Текст книги "Повелитель прошлого"

Автор книги: Михаил Палев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

И я выложил на стол пачку.

Стас не ответил и даже не посмотрел на деньги. Он налил еще по одной и проворчал:

– Давай лучше выпьем.

Мы снова выпили.

– Ну, так как? – спросил я, морщась от теплой водки и пытаясь подцепить вилкой побольше охотничьего салата. – Честное слово, это все, что у меня есть! Было бы больше – дал бы! Продашь? Мне очень нужно!

– Чего это тебя так приперло? – осведомился Стас.

Я вздохнул, выпил еще водки и рассказал все.

– Она мудрая женщина, а ты – дурак! – прокомментировал Стас. – Что ты хочешь изменить? Вытащить ее из уходящего поезда? А дальше что? Ну устроилась бы она по лимиту на стройку, жила бы в общежитии да вкалывала бы за квартиру. А ты окончил бы институт и отправился в свой забытый богом городишко. Или тоже на стройку по лимиту. Лет через десять получили бы квартиру, а там уж дети взрослые, им свои квартиры подавай! И ты начнешь заначивать деньги с получки и отводить душу с такими же неудачниками, как и ты, в ближайшей пивной. Быт убивает любую любовь!

– Зато мы были бы вместе, и все проблемы делили бы поровну! – возразил я. – Это же совсем другое дело!

– Поверь мне, жизнь нельзя переписать с чистого листа, – покачал головой Стас. – Посмотри на меня, посмотри, как я живу! Ты этого хочешь?! И ты придешь к этому, обязательно придешь, если вдруг прикоснешься к этому проклятому куску бронзы! Потому что наши ошибки есть следствие наших когда-то очень правильных решений; потому что недостатки вытекают из достоинств; потому что мир сер не из-за того, что грязен, а из-за того, что черное неразрывно связано с белым и разделить их нельзя! Я тоже когда-то хотел уйти от ошибок и начинал жизнь заново. Сколько их я прожил, жизней, – сто или двести? Может, и тысячу – сам уж не помню. А на самом деле – ни одной! Я перестал нести ответственность за свои поступки – и жизнь исчезла! Остались лишь обрывки существования – от одного прикосновения к бронзовой голове до другого…

– Мне нечего терять! – упрямо заявил я.

– Так всегда кажется до тех пор, пока не потеряешь даже то ничтожно малое, что имеешь. Ты видишь, как я живу?! Не живу, а существую! По-твоему, такая жизнь может нравиться?

– Вряд ли! – согласился я.

– Видишь, до чего я дошел! А ведь за последние двадцать лет я ни разу не прикасался к Статуе! Я боюсь ее, я знаю, что измененное Статуей Сегодня хуже, чем было старое Вчера, но, скорее всего, лучше, чем будет новое Завтра. И причина не в Статуе! Тот, кто не хочет отвечать за свои ошибки, совершенные в Прошлом, не заслуживает Будущего. А самое ужасное в том, что, пытаясь безуспешно изменить Прошлое, мы его теряем безвозвратно! Понимаешь? Сейчас ты можешь вспомнить моменты в жизни, когда ты был счастлив. Но как только ты попытаешься к ним вернуться и исправить то, что ты считаешь ошибкой, вот тогда ты и потеряешь их окончательно! А если нет воспоминаний, то не было и жизни.

Я пытался спорить со Стасом, он приводил примеры из своего опыта, – в основном те, которые я уже слышал в прошлый раз.

– У тебя ничего не получилось исправить потому, что ты – хронический неудачник! – запальчиво заявил я.

– А если ты не хронический неудачник, зачем тебе прибегать к помощи Статуи? – резонно возразил Стас. – Раз ты считаешь, что прожитую жизнь надо начать сначала и по-другому – кто же ты тогда, как не хронический неудачник?

Я не нашелся, что ответить, и залпом выпил еще одну рюмку. В сущности, Стас прав, – как это ни печально! Любая попытка изменить прошлое напоминает обмен типа «махнем не глядя», неизменно оборачивающийся в итоге обменом «шила на мыло». Первоначальный пыл исчез, хмель и Стас направили мои мысли по другому направлению. И правда: почему мы так уверены, что то, что мы считаем Добром, действительно так уж хорошо; а то, что мы считаем Злом, действительно так уж плохо?

