Что дальше?»

– Я бы хотела вернуть вам одну вещь.

– Я ничего не терял. Извините.

– Ну как же? В тыловом здании крепости. Вы еще там о скобу на колодце ногой зацепились, чуть не упали.

– Ах да, вспомнил. Давайте встретимся завтра в половине двенадцатого в ресторане «Старый приятель». – Лугано назвал адрес заведения на Беговой.

– В половине двенадцатого дня? – уточнила Молчанова.

– Разумеется.

– Мне это подходит.

– До встречи.

Он сам прервал связь, в некоторой задумчивости констатировала Молчанова, и не предупредил о том, чтобы она пришла на встречу одна. Впрочем, это из разряда безусловного обстоятельства, пришло к ней странноватое сравнение.

Она поблагодарила секретаря и покинула агентство.

Виктор Лугано положил трубку. После звонка этой Молчановой его домашний и рабочий адреса переходили в разряд засвеченных. Он забрал деньги, документы, оружие и вышел из дома.

«Виктор?»

«Да. А вы?»

«Молчанова. Саша Молчанова (...) Я бы хотела вернуть вам одну вещь».

«Я ничего не терял. Извините».

«Ну как же? В тыловом здании крепости (...)».

«Ах да, вспомнил» (...)

Этот разговор, записанный на жесткий диск компьютера, начальнику службы безопасности «Попутного ветра» показался странным. В обязанности Олега Большакова входил в том числе контроль за неслужебными разговорами сотрудников агентства. И он время от времени записывал все разговоры – но только с одного аппарата, который находился в приемной.

Беседа двух этих людей показалась ему подозрительной. Он не знал, как точно охарактеризовать ее, но скоро нашел определение: сухой обмен фразами. Повторно прослушав запись, он пришел к другому выводу: этот обмен фразами походил на длинный пароль. Это еще и в свете того, что беседа проходила между людьми, только что вернувшимися из-за границы; не будь Олег Большаков выходцем из ФСБ, то, возможно, не обратил бы внимания на эту деталь. И еще один важный момент, подчеркнутый им особо: фраза «я ничего не терял». И вдруг при упоминании места потери, а не самой потерянной вещи он спохватился: «Ах да...» – и назначил собеседнице место встречи.

Олег Большаков вышел в приемную, на ходу надевая пиджак и поправляя лацкан.

– Разрешаешь звонить посетителям по служебному телефону? – начал он с упрека.

– Ну, не с сотового же на городской? – умело выкрутилась секретарша и мастерски распахнула глаза: «А что?»

Большаков давно купался в этих глазах. И только. Тонуть не собирался.

– Да ничего. Что такого тебе сообщила эта Молчанова, что ты разрешила ей снять трубку нашего телефона?

– Разве нужно что-то объяснять?

– Мне – да.

– Ну ладно, слушай. Один человек другому делает подарок. Проходит время, и один человек решает этот подарок вернуть. Другому, – после короткой паузы добавила секретарь.

«Вернуть, – мысленно подчеркнул Большаков, – это она верно заметила». Но она не могла слышать ответа Виктора. А тот вольно или невольно перевел беседу в другое русло, и дальше речь пошла о потерянной вещи. Вот это-то и странно.

Он попросил координаты Виктора Лугано и Александры Молчановой и вернулся к себе в кабинет с распечатанными листами бумаги.

По договоренности с Федеральной службой безопасности Большаков был обязан докладывать на Лубянку обо всех фактах обстоятельств, вызвавших подозрение у него лично или других сотрудников агентства.

После того как он присоединил к своему докладу распечатку разговора (с пометкой о том, что аудиофайл хранится в компьютере агентства) и копии договоров на оказание услуг Виктору Лугано и Александре Молчановой, он положил эти бумаги в конверт. Он не собирался отсылать его или лично доставить на Лубянку. В паре шагов от агентства располагался профильный отдел военной контрразведки ФСБ. Достаточно было передать бумаги дежурному по отделу, как он делал это не раз, и дело сделано.

Большаков прихватил конверт и вышел из агентства.

Валерий Жученко бросил взгляд на наручные часы и качнул головой:

– Засиделся я у тебя.

Он был одет в серый костюм, цвет которого слегка полнил его, и бордовый галстук. Встал, пожал руку однокурснику, которого приказом директора Службы перевели сюда, на Большую Дмитровку; тот получил не только должность начальника профильного отдела, знаменитого своим «независимым» архивом, но и звание полковника.

– Рад был повидаться с тобой.

