Текст книги "Умный выстрел"

Автор книги: Михаил Нестеров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 7
Перекресток Сошиной

Этот пятничный октябрьский день выдался прохладным. Листок перекидного календаря подрагивал, как от сквозняка. Я надел лучший костюм с чистошерстяной тканью верха. Сегодня джемпер нейтрального бежевого цвета показался мне исподним, и я отказался от этой теплой кофты. Я редко надевал плащ, еще реже – в сочетании с классической шляпой, хотя мне нравился такой образ, соответствующий моей профессии. Мне казалось, люди глазели на меня и рыскали в поисках скрытой видеокамеры. В общем, я отказался от образа Перри Мейсона и выбрал для этого холодного дня легкое однобортное пальто с тремя пуговицами. Обувь – для меня это особая тема. Я не мог позволить себе очень дорогую, и выбор мой был стандартным: цена – качество. Следить за состоянием обуви меня научила армия, и мои ботинки всегда были в безупречном состоянии.

Поездка по запруженным улицам столицы утомляла и раздражала меня, и я пользовался автомобилем, только когда это было оправданно и необходимо. На мотоцикле, понятно, я к судье приехать не мог. На станции метро «Новогиреево» я направился к западному выходу, где был эскалатор, работающий только на подъем. Обычная, ничем не примечательная станция, колонны которой отделаны мрамором и украшены разноцветным фризом, скрытые в ребристом потолке светильники, гранитный пол. К такому скромному оформлению нетрудно привыкнуть даже гостям столицы, которые в основном внимание обращают на информационные табло: переход на другую станцию, выход к станциям и улицам. И вот передо мной шестиэтажное здание суда.

Оглядевшись в холле, я подошел к стойке дежурного, лет двадцати пяти прыщавого парня:

– У вас есть внутренний телефон?

– Да, только телефон для внутреннего пользования, – автоматически поправил он меня и пододвинул мне список телефонов судей, их помощников, работников канцелярии. – Телефон напротив.

Трубка телефонного аппарата была порядком засалена, и мне пришлось пожертвовать носовым платком, протерев трубку и повертев им в отверстиях диска. Я стал брезгливым только сейчас, когда начал вживаться в роль важного человека. А буквально неделю назад я лежал на заплеванном полу, делал снимки и записывал стоны оплаченного секса. И я подумал о той скорости, с которой способен меняться человек. Если бы меня вчера официально включили в состав президентской команды, я бы попросил сюда помощника председателя суда с его личным носовым платком. Но слава богу, чуда не произошло, и я только играл роль важного человека.

Переговоры с секретарем Сошиной заняли несколько секунд. Несколько минут ушло на оформление пропуска, и вот я вначале слышу голос спешащего куда-то секретаря, представившего меня на скорую руку: «К вам Баженов Павел Ильич», потом – впервые вижу кусок нервов, завернутый в мантию. Этот сверток осталось бросить на весы и продать какому-нибудь гурману-каннибалу. Мои глаза выразили легкую иронию, и эта мимика не укрылась от Сошиной.

– Чему вы улыбаетесь?

Я не стал утаивать своих мыслей:

– Представил вас без мантии. Добрый день.

Опустив приветствие, она вопросительно и совсем необязательно приподняла бровь.

– Ваша фамилия Баженов?

– Точно.

И только сейчас решила поздороваться со мной:

– Здравствуйте, Павел Ильич.

– Называйте меня по имени – Пашей, – предложил я.

– Паша Баженов? – попробовала судья и того и другого и тоном скороговорки про Сашу, шоссе и сушку. – Вы не такой, каким я вас себе представляла.

– Разочарованы?

– Присаживайтесь.