Прав Стас: нет Абсолютного Зла и нет Абсолютного Добра. Когда же мы наконец поймем, что Добро и Зло слиты воедино подобно тому, как белое и черное сливаются в сером?! И не зря кошки различают оттенков серого больше, чем мы – цветов и цветосочетаний: потому что мир сер, и в нем нет абсолютно белого и абсолютно черного; абсолютно порочного и абсолютно непорочного. Ни один негодяй, которого мы считаем исчадием ада, не способен причинить столько бед, сколько бескорыстный защитник светлых идеалов. Точно так же ни одна наша жизненная трагедия не принесет столько горя, сколько попытки ее предотвратить – в последнем случае мы уподобляемся матери, пытающейся спасти сына от брака с не приглянувшейся ей девушкой и в итоге превращающей свое ненаглядное чадо в одинокого и озлобленного алкоголика.

Я настолько погрузился в философские размышления, что не сразу понял: Стас обратился с какой-то просьбой и сейчас ждет от меня ответа.

– Не понял, – сказал я. – Повтори!

Стас в волнении крутил и мял пальцами водочную пробку. Потом поднял на меня глаза и с нервным напряжением сказал:

– Да, я понимаю, что похож на сумасшедшего, но я… я просто не могу… Понимаешь, мне больше не к кому обратиться! Так вот получилось, что ты – единственный, кого я могу о чем-то попросить. И, пожалуйста, не удивляйся странности просьбы!

– Чего уж там, валяй! – подбодрил я его. – Мы оба похожи на сумасшедших. А поскольку все на свете относительно, то относительно друг друга мы абсолютно нормальны. Ну, чего там?

Стас вместо ответа выпил рюмку, медленно зажевал охотничьим салатом. И только после этого сказал:

– Я уже говорил, что последние двадцать лет не прибегал к помощи Статуи. И не потому, что моя жизнь так хороша, – нет, она просто невыносима! Но я боюсь что-либо попытаться изменить, как «зашитый» алкоголик боится даже понюхать рюмку с водкой. Если я хоть один раз еще прикоснусь к Статуе, то я начну это делать по несколько раз в день.

Тут он уловил мое движение бровью вверх и с досадой бросил:

– Не улыбайся так скептически – я и через такое проходил!

Он закурил и заговорил снова:

– Прикоснуться к Статуе при жизни после того, что я пережил в своих тысячах жизней, выше моих сил! Поэтому я очень рассчитываю на возможность начать новую жизнь после смерти – когда уже действительно нечего терять: либо новая жизнь, либо небытие. Понимаешь?

Стас поднялся со стула и вышел из кухни. Вскоре он вернулся и положил на стол ксерокопию: это было нотариально заверенное завещание. Из него следовало, что после смерти Стаса все его имущество поступает в мою собственность. Я был просто потрясен и поднял глаза на Стаса. Он ответил:

– Сейчас все объясню. Понимаешь, я ведь вижу, что тебе очень хочется воспользоваться Статуей. Не знаю, удалось ли мне тебя переубедить… но это, в сущности, неважно! Важно то, что ты станешь Владельцем Статуи законно, по завещанию. Но оно вступит в силу только спустя шесть месяцев после моей смерти. За это время ты должен положить пепел, который останется от меня после кремации, внутрь Статуи. Это – мое условие. Понял?

Он был абсолютно серьезен и почти трезв: мы выпили бутылку всего лишь наполовину. У меня от его слов просто мурашки пробежали по спине. Ничего себе миссия!

– Как же я это сделаю? – спросил я. – Ведь…

– Я уже все продумал! – перебил меня Стас. – Вот тебе ключи от двери моей квартиры. Конечно, я могу просто не запирать дверь – тут нет ничего ценного, кроме Статуи, а ее нельзя украсть, – но я боюсь, что мое тело увезут раньше, чем здесь появишься ты, и тогда начнутся лишние проблемы. Логично?