Полковник вышел из-за стола, чтобы проводить старого товарища до выхода из здания. Он не мог не оценить, что Жученко оказался первым, кто пришел поздравить его лично, а не по телефону.

– Вспомни об этом, когда соберешься на пикник.

Они спустились на первый этаж, где стали свидетелями перепалки между дежурным по отделу и человеком в штатском.

– Это тебе в лом! А мне не в лом было поднять задницу со стула и принести бумаги в твой долбаный отдел.

– Вообще-то, этот долбаный отдел мой, – вмешался в спор полковник. – Кто вы, представьтесь.

– Большаков Олег. Начальник службы безопасности турагентства «Попутный ветер», старший лейтенант ФСБ в отставке. Разрешите доложить, товарищ полковник. Я составил рапорт и приложил к нему все соответствующие бумаги о двух подозрительных лицах, которые вчера вернулись из турпоездки. Я проделывал такое не раз и не два, и дежурный...

– Это надолго, – Жученко улыбнулся полковнику и повторно пожал ему руку. И чуть тише добавил: – Мой тебе совет: пусть топает со своим рапортом на Лубянку. Его «не раз и не два» означает, что он сел вам на шею.

– Скорее это совет дежурному.

– Точно, извини. И пусть тот передаст, как в следующий раз поступить с Большаковым, по сменам.

Дежурный по знаку полковника снял модерновый турникет со стопора, давая возможность Жученко покинуть здание. Валерий Васильевич взялся было за поручень входной двери, как вдруг его остановило одно слово, которое он вырвал из бестолковой, казалось бы, речи настырного Олега Большакова:

– Лугано ответил: «Ах да, вспомнил...» – и назначил место встречи...

Ему пришлось-таки выкладывать факты обстоятельств, чтобы не тащиться на Лубянку.

С улыбкой на рябоватом лице, внешне напоминающий голливудского актера Томми Ли Джонса, Жученко вернулся к турникету.

– Забавная фамилия прозвучала. Не Луганов, не Луганин?

– Как сказал, так и есть, – отрезал Большаков. – Окончания слов перестал глотать в начальных классах.

– Скажи, Олег, а в твоем конверте нет фото Лугано? Погоди, сначала скажи: ему под пятьдесят, да?

– Сорок девять исполнится 17 января.

«Это он», – молнией пронеслось в голове Жученко.

«Да, это он», – повторно сыграло в его голове, едва он глянул на фото, а точнее, на ксерокопию паспорта. На нем был изображен человек, которого Жученко считал мертвым почти двадцать лет.

Александр Болотин сидел на лавке в бане. Глядя на зеленую лужайку перед окном, он отчего-то представлял первый выпавший в этом году снег. Наличники маленького и низкого оконца здорово походили на рамку картины, сюжет которой был прост: снег, темные стволы деревьев, серое небо, взбитое черной стаей грачей. Кроме снега, нет в ней ничего светлого. Не только поздней осенью, но даже летом, в жару.

У бывшего главы Министерства безопасности и внутренних дел не было четкого распорядка, в какое время и в какой день недели идти в баню. Сегодня в одиннадцатом часу он наколол щепок и растопил печку, добавил осиновых поленьев. Генерал знал толк в русской бане и топил ее только осиной. Хотя его сосед по загородной вилле тоже знал толк в русской бане, но топил исключительно березой.

Александр Игнатьевич подумал о дне завтрашнем как о кануне своего юбилея: завтра ему буквально стукнет шестьдесят девять, а на следующий год аукнется семьдесят. Он по этому поводу не ощущал ни радости, ни грусти, он привык складывать цифры и делал это по-своему. Мысленно он перекладывал спички из одного коробка в другой, из полного в пустой. Символически спичек было сто штук. Во всяком случае, так в советские времена писали на коробке. А на поверку их оказывалось меньше. Кому как повезет.

Сегодня в бане он пробыл дольше, чем обычно, и его дочь, приехавшая к нему после выходных, а не на выходные, как это делают любящие дети, проявила обеспокоенность, стукнув в дверь:

– Ты там живой?

– Сука! – вполголоса выругался Болотин. И подумал: «Нет, моя дочь не обрадуется даже ответу «я умер», она счастливо улыбнется гробовому молчанию. Не дождется».

Семьдесят восемь.

Да, он точно помнил, что еще пацаном пересчитал спички в коробке. Там не было ста, а всего семьдесят восемь. И то неплохо.

– Да, я живой. А ты?

– Приходи пить чай.