Я принял предложение и не без интереса рассмотрел, чем питаются судьи во время перерыва между заседаниями. Это «большой» (литровый) фруктовый йогурт с кусочками ананаса и глазурованная булка размером с батон. И только теперь я пришел к выводу, что какой-то специальный режим питания – не для Сошиной. Если ее посадить на диету, она потеряет привлекательный румянец, ее симпатичные пухлые щеки обвиснут, изо рта потечет голодная слюна, и она начнет бросаться на каждого. В общем, легкая и совершенно здоровая полнота была ей к лицу. И чем-то она мне напомнила британскую певицу Адель с ее пышными формами и неповторимым голосом.

Видимо, я подпортил судье аппетит: она выпила всего пол-литра йогурта и съела полбатона. Так и сбросит в весе, если мы часто будем встречаться, подумалось мне.

– Чем могу вам помочь?

– Нам, – акцентировал я, пытаясь довести ее воображение до кремлевской роскоши.

– Я и сказала – вам. Мне что, нужно было выпрыгнуть из штанов, чтобы подчеркнуть множественное число?

– Знаете, я не богат, чего не скажешь о моем воображении.

Меня так и подмывало «расшифровать» этот мой тонкий комментарий: «Было бы любопытно взглянуть, как вы выпрыгиваете из штанов и при этом что-то акцентируете».

– Давайте останемся друзьями, – предложил я голосом такой высоты, которым собираются сообщить о разводе. – Если вы заняты, если у вас есть другие причины отложить разговор, давайте отложим его до лучших времен. Насколько мне известно, такие времена вступят в силу завтра, когда кремлевские куранты пробьют двенадцать. Вот мой номер телефона, позвоните нам.

Я вручил ей визитку, на которой были только мои фамилия, имя, отчество и номер сотового телефона. Белые символы на черном фоне. Этакий аналог спецномера на служебной машине. Черная метка.

Я считал, что повел себя правильно. Моя задача – наладить с судьей отношения, которые вписались бы в шаблон под названием «Укрощение строптивой». Я – это я, команда – это команда. Команда, согласно моей теории, – безмозгла и черства, а я наделен разумом и чувствами. И даже способен на компромисс. Я дал ей пищу для ума. А по правде говоря, моя миссия держалась на одном телефонном звонке. Но если переименовать миссию в аферу, то все вставало на свои места. У судьи много дел (и это прозвучало в моей голове как каламбур), но ее мысли часто будут обращаться ко мне. У меня же только одно дело, и я буду думать только о судье. И пусть она обвыкается.

Сошина сама позвонила мне в половине восьмого вечера. К этому времени я успел собрать достаточную информацию для работы с ней. Там не было ее привычек, но отмечались ее профессиональные навыки. Этот пакет контрольной информации, включавший в себя ее семейное положение (она была не замужем), позволил мне составить более или менее полное представление об этой тридцатилетней женщине и вести с ней равный, с небольшим креном в мою сторону, диалог. «Завтра в десять тридцать вас устроит?» – «Да», – ответил я. «До встречи», – попрощалась она со мной. Снова отметив время, я отказался выкинуть шутку и явиться к ней через три часа – в десять тридцать вечера, набрав на пульте домофона номер ее квартиры.

Я был в предвкушении встречи с судьей – не бог весть какое событие, но оно могло стать ключевым в моем частном расследовании. Но до того мне необходимо было повидаться с Пронырой. Кажется, он нашел для меня кое-какую информацию.

Так и оказалось. На столе перед Пронырой лежала стопка писчей бумаги. И он, демонстративно перебрав листы большим пальцем, словно намекая на шелест бумажных купюр, с места в карьер заявил:

– Вот что я нарыл для тебя. Единственный человек по фамилии Перевозчиков, так или иначе привязанный к ключевым словам – дебаркадер, лодочная станция, баркас – был убит на набережной в Самаре, спуск Осипенко, в 1996 году.

Я присвистнул:

– Ты глубоко копнул… Убийцу нашли?

– Одного нашли. Их было двое.

– Версия убийства?