– Вполне! – согласился я. Как видно, Стас действительно все продумал.

– Ну вот! – закончил излагать свой замысел Стас. – Теперь тебе просто надо звонить каждый день мне и узнавать, жив ли я еще. Здоровье у меня действительно хреновое, но к врачам я никогда не обращаюсь – еще в больницу помирать отправят! Так что я тебя прошу – просто дай слово, что ты сделаешь все, как я просил!

– Слушай, но ведь если все сделать так, то это будет твой последний проход. Ведь после этого я становлюсь Владельцем Статуи, и ты больше никогда не сможешь ею воспользоваться! – напомнил я.

– Ради этого все и задумано, – пояснил Стас. – Я снова вернусь в детство и проживу наконец одну жизнь до конца. Пусть это будет жизнь чудака, уголовника или инвалида, – но это будет моя жизнь, прожитая мной целиком, и потому моя до последней капли. И тогда я ни о чем не буду жалеть. Как прекрасно знать, что исправить ошибки невозможно, а счастливых мгновений не повторить! Впрочем, тебе этого пока не понять… И знаешь, мой тебе совет – как только станешь Владельцем Статуи, то тут же ее продай. Хоть на металлолом, но продай! Не втягивайся ты в эту ретронаркоманию!

Мы так и не допили бутылку: ведь говорить нам было уже не о чем, а пить молча можно и с кошкой.

* * *

Я брел к метро по пустынному Хорошевскому шоссе, оживленному лишь непрерывным потоком машин. Облака куда-то расползлись, и теплый ветерок спешил высушить асфальт, словно готовя его для чистых белых простыней первого снега. Осень сжалилась над Москвой и подарила горожанам немного солнца и тепла перед долгой зимней пыткой. Мне не хотелось отказываться от прощального подарка ушедшего лета, и я свернул влево, на улицу Зорге.

Двое мальчишек старательно писали красной краской из баллончика на постаменте памятника Рихарду Зорге слово «PRODIGY». Меня это немного позабавило – как будто эти двое решили отдать дань памяти великому разведчику, хотя сами явно не походили на infant prodigy; но затем я сообразил, что для них это слово означает всего лишь название поп-группы, – и не более того.

Вдруг мальчишки, не дописав до конца последней буквы, бросили баллончик и пустились наутек. Я оглянулся: по улице медленно проезжала милицейская машина. Она скрылась за тем же поворотом, что и мальчишки.

Я внимательно посмотрел на памятник. Зорге, нахмурившись и запахнувшись в пальто, шел из вечности в вечность. Вот образец разведчика, холодного разума и железной воли, где нет места сантиментам! А ведь и у него в жизни была Любовь!

Интересно, о чем он думал в последние часы жизни, меряя шагами камеру смертников тюрьмы Сугамо? Желал ли изменить прошлое? Считал ли свою жизнь прожитой не так, как надо? Действительно, ведь его предали те, чьи задания он выполнял, принеся в жертву личное счастье, покой и любовь. Добытые с риском для жизни сведения клали под сукно как не заслуживающие доверия. Любимую женщину сгноили на сибирской каторге как жену врага народа.

Что же осталось у него там, в камере смертников, где будущего уже не будет, а настоящее почти закончилось? Только прошлое. Так хотел ли он его изменить? Отбросить то, что считал целью жизни, и уйти в тихое счастье с любимой женщиной? И сделал бы он это, представься ему такая возможность – изменить прошлое? Или предпочел бы не трогать светлых страниц жизни из опасения испачкать и измять их торопливыми руками? И наконец – понял ли он перед дверью в вечность, что именно есть главное в жизни? Что следует беречь больше, чем жизнь?

Много вопросов. И ни одного ответа! На такие вопросы каждый отвечает сам. И только себе. И больше никому.

Я подобрал баллончик с краской и оглянулся: никого. Тогда я написал большими буквами на сухой полоске асфальта перед постаментом то, что переполняло меня до краев.

«Берегите любовь, сволочи!»

На восклицательный знак краски не хватило: баллончик злорадно шипел, но краску выдавать отказался. И здесь не удалось довести дело до конца! Воистину, в этом мире нет места совершенству.