Она здесь чувствовала себя хозяйкой. Хотя бы потому, что визиты ее за последние месяцы участились. Может, от семейного доктора узнала то, чего тот не решился сказать ему лично?

Болотин забеспокоился.

Обвязавшись полотенцем и резко распахнув низкую дверь, он буквально в ноги поклонился дочери.

– Ты ничего больше не хочешь мне сказать?

– Только два слова. – Сорокалетняя женщина для наглядности показала два пальца. – Оденься. Простынешь.

Семьдесят восемь.

Проклятая цифра, привязавшись, не отпускала даже во время обеда. Может, это озарение, и ему действительно Богом отпущены эти неполные восемьдесят? Это и много, и мало. В том плане, что много прожил и мало осталось. С другой стороны, восемьдесят лет – срок достаточный. Не завтра или послезавтра он отбросит коньки. Он еще сможет сократить визиты дочери и получит от нее сказочное прозвище Кощей, потом они снова участятся, и в такой вот аритмии пройдет еще несколько лет.

– У тебя все в порядке? – спросила дочь, глядя на отца поверх фарфоровой чашки.

– Тебя это беспокоит?

– Что «это»?

– Мое самочувствие, – был вынужден расшифровать Александр Игнатьевич. – Мое настроение, благосостояние – все то, что ты вложила в слово «порядок».

– Мне встать и уйти?

– А ты можешь уйти, не вставая?

– Завтра я приеду, – предупредила дочь, надевая пальто.

– Зачем?

– Затем, чтобы показать гостям, как нежно я тебя люблю.

– Кроме хорошей памяти, они ничего не заметят.

– Ладно, я пошла.

Он встал у окна в гостиной и с улыбкой смотрел, как Надежда (он с самого начала был против этого имени, но сдался под натиском жены) проверяет давление в правом переднем колесе своего «Мерседеса» – по-шоферски пнув его. Вот она закрутилась на одной ноге от боли, попав в диск, а не в покрышку, и, прихрамывая, обошла машину спереди, села на водительское кресло. Выпустила пар? Похоже, не весь. Сейчас попрет по дороге под двести.

Он нащупал в кармане мобильник, глянул на экран, выбрал номер, нажал на зеленую клавишу.

– Да? – Надежда склонилась над приборной панелью, выискивая глазами отца в окне; сейчас он смотрел на нее, в этом она была уверена. Их взгляды перекрестились.

– Ты поосторожней на дороге.

– Ладно.

– Не гони.

– Не учи ученого. Пока.

Она первой, что случалось очень редко, нажала на клавишу отбоя. Сдав назад с пробуксовкой и развернувшись, с пробуксовкой же рванула вперед. Чуть было не столкнулась с другим «одноклассником» – класса «джи» оригинального белого цвета. Она и водитель джипа обменялись гневными гудками. Валерий Жученко, нынешний ГЛАВА группы физзащиты Болотина, недолюбливал Надежду. Особенно этого не афишировал, но и скрывал плохо.

Болотин остался у окна, дождавшись приветственного взмаха руки Жученко, и опять не двинулся с места. Ему в голову влезла мысль: плохие новости лучше встречать стоя. Шестое чувство его редко подводило, и вот сейчас что-то кольнуло в сердце.

– Александр Игнатьевич, здравствуйте!

«Он даже не разулся, – подметил Болотин. – Торопится, оттого не замечает очевидного?»

– Здравствуй. Присаживайся. Чаю?

– Спасибо. Видел Надежду, когда она уезжала.

– Ты мне зубы не заговаривай. Говори, что случилось?

– Коротко и в двух словах...

«Оденься. Простынешь», – всплыла в голове сжатая донельзя обеспокоенность дочери.

– Лугано жив.

Болотин нахмурил лоб. Он точно слышал эту необычную фамилию, может быть, даже знал этого Лугано (кто он, канадец, итальянец?). И откуда такая уверенность Жученко в том, что бывший ГЛАВА МБВД вспомнит человека с такой фамилией?

Лугано жив – это серьезно. Это означало только одно: Лугано должен быть мертв. Кто он, из списка «НЛ», нежелательных лиц, которых всемогущий ГЛАВА силового министерства убирал со своего пути по личной инициативе, а когда и по приказу свыше? Странная, на первый взгляд, параллель: если Болотин получал приказ избавиться от «эн-эл» в качестве полунамека, то и сам придерживался этого курса: его подчиненные принимали к сведению его слабо выраженные указания, но полумерами, конечно, не ограничивались. Но если вдруг он слышал гневные слова о «конкретном подонке, место которому на кладбище», сам стучал кулаком по столу: «Пусть земля ему будет комом!»