– Передел в предпринимательской среде. По неофициальным данным – он отказался от протекции местной преступной группировки. 90-е – они хоть и лихие, но за отказ от крыши из автомата не расстреливают.

– Его расстреляли из автомата?

– Да. И вот как это было.

Скудноватые сведения Проныры в моем небедном воображении обросли деталями… Поздний вечер. Волны плещутся в песчаный берег. Яркие огни набережной, разноцветные палатки-кафе. Из колонок льется хит Вадима Казаченко «Туман над рекой». Другая палатка радовала хитом шведской группы «Ace of Base»: «All That She Wants» («Все, чего она хочет»). Праздная публика вдыхает суррогат свободы, запивает его забугорными сортами пива, забывая о родном «Жигулевском». Молодой еще, но уже грузный Перевозчиков смотрит вдаль, облокотившись о гранитный парапет. Он видит огни лодочной станции – ярко освещены каюты и палуба, по краям бонов горят габаритные огни. Но больше всего его манят ходовые огни баркаса. Судно успело преодолеть половину пути и вот сейчас сбавило ход, пропуская сухогруз. Вот он закрыл баркас своей темной, 100-метровой массой и как будто остановился… Перевозчиков дождался, когда баркас «выглянет» из-за грузового судна, и направился к широким ступеням, ведущим на пляж. Здесь не было причала, но по вечерам патрулирование навигационной инспекцией не осуществлялось, так что к песчаному берегу подходили катера и лодки. Баркас мягко ткнулся в песок. Матрос сбросил вниз трап, закрепив его верхний конец фалом. Собственно, это были сходни – широкая доска с поперечинами. По ним-то, ловко балансируя руками, стал подниматься этот грузноватый человек. Матрос наверху протянул ему руку. В этот момент завелся мотор «Казанки», стоящей на якоре в десяти метрах от берега; столько же его отделяло от баркаса. У нее не было номеров и габаритных огней. Находившийся на корме молодой человек, одетый в шорты и гавайку, поднял со стланей готовый к работе автомат и вскинул его для выстрела. Стрелок дождался момента, когда Перевозчиков посмотрит в его сторону, и придавил спусковой крючок. «Калашников» дернулся в его руках от двух коротких форсированных очередей. Нелепо взмахнув руками, Перевозчиков повалился было назад, но самоотверженный матрос сумел удержать его за руку. Через несколько мгновений, когда тяжело раненный Перевозчиков перетянул было матроса на себя и они вместе могли бы рухнуть в воду, стрелок дал поверх головы матроса короткую очередь, заставив того разжать пальцы. Перевозчиков упал спиной на трап и сполз по нему головой вниз. Он был еще жив, когда катер, лихо развернувшись в пяти-шести метрах от берега, на секунду сбавил обороты. Автоматчик отстрелял в голову своей жертве и убрал оружие. Рулевой, дав двигателю полные обороты, взял курс вниз по течению. Свежий ветер трепал кудри стрелка, избавившегося от автомата в районе Полевого спуска: он бросил его в воду. А зря. Рулевой обернулся и, оторвав одну руку от штурвала, быстрым движением выхватил из кармана пистолет. Автоматчик охнул, вдохнув напоследок большой глоток чистого речного воздуха. Его напарник выстрелил в него еще дважды и, потянув на себя рукоятку газа, другой рукояткой перевел двигатель на холостые обороты. Сбросив труп киллера в воду и избавившись от пистолета, он взял прежний курс. Что стало с той моторкой, никто не знает. Никто об угоне в милицию не заявлял. Может быть, она с пробитым дном догнивает на дне Волги… Труп киллера нашли через двое суток. Его прибило к берегу в районе дамбы, в нескольких десятках метров от того места, где он расстрелял свою жертву… Им оказался ранее несудимый, нигде не работающий молодой человек из благополучной семьи, всего полгода назад отслуживший срочную. В роте спецназа внутренних войск он был первым среди равных. Но свернул не на ту дорожку, по которой, как казалось ему, ходят только «правильные» киллеры – они не убивают случайных людей. Вот и он пощадил простого матроса. И эта игра, в которую его мастерски втянули, для него закончилась сокрушительным поражением.