Зорге, засунув руки в карманы плаща и печально нахмурившись, думал о чем-то своем – наверное, о том же.

Я отбросил пустой баллончик и побрел к метро. На душе было пусто, гулко и мерзко, как на загаженной лестничной площадке.

* * *

С тех пор я каждый день звоню Стасу. Мы обмениваемся короткими, ничего не значащими фразами, и я кладу трубку. Я знаю, что когда-нибудь на мой звонок он не ответит. Тогда я достану из дальнего ящика секретера ключи и выйду из дома…

Я, конечно, выполню свое обещание. А дальше? Что дальше?!

Не знаю…»

Глава 8

На этом текст заканчивался. Я отложил листки и задумался. Если рассматривать Сашкин текст как литературное произведение, то он произвел на меня самое благоприятное впечатление. Разумеется, есть некоторые шероховатости, но искренность искупала все. Подвернись случай – я бы рекомендовал эту повесть к печати. Но вряд ли Сашка положил мне в почтовый ящик конверт с текстом для того, чтобы я протолкнул его в печать. И сомнительно, чтобы он пожелал просто исповедаться, поделиться… Похоже, что Гардин воспринимал магические свойства статуи как несомненную реальность. Тогда получается, что этим текстом он пытался дать объяснение своему вероятному исчезновению.

Минуту! Предположим, что это правда. На минуту предположим чисто логическое допущение. Предположим, что Гардин поддался искушению вернуться в прошлое, чтобы его изменить. Статуя уловила его желание, окуталась голубым сиянием; Сашка прикоснулся к голове бронзового воина и перешел в параллельный мир, меняя момент своей жизни двадцатилетней давности. Но тогда в этом мире возле статуи должно было остаться бездыханное тело. Куда же оно делось? Глупость какая-то…

Но тем не менее какую-то бронзовую статую из квартиры Гардина вынесли. А исходя из указанных в тексте размеров основания изваяния – около метра длиной – и даже допуская, что внутри оно пустотелое, все равно даже в таком случае бронзовая статуя должна была весить больше ста килограммов. Без посторонней помощи ее не утащить даже здоровому мужику.

Шантажист утверждает, что из квартиры Гардина статую выносили грузчики якобы под руководством Валерии. От соседей такое вряд ли могло укрыться, скорее всего, именно от них шантажист и получил информацию. Значит, надо поработать с соседями. Это во-первых. Во-вторых, надо пробить по всевозможным базам владельца статуи, случайного знакомого Гардина. Как его? Ах да… в тексте указано прямо – Станислав Евгеньевич Никодимов. Судя по всему, он лет на пять-десять старше Гардина. Тоже зацепка. Что еще? Еще: самое главное, чтобы Тавров не заартачился и взялся за дело. Пока, пожалуй, все.

* * *

К моему удивлению, Тавров артачиться не стал. Пока я посвящал его в суть дела, он что-то сосредоточенно печатал на компьютере. Когда я, обиженный таким невниманием, замолчал, Тавров поднял на меня глаза и сказал:

– Да-да, я за дело возьмусь. Дело простое. Шантаж, причем шантажист не угрожает убийством или похищением, а всего лишь вбросом компромата о супружеской неверности… Ерунда, короче! Мы этого шантажиста в момент вычислим и прищучим. Ты извини, но до прихода клиентки мне отчет по одному делу надо закончить. Иди пока кофейку с Катей попей. Лады?

Когда появилась Валерия, Тавров разговаривал с ней деловито и энергично.

– Если речь идет, как вы утверждаете, о компромате сугубо личного характера и не затрагивает сферы, охватываемой Уголовным кодексом, то вопрос решится быстро, – заверил Тавров. – Мы поставим ваш домашний телефон на прослушку и будем записывать все ваши переговоры с шантажистом. Ну а если он начнет звонить на мобильный телефон, то вы сами сумеете записать разговор на встроенный диктофон. Кстати, тут есть один нюанс: как вы утверждаете, шантажист все время звонил на ваш городской телефон, когда вашего мужа не было дома. Он звонил только в то время, когда вы гарантированно должны были находиться дома?