Лугано жив – еще одна загадка, вторая сегодня; первая – это «жизненно важный» коробок со спичками.

Александр Игнатьевич снова вернулся к прямым и завуалированным директивам – ликвидировать, временно отказавшись от привычного метода не тянуть резину. Но он не хотел спасовать перед подчиненным, поскольку не мыслил себя с поднятыми руками: «Сдаюсь!» Он ни разу в жизни не произнес даже таких слов, как «я не в форме».

Да, завуалированных приказов было больше, что автоматически означало: его помощники схватывали все на лету. Они ни разу не ошиблись, точнее – ошиблись один раз, и то это было так давно, что можно было и сказать, что это неправда. Может быть, и с Лугано тоже промахнулись?

– Значит, Лугано жив?

– Да, шеф.

– Напомни мне его имя...

– Виктор.

«Да, здорово ты мне помог, сука!» – скупо улыбнулся Болотин. И продолжил размышления с места разъединения.

«Мрак и туман». Так назывался знаменитый приказ фельдмаршала Кейтеля от 7 декабря 1941 года («Nacht und Nebel»). Согласно этому приказу «лица, представляющие угрозу для безопасности рейха, должны бесследно исчезнуть во мраке и тумане». Вся ответственность за выполнение этого приказа была возложена на сотрудников военной контрразведки.

В фашистской Германии – «Мрак и туман», в Советском Союзе схожие приказы назывались по-другому, но смысл оставался неизменным: первое – бесследное исчезновение конкретного лица, второе – о его местонахождении и его судьбе не должно просачиваться никаких сведений.

Только однажды Болотин буквально процитировал фельдмаршала, и случилось это на рубеже 1991 и 1992 годов.

– Значит, Лугано жив. Как такое могло случиться?

Память к Болотину возвращалась так быстро, с такой частотой кадров, что он едва поспевал за этими отдельными фрагментами. Вот полковник Егоров уходит со списком агентов, вот он возвращается – и на календаре уже Судный день: 14 января, завтра похороны монстра, который так и не успел развернуться, – и все фамилии (их шесть) в этом списке зачеркнуты, все эти безусловные личности канули в вечность. Ему бы очень хотелось, чтобы причины смерти агентов «Востока» не были преданы огласке, равно как никто не узнал бы места их захоронений. В общем, так, чтобы все соответствовало духу и принципу акции «Мрак и туман». Но, как правильно заметил тот же полковник Егоров, времени было в обрез; он мысленно перекрестился, когда ему доложили о последнем положительном результате: Виктор Лугано погиб во время пожара в своем автомобиле...

– Вместо Лугано сгорел другой человек?

– Не животное – это точно.

Болотин проглотил топорную остроту Валерия Жученко. В свое время генерал отказался от госохраны: материальные средства, нажитые им в период развала одной страны и становления другой, плюс связи позволяли ему содержать частное охранное предприятие. У него и сейчас был солидный доход от доли в нефтяной компании.

– Лугано в России?

– По всей видимости, да. Хотя недавно побывал в Польше.

– Он богат? У него свой бизнес?

Эти слова прозвучали как издевка. Болотин пожалел о том, что не владеет искусством вуду. Иначе бы он воскресил из мертвых полковника Егорова... Тот погиб восемь лет назад в автомобильной катастрофе, накануне дня сталинской Конституции 1936 года.

– Это преждевременный вопрос, – запротестовал Жученко. – Мы решаем свалившуюся на нас проблему. С минуты на минуту я жду доклада от Бражникова и Прохоренко. Толковые парни...

– Правда? – иронично заметил Болотин. – Приходится надеяться, что они окажутся порасторопней и поумней Егорова.

Валерий Жученко реплику босса оставил без ответа. Но на схожий и более острый, болезненный вопрос ему ответить все же пришлось.

– Да, мне было поручено убрать Лугано. Но не только я – все мы тогда совершили ошибки. Нам отмеряли срок – от и до, – Жученко на поверхности стола показал короткий отрезок. – Если хотите, в обработку нам попала сырая заготовка, болванка. Я был уверен, что в своей машине сгорел заживо Лугано, и дальше получал тому доказательства. Он не появлялся в своей квартире, а та вскоре решением членов кооператива перешла в собственность другому человеку. Родственников у него не было. Как вы знаете, кандидатов в сотрудники таких подразделений, как «Восток», подбирали из числа сирот. Никаких посторонних связей, кроме одной-единственной: это агент и его начальник. Агентов обрабатывали особым составом, основная часть которого – преданность. Лугано сейчас около пятидесяти, но я уверен: лунными ночами он скулит в тоске по своему хозяину.