– В Москве проживает предприниматель по имени Вадим Перевозчиков, имеет свой бизнес в Твери: владеет яхт-клубом. В настоящее время находится в следственном изоляторе. Нет ли связи между двумя этими людьми? – спросил я, но ответ, как мне казалось, был очевиден.

– Посмотрю в соцсетях. Обычно такие вещи не прячут, а если и прикрывают чем-то, найти их несложно.

Я бросил взгляд на подругу Проныры, занятую ногтями. Она обрабатывала пилкой свои ногти, а ныли мои зубы, как будто я точил их напильником. И под этот зубной скрежет я подумал: нет, мотив убийства Перевозчикова – не банальный отказ от протекции, за это обычно просто пускали по ветру, в крайнем случае ломали ноги. Убийство Перевозчикова носило заказной характер, и когда устраняют исполнителя, это всегда пахнет большими деньгами и крутым криминалом. Его убийство было громким, но про него в то время предпочитали говорить шепотом. Поэтому до наших дней докатилось лишь невнятное шипение.

– Есть, – без особого энтузиазма откликнулся Проныра. И этот натуральный душевный спад я понял так: я отнимаю у этой пары время, и мне пора домой. Видимо, я надолго погрузился в размышления, или Проныра задержался с поиском этой последней для меня информации.

– Игорь и Вадим Перевозчиковы – родные братья. Разница в возрасте – шестнадцать лет.

В 1996 году старшему было тридцать шесть, младшему – двадцать, подсчитал я. Последний достиг того возраста, чтобы первый посвятил его в свои дела и окунул в свои связи. Окунуть окунул, но не очень глубоко, можно сказать, макнул, иначе бы вместе с братом пытались стянуть матроса с палубы.

По сути дела, Вадим Перевозчиков повторил, правда, не до конца, путь старшего брата и подошел к этому как-то скрупулезно, как будто соблюдал ритуал или исполнял наказ брательника: «И когда стукнет тебе тридцать три года, возьми мой посох и ступай к реке великой, садись в ладью да плыви на тот берег, что вечно скрыт в тумане, отвоюй дебаркадер, мать его в душу, да управляй делами моими. И помни: кто посоха моего коснется, вовек не проснется».

Я кисло усмехнулся. И с этим выражением лица полез в карман за деньгами. Может быть, Проныра подумал, что мне было жаль расставаться с «баблом немереным», но тогда мы в какой-то мере были бы квиты: настроение за настроение, как зуб за зуб.

По телефону я связался с Надеждой Сергуниной, и она согласилась на встречу. «Я частное лицо. Вашего мужа убили, и вы думаете, что это очень плохо. На самом деле все гораздо хуже. Я решаю в частном порядке одну задачу, и если решу, то и вашу тоже».

И вот мы на Красной Пресне, сидим рядом на лавочке. Я опоздал на десять минут – проверяя, не притащила ли Сергунина за собой хвост. Площадь просматривалась со всех сторон, и в течение этих десяти минут не заметил ничего подозрительного.

Для начала я выразил ей свои сочувствия. Она посмотрела на меня подозрительно, и имела на то право. Легкий ветерок распушил мои длинные волосы, и мне пришлось пару раз убрать пряди с ушей. Была бы возможность, я бы разложил на лавочке бритвенные принадлежности и избавился бы от своей эспаньолки.

– Да, я несовершенен, – ответил я, проникнув в ее мысли. – Зато у меня есть один плюс: я не работал в органах, но у меня богатый опыт в области разведки. На один вопрос вы уже давали ответ следователю, теперь ответьте мне: где был ваш муж в тот день в одиннадцать вечера?

– Дома. Мы были вдвоем.

– Только вы можете предоставить ему алиби?