– Нет, – несколько секунд подумав, уверенно ответила Валерия. – Последний раз я забежала домой буквально на несколько минут: забыла важный документ.

– Значит, шантажист или его сообщники держат вашу квартиру под наблюдением, – заключил Тавров. – Я найму человека, который займется этим вопросом. Я говорю об этом, поскольку его услуги придется включить в оплату.

– Да, разумеется, – кивнула Валерия. – Надеюсь, он опытный человек?

– Я работаю только с опытными людьми, – веско заметил Тавров. – И Мечислав Мстиславович тоже понимает толк в нашей работе: у него за плечами уже несколько раскрытых вместе со мной запутанных дел. Причем расследование большинства из них было сопряжено с риском для жизни. Так что вы сделали правильный выбор, обратившись к нему.

– Вот как? – И Валерия с интересом посмотрела в мою сторону. Мой рейтинг в ее глазах несомненно вырос. Впрочем, что мне рейтинг «ИМХО Валерии», если я своего ай-кью не знаю и это мне до сих пор никак не мешало в жизни?!

– Дело об исчезновении вашего бывшего мужа уже раскрыто? – спросил Тавров.

– Насколько я знаю, нет, – ответила Валерия.

– Как так?! – изумленно поднял брови Тавров. – Но вы же говорили, что в квартире Гардина производили обыск?

– Я сказала лишь, что квартиру вскрыли и осмотрели, – уточнила Валерия. – По настоянию руководства института, в котором работал Саша, квартиру вскрыли для того, чтобы убедиться, не находится ли он там в беспомощном состоянии или… или…

Валерия запнулась, так и не сумев выговорить слово «мертвый».

– А коллеги вашего бывшего мужа не объяснили вам, почему никто из них не подал в милицию заявление об исчезновении? – поинтересовался Тавров.

– Да, замдиректора института сказал, что то ли срок подачи заявления еще не наступил, то ли заявление должны подавать родственники… – пожала плечами Валерия. – Я так и не поняла толком.

– Ерунда какая-то! – поморщился Тавров. – Никакого срока подачи заявления об исчезновении нет, нет такого ни закона, ни официального приказа – хоть на завтрашний день после исчезновения подавайте. И уж тем более не обязательно родственники должны обращаться с заявлением. Ладно, это не поздно сделать и сейчас. Если вам по каким-то причинам это сделать неудобно, то заявление подаст Мечислав Мстиславович, как друг Гардина, поддерживавший с ним отношения.

Все вопросы были исчерпаны, и Валерия после уточнения нескольких малозначимых моментов подписала договор с Тавровым. Когда она покинула офис, Тавров обратился ко мне:

– У тебя есть мысли, как приступить к этому делу? А то мне сейчас с предыдущим надо разгрестись… Дня три уйдет точно.

Идеи, разумеется, имелись. И я, полный энтузиазма, приступил к их изложению.

– Тут вот какой главный момент, по моему разумению: либо Валерия врет, либо шантажист заблуждается. Я полагаю, что следует начать с ответа на вопрос: вывозила Валерия имущество из квартиры Гардина или нет?

– Логично, – одобрил Тавров. – И как ты собираешься это выяснить?

– Очень просто: опросить соседей Гардина.

– Надеюсь, ты не будешь представляться работником прокуратуры или ФСБ? – с подозрением осведомился Тавров.

– Ни в коем случае! – заверил я. – Представлюсь родственником… скажем, двоюродным братом.

– Можно, – согласился Тавров. – Учитывая, что у Гардина не осталось ближайших родственников, интерес к наследству со стороны двоюродного брата вполне закономерен. Только не переиграй!

* * *

Вдохновленный напутствием Таврова, я следующим утром поднялся ни свет ни заря и отправился к дому загадочно исчезнувшего друга моей юности Сани Гардина. Начать опрос возможных свидетелей я предполагал с соседей по лестничной клетке.