– Он был самым молодым в группе? Кофе будешь?

– Да. Я сварю сам, если вы не против.

– Отлично. Пойдем в столовую.

В столовой, где сочетались пол с шахматным рисунком, светло-коричневый потолок и салатного цвета мебель, Жученко продолжил:

– Вообще, у него было два хозяина. Под одним он проходил всего год, под другим – четыре.

– Так по кому из них он скулит по ночам? Первый был наголову сильнее второго, руководил разведупром более двадцати лет.

«Знал толк в силовой разведке, – уже мысленно продолжил Болотин. – В годы Великой Отечественной войны был сотрудником СМЕРША на шести фронтах, включая 3-й Украинский и Юго-Западный. Если брать в расчет польские корни начальника военной разведки, то Лугано, отвечающий за «польский сектор», был его любимчиком. Но недолго – всего год. Наверное, по нему и скулит по ночам».

– Расскажи, – попросил Болотин после непродолжительной паузы и принимая от подчиненного кофе, – как ты вышел на Лугано?

– Случайно. Как это нередко бывает в нашей профессии. Но, как сказал один философ, в мире нет ничего случайного, все закономерно. Если бы задержался у нового шефа профильного отдела всего на минуту или минутой раньше ушел... – Жученко развел руками и нечаянно плеснул кофе на пиджак.

Его рассказ занял не более двух минут.

– По пути к вам я проанализировал ситуацию и поставил себя на место Лугано. Я приболел – допустим, подвернул ногу и попросил товарища сесть за руль своего авто. Сотни причин, по которым я задержался дома, но так случилось.

– Ну да, что случилось, то и случилось.

– Именно. Взрыв машины застает меня в квартире. В окне отражаются языки пламени. И даже если бы я был почтальоном, а не агентом военной разведки, то все равно пришел бы к выводу, что просто так машины не взрываются. Я забираю все необходимое – деньги, документы, оружие – и ухожу через черный ход или чердак...

Жученко, обосновав свое видение этого вопроса, все-таки дождался согласного кивка шефа. Но тот не был бы собой, если бы не сунул палку в спицы.

– Согласен: ты на месте Лугано поступил бы так же, как он. Но вот сам Лугано не оставил бы тебе шансов, если бы ему поручили убрать тебя. И вот парадокс: начальником моей службы безопасности стал тот человек из группы, который провалил задание, тогда как остальные – выполнили.

– Пусть каждый останется при своем мнении, – сказал Жученко тоном «Пусть падает снег»; эта песня в исполнении Фрэнка Синатры привязалась к нему, когда он подъехал к дому Болотина, и до сих пор его не отпускала.

Он продолжил через пару минут, дав шефу ознакомиться с рапортом Олега Большакова.

– По дороге к вам я сделал кое-какие наметки. Кто такой Лугано – мы знаем.

– Не спеши. Мы не знаем, кто он теперь. Столько лет прошло... Продолжай.

– Кто такая Молчанова – нам только предстоит узнать. Они встречались в замке Мальборк. Там произошло что-то, что побудило Молчанову позвонить Лугано. Я не верю, что какой-то предмет стал побудительной причиной. Что толку гадать? Мы знаем место и время встречи, знаем реквизиты обоих. Устанавливать наблюдение за ними не стоит. Один из них – старый лис, можно сказать, подранок. Поэтому...

– Ничего не объясняй мне. Просто исправь свою ошибку. Завтра жду тебя с хорошими новостями.

– Я вызвал сюда своих людей.

– Понял тебя. Я не против совещания в моем доме. Работайте.

Через два часа Жученко отдал своим сотрудникам четкие указания с пометкой «срочно» и ссылкой «безошибочно». Используя агентуру, в МВД в частности, он к концу этого неспокойного дня получил о Молчановой такое представление, что мысленно сымитировал Анатолия Папанова: «Такую возьмем без шума и пыли». В 20.30 городской и мобильный телефоны Молчановой были взяты сотрудниками ЧОПа под контроль. То же самое касалось и телефонов Лугано. Плюс на его адрес выехали шестеро оперативников, но, как и ожидалось, дома его не оказалось. К утру планировалось поставить оперативников к офису страховой компании, в которой работал Лугано.

Жученко ожидал такой же беспокойной ночи и даже представил простыни, которые к утру превратились в жгуты. Но – нет. Он, выпив две рюмки водки, уснул и не просыпался до утра.