– Ну ему-то я уже ничего не смогу предоставить.

– На него могут повесить убийство, которого он не совершал.

– И вы в частном порядке хотите выяснить имя убийцы?

– Я собираю воедино детали одного большого преступления.

– Странные у вас методы. Но это не мое дело, верно?

– Расскажите, кто был ваш муж.

Пауза. Во время которой женщина прикурила тонкую сигарету.

– Ему было сорок пять. Когда-то он был членом преступной группировки.

– Рядовая должность?

– Обломать руки, ноги, вышибить мозги и деньги, – как бы походя объяснила она, и мне стало ясно, что она спокойно относилась к переломанным конечностям и вышибленным мозгам.

– Группировка распалась?

– Семь или восемь лет назад.

– Он отошел от дел?

– Можно и так сказать.

– А по-другому?

– Можно и по-другому: он работал по специальности – главный специалист по работе с населением в сервисно-управляющей компании.

Я кивнул: «Понимаю». И представил себе вышибалу в кожаном кресле. На все вопросы населения о росте тарифов ЖКХ он отвечает: «Сам работаю в убыток».

Задав ей еще несколько вопросов, я поблагодарил ее и пожелал удачи.

Но не успел сделать и пяти шагов – она окликнула меня. Я вернулся. Женщина мяла в руках носовой платок – как паршивая актриса в паршивом фильме под названием «Маленькое говно на большом экране». Я предположил, что она впервые использует платок по назначению.

– Не знаю почему, но я верю вам. Хочу верить, – быстро исправилась она, – может быть, потому, что больше некому. Я не могу довериться тем, кто сейчас называет себя полицейскими, – я слишком хорошо изучила их, поверьте. – Она взяла паузу. – В тот вечер ему кто-то позвонил. Кто именно, я не знаю. Звонок был на городской номер. Николай чертыхнулся. Взял ключи от машины и ушел. Вернулся за полночь. На следующий день ходил сам не свой, на вопрос: «Что случилось?» – отмахнулся: «Так, грохнули одного мента».

– Это означало, что он знал этого мента.

– Да, я тоже это так поняла.

– Дальше.

– В тот день… ну, когда он ушел и больше не вернулся – снова звонок. Он снова выругался. Опять схватил ключи и ушел. Похоже, звонил тот же человек. Этим звонком и выманили Николая из дома. Я вам помогла?

– Надеюсь, что да, – ответил я.

На следующий день, ровно в половине одиннадцатого, я вошел в кабинет Александры Сошиной, оставив в приемной коробку конфет для секретаря. Я был в том же прикиде, что и вчера, судья же раскрепостилась: розовые туфли с открытым носом, широкие джинсы и толстовка навыпуск – такая одежда то ли подчеркивала ее привлекательную полноту, то ли скрывала лишние килограммы. Если бы у меня было десять предложений, как стать стройной (и этот вариант одежды в том числе), я бы предложил Сошиной именно этот. В голове у меня родился термин «идеальная полнота». Некоторым для идеала нужно уморить себя голодом, судья же, сев на диету, утратила бы миловидность. Наконец-то я подобрал точное определение. Pretty, как говорят англичане. Pretty woman.

Рядом с образом судьи я пристроил свой. Получился кадр из пародии на фильм Клода Лелуша «Мужчина и женщина», а в авторском переводе, наверное, – «Мужик и баба».

– Чему вы улыбаетесь? – спросила судья, нахмурившись.

– Главное, чтобы это не вошло в привычку.

– Что – не вошло?

– Второй день подряд вы встречаете меня одним и тем же вопросом: чему я улыбаюсь.

– Вот и я о том же: вы всегда такой веселый?

– Только эти два дня.

– Вот на этом сроке давайте и остановимся. – Сошина демонстративно глянула на часы. – Куранты еще не пробили двенадцать. Какое у вас ко мне дело?

– Вы справедливая судья? – начал я издалека.