Остановившись возле двери в квартиру Гардина, я стал соображать, как лучше начать знакомство с соседями, но ситуация разрешилась легко и просто. Не успел я проторчать у двери гардинской квартиры и минуты, как загремела железная дверь в квартиру напротив и в образовавшемся проеме появилась крохотная старушка. Уставившись на меня сверлящим взглядом глаз-пуговок, спрятанных за толстыми линзами очков, она поинтересовалась жестким голосом следователя НКВД из популярных телефильмов:

– И што ты тут переминаешься? Чиво надо?

Я изобразил смущение и нерешительно начал:

– Да вот какое дело… В этой квартире живет мой двоюродный брат. Я с ним периодически созваниваюсь, но где-то с месяц он на звонки перестал отвечать. Вот я приехал его навестить, но похоже, что дома его нет. Вот и думаю: не случилось ли что?

– Ххе… – хмыкнула старушка. – Поздновато ты спохватился! Тут с неделю назад бывшая жена твово братана приезжала, так все подчистую и вывезла. И квартиру небось продала уже, стервь!

– Как так?! – изобразил я возмущение. – Да по какому праву?! Саня уж десять лет как с женой развелся. Нет у нее на Санино имущество никаких прав!

– Это уж ты сам разбирайся, – посоветовала старушенция. – А то, что эта бывшая имущество с квартиры вывозила, так это я сама видела.

– А что именно вы видели? – приступил я к выуживанию информации.

– Так я поутру слышу, как по лестнице кто-то шмурыгает, – принялась охотно делиться информацией старушка. – Глядь, а в квартиру Шуркину дверь нараспашку, и грузчики имущество прут. А эта лахудра у дверей стоит и распоряжается. Я, понятно, спрашиваю: кто, дескать, и почему? А она так с важным видом и отвечает: я, дескать, бывшая супруга Александра Николаевича и по его завещанию наследую все его имущество, которое сейчас и вывожу. Вот и весь сказ!

Я некоторое время осмысливал сказанное старушкой – в частности, значение загадочного слова «шмурыгает». Затем спросил:

– А что именно она вывозила? Какое имущество?

– Я сама видела, как грузчики тащили большого такого истукана, – затараторила старушка. – Еще один грузчик сказал, что в нем бронзы килограмм на сто пятьдесят. А всего их четверо было, грузчиков. В синих куртках. Вчетвером они этого истукана тащили и все на площадке развернуться не могли, потому и матерились, изверги.

– А что еще выносили?

– А это уж я не знаю, потому как пошла участковому звонить. Да разве же ему, ироду, дозвонишься?!

– Надо было в отделение милиции звонить, – дал я запоздалый совет.

– Я и звонила, – отозвалась старушка. – Как до участкового не дозвонилась, так туда и позвонила. Обещали приехать. Вот до сих пор и едут, изверги!

Да, звонить надо было на «02». Там хоть все звонки регистрируют и с отделения спросят за невыезд. Впрочем, чего уж сейчас говорить?

– То есть вы видели лишь то, как грузчики под руководством якобы бывшей супруги Александра Николаевича выносили бронзовую статую? – уточнил я.

– Да, это они точно выносили, – заверила бдительная старушка. – А вот с остальным они, видать, управились, пока я ментам названивала, иродам… Подошла потом к двери, в глазок глянула – а их уж и след простыл, и грузчиков, и лахудры этой.

– А точно это бывшая Санина жена была? – изобразил я сомнение и достал из кармана фотографии. На одной из них была изображена Валерия, снятая скрытой камерой в кабинете Таврова, а две другие были распечатками картинок, найденных мной в Интернете и изображавших женщин, внешне похожих на Валерию.

– Гляньте на это. Какая из этих женщин руководила грузчиками?

– Чегой-то я тебя, сынок, не пойму, – пробормотала старушка, разглядывая фотографии. – Это же одна и та же баба, только вроде с разных сторон… Но точно тебе говорю: она была с грузчиками!

Мне больше ничего не оставалось, как поблагодарить старушку за бдительность и помощь. Она скрылась за стальной дверью своей персональной норки, а я принялся спускаться по лестнице. В блочной пятиэтажке лифта не было по определению, а потому с четвертого этажа, где находилась квартира Гардина, имелся только один путь – по лестнице пешком.

Этажом ниже дорогу мне перегородил огромный мужик метра под два ростом и пропорционально сложенный в прочих направлениях. В майке и трениках, с пустым мусорным ведром в одной руке и сигаретным бычком в другой – классический типаж «сосед снизу».

– Здравствуйте, – поздоровался я и попытался прошмыгнуть между плечом мужика и шершавой стенкой, оформленной почему-то в стиле «тюремная шуба». Мужик повел плечом, сузив проход до размера игольного ушка, и мне поневоле пришлось остановиться: не обдирать же одежду о пупырья «шубы». Странно, кому пришло в голову таким образом отделать подъезд жилого дома? В тюрьмах стены штукатурили пупырьями, чтобы зэки не царапали на них послания. Ну а в наших подъездах это бессмысленно по причине появления вершины технического прогресса в сфере граффити – аэрозольных баллончиков с краской.

– Кто таков? – вместо ответа коротко осведомился мужик, нехорошо щуря глаз и обдавая меня вонючим сигаретным дымом.

В любом случае следовало придерживаться первоначальной линии: одно дело, если слова вызывают недоверие, и совсем другое, когда поймают на противоречиях, – кто знает, не приходится ли бдительная старушка с верхнего этажа матерью или тещей этому орангутану?

– Да вот заходил к своему двоюродному брату Сашке… – принялся пояснять я, несколько заикаясь от неопределенности ситуации. – Уж с месяц ни на звонки не отвечает, ни какой другой весточки не подает… Сунулся, а соседка сказала, что Сашку давно не видела, а хату его обнесли. Чего делать, не знаю…

И я, сокрушенно разведя руками, полез за сигаретами. Вообще, я бросаю курить, но иногда сигареты в кармане очень помогают в жизни. Я достал сигарету и протянул пачку верзиле, который уже утопил бычок в специально для этих целей подвешенной на перилах консервной банке. Верзила взял сигарету и заметно подобревшим тоном спросил:

– Значит, Сашка с шестнадцатой квартиры твой братан?

Я кивнул, протягивая зажигалку.

– А сам откуда взялся? – продолжал расспрашивать верзила, прикурив от зажигалки.

– Как откуда? – пожал я плечами, пряча зажигалку. – Как и Сашка, из Москвы. Наши матери – сестры родные. Даже в детстве в одном доме жили. Только потом Сашка с женой развелся и квартиру здесь получил, по разделу имущества. А я женился и у жены живу, в Лианозове.

– А документики глянуть можно? – осведомился верзила. – А то недели две назад во втором подъезде вот так один терся, а потом аж три квартиры обнесли.

– Отчего же нет, раз такое дело? – отозвался я, доставая паспорт. Верзила убедился, что в графе «место рождения» у меня обозначен «город Москва», проверил страницу с пропиской и, возвращая паспорт, виновато пробасил:

– Извиняй, земеля… Просто много сейчас разных шляется. Понаехали тут… А москвичам коренным житья не стало! Эх… Да Серегой меня зовут. А тебя?

Представившись и пожав руку коренному москвичу Сереге, я окончательно убедился, что контакт с аборигеном микрорайона полностью установлен, и приступил к расспросам.

– Слушай, Серег! Тут Сашкина соседка из квартиры напротив сказала, что приезжала какая-то баба и под ее руководством грузчики из квартиры все вывезли. Неужели так и было?

– А-а, это Васильевна! Въедливая бабка, чисто КГБ, – сообщил Серега. – За всеми все примечает. По старости, разумеется, что-то путает, а что и привирает. Но тут скажу: видел я, как баба с мужиками из Сашкиной квартиры выносила здоровую такую статую, похоже, что бронзовую. Тяжеленная: мужики ее вчетвером еле волокли. Да ты сам видишь: как на такой узкой площадке развернуться? Хрущоба, одно слово!

И Серега помянул недобрым словом Хрущова, строителей и архитекторов. Особенно досталось матерям последних.

– А что за баба? – спросил я. – Сашка давно уж развелся и с тех пор не женился. Откуда она взялась?