– Я отвечу так: когда моя строгая половина говорит: «Наказать», моя добрая половина уточняет: «Как строго наказать?»

– Значит, руководствуясь этим принципом, вы избрали для Вадима Перевозчикова содержание под стражей?

– Как меру пресечения – да.

– То есть вы понимаете, о ком идет речь.

– Разумеется. У меня хорошая память.

– Вы и дальше намерены оставить его под арестом?

– Хотите узнать мою позицию или мое мнение?

– Они отличаются?

– Мое мнение: такой, как вы, запихнет куда поглубже…

Я демонстративно огляделся:

– Здесь порно не снимают?

– Вам виднее, – тонко намекнула она на то, что ее дистанционно могут поставить в любую позу.

– Вы не ответили на вопрос: вы намерены оставить Перевозчикова под арестом?

– Если я скажу «да», это будет правильный ответ?

– Неправильный. Вы измените меру пресечения… на подписку о невыезде.

– Даже не домашний арест. О как!

На лице судьи можно было прочитать: «Все это незаконно, понимаете?» По сути дела, она противилась тому, что ею начали «деспотически распоряжаться».

– Пожалуйста, сделайте для нас следующее: свяжитесь с адвокатом Вадима Перевозчикова и порекомендуйте ему обратиться к вам с протестом на судебное решение.

Сошина вышла в приемную, оставив дверь в кабинет открытой. Она говорила с секретарем вполголоса, так что я услышал только обрывки фраз. Но из них мне стало понятно, что она затребовала протест, поданный адвокатом Перевозчикова.

– Он был подан вчера, – пояснила Сошина, вернувшись с бумагой от защиты. Она повернула его ко мне на секунду, так что я успел пробежать его глазами только по диагонали. – Я намерена рассмотреть его сегодня, – закончила она, – в двенадцать часов ровно.

– Надеюсь, теперь все вопросы сняты, – ответил я, вставая со стула. – Спасибо за сотрудничество.

Ее рука потянулась к телефону. Но, глянув на меня, она отдернула руку. За твердым голосом и взглядом просматривалось состояние сильной тревоги. Она боялась меня как представителя «темного мира», в который я ее окунул. Что же, еще какое-то время она будет жить в набегающих, как волны, сомнениях и вспоминать обо мне как о «силовой составляющей президентской команды». Мое состояние несильно отличалось от ее настроения. Один телефонный звонок разобьет мое существование вдребезги.

– Кстати, – я обернулся возле порога. – Михаил Сергеевич в телефонном разговоре с вами рекомендовал вам воздержаться от доклада по инстанции?

Мне необходимо было произнести хотя бы раз имя кремлевского чиновника, и я сделал это в самый подходящий, как мне думалось, момент. Что может быть сильнее знака ударения не в конце беседы, а по ее окончании?

Молчание судьи было красноречивым, и я, кивнув ей на прощание, покинул кабинет.

В приемной я задержался ровно на то время, за которое получил ответ на вопрос: в котором часу слушается дело Перевозчикова.

Я не стал дергать судью за нервы и дождался вердикта на улице. В начале второго, когда все формальности по слушанию были соблюдены, я увидел Вадима Перевозчикова. Сюда его привезли на автозаке и в наручниках, отсюда он выходил в сопровождении своего адвоката, на лице которого сияла строгая улыбка человека, рожденного побеждать. И в этот раз он одержал победу, только не знал имя того, кто сплел ему этот лавровый венок. Что касается Перевозчикова… На его лице была написана растерянность. Он озирался по сторонам, как будто опасался, что из толпы журналистов и зевак в него бросят по меньшей мере камень. Я дождался, когда он примет в свои объятия жену и дочь и сядет в машину, и пошел прочь. На сегодняшний вечер у меня было запланировано рискованное мероприятие, связанное с освобождением Перевозчикова. Уже сейчас день показался мне безразмерным.