– Как откуда?! – удивился Серега. – Мало их тут, стервей хохляцких?! Понаехали шлюхи ноги за бабки раздвигать, да переизбыток их образовался – вот и начали они нашего брата-москвича окручивать. Ты, Слава, проверь: не ровен час, эта хохландия уж и квартиру Сашкину на себя переоформила!

– А откуда ты знаешь, что эта баба с Украины? – удивился я.

– Знаю я их, стервей хохляцких… – неопределенно отозвался Серега. Как видно, братская Украина крепко обидела коренного москвича своим женским населением.

– Ты ее раньше видел? – спросил я.

Серега отрицательно помотал головой.

– Я, вообще-то, могу предположить, кто это может быть, – сказал я и достал фотографии, которые уже предъявлял бдительной Васильевне. – Вот, погляди… не она?

Серега взял фотографии, внимательно рассмотрел каждую и воскликнул:

– Да это же разные бабы! Похожи, конечно… Только ее тут нет.

И сделав решительное заключение, он вернул мне фотографии.

– Как же так? – недоуменно спросил я. – Ты уж повнимательнее посмотри.

– А чего смотреть? Похожи, но ее тут нет. Понимаешь, здесь, на этих фотках, бабы эффектные, а та… ну, другая какая-то. Тоже эффектная, но другая. Понимаешь?

– Так… ну а грузчики? – зашел я с другой стороны. – Они же в одинаковых синих куртках были. Что на куртках было написано?

– Что-то было, но не вспомню… А тебе зачем?

– Ну как «зачем»? – воскликнул я. – Если это были грузчики из транспортной компании, то можно найти эту компании по надписи на куртках и…

– Да какая там компания! – рассмеялся Серега. – Бомжи это местные. Они куртки не то выменяли, не то сперли у рабочих, что в соседнем доме капремонт делали.

– Бомжи?! – потрясенно спросил я.

– Ну да! – подтвердил Серега. – Давно у нас тут ошиваются. Зимой в подвале живут. Их зимой жители из подвала выгнать хотели, да я не дал: что же это за правила такие, чтобы живого человека на мороз выгонять?! Ну, со мной не больно-то поспоришь!

И Серега повел могучим плечом. Кто бы сомневался!

– А ты можешь меня с ними свести? Может, они чего вспомнят об этой бабе? – запустил я пробный камень.

– Да легко! – заверил Серега. – Погоди, я сейчас ведро домой закину – и пойдем.

* * *

Коренной москвич Серега явно не привык бросать слова на ветер: уже через десять минут мы шагали ко входу в подвал.

– Они, бедолаги, все четверо – коренные москвичи, – рассказывал по дороге Серега. – И все четверо через баб пострадали!

– Через хохлушек? – с иронией поинтересовался я.

– Нет, им наших московских стервей хватило! – вздохнул Серега. Он спустился по бетонным ступенькам и постучал кулаком в металлическую дверь. Я не уловил чего-либо условного в этом стуке. Но, видимо, в данном районе так грохотать по металлу мог лишь пудовый кулак Сереги, поэтому через пару минут дверь открыли без каких-либо вопросов.

Подвал, против всяких ожиданий, оказался довольно чистым и без характерного для пристанища бомжей амбрэ. Да и открывший нам дверь бомж впечатления такого не производил: так, обычный крепко выпивающий мужик неопределенного возраста. И несло от него не грязным телом, а обычным перегаром.

– Сергей Иванович! – воскликнул он с пьяной радостью. – Вот уж не ждали! Милости прошу к нашему шалашу!

Покачиваясь, он проводил нас в дальний угол подвала. Там было нечто вроде комнаты, уставленной старой мебелью, видимо, подобранной с помойки: стол с исцарапанной полированной столешницей, диван в очень приличном состоянии и кресла в пару к нему – видно, кто-то просто обновил мягкую мебель. Парадокс нашего времени: рост благосостояния зажиточных граждан автоматически увеличивает благосостояние даже выпавших за пределы общества. Например: в мусорке напротив моего дома по утрам роются два бомжа в кожаных куртках, которые лет тридцать назад можно было купить лишь с рук у спекулянтов за сумму, равную трем месячным зарплатам инженера.