355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Нисенбаум » Почта святого Валентина » Текст книги (страница 4)
Почта святого Валентина
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 04:07

Текст книги "Почта святого Валентина"


Автор книги: Михаил Нисенбаум



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

5

Они сидели уже полтора часа. Стемнин словно побывал в этой семье, пожил в пустой квартире, где столько всего бывало: новоселье, рождение дочек, праздники, скандалы, гости, болезни, отчаяние… Мало ли что может стрястись с потерявшим себя человеком.

– Петр Назарович, мне надо знать точно две вещи.

– Я заплачу. – Петр Назарович глянул на Стемнина затравленно. – Сколько?

– Да сейчас я не об этом. Во-первых, чего вы хотите? Во-вторых, на что вы готовы?

– Ну, чего огород городить. Чтобы было как раньше.

Стемнин не ответил. «Как раньше» для Петра Назаровича могло быть связано с лучшими моментами прошлого, а для жены – с худшими.

– Опять же, знаешь, что я думаю… – доверительно продолжал Петр. – Может, это ерунда на постном масле, а может, и нет. Если у нас с Нонкой все путем, то и у детей будет все нормально. А если у нас развалится, им это вроде подсказки. Мол, отцу с матерью можно, нам, значит, тоже. Нам тоже терпеть не надо, вместе оставаться не надо…

Он умолк и отвернулся.

Стемнин знал, что предложение измениться, да еще из его уст, вызовет у Петра Назаровича недовольство. Кто он такой, чтобы учить жизни взрослого мужика! Он, не сумевший сохранить собственную семью, невзирая на все попытки измениться в нужную сторону. С другой стороны, он страстно хотел, чтобы его письмо совершило чудо и не мог позволить кому-то это чудо разрушить. Осторожно перешагивая от слова к слову, Стемнин просил Петра Назаровича согласиться с новшествами, даже если они кажутся ему чудачеством.

– Ну и что теперь будет?! – крикнул Петр Назарович. – Что хочу, то ворочу? Меня и не спросит никто? Теперь уже не мужик в семье голова?

– Послушайте, – терпеливо внушал Стемнин, – она что, маску поросенка носит? Дустом пудрится? Прямо вот так непереносимо?

– Слушай, ну не нравятся мне ее тряпки. И как она по телефону стала разговаривать, тоже не нравится. Ну телефон – ладно. – Петр Назарович понемногу успокаивался. – Потерпеть в принципе можно.

– И что плохого в тряпках? Вас же их носить не заставляют. А для женщины одежда – это часть тела, часть души. Она помолодела, ваша жена, а вы хотите ее состарить!

– Сказал – потерплю, – упрямо повторяет Петр.

Стемнин взглянул на клиента с сомнением:

– Поймите, одним письмом не обойдется…

– А сколько нужно писем?

– Да я не о том говорю. Я напишу письмо, ваша жена, предположим, решит вернуться. А что будет дальше? Если вы будете относиться к ней как раньше или просто сдерживать раздражение, все рано или поздно опять рухнет.

– Да она же меня за мужика держать не будет, если я во всем буду у ней на поводу. Ты женат, кстати?

– Нет.

– Ну вот, видишь. Что сам-то об этом знаешь?

– Вы можете мне не верить, – сухо отвечал Стемнин, – я не настаиваю. Решайте сами.

У него болела голова.

– Ладно, ты не лезь в бутылку. Все равно не пролезешь, – пошутил Петр Назарович и неожиданно извиняющимся тоном добавил: – Перед дочерьми неудобно. Думают, сдурели родители на старости лет.

– Да, кстати. Про «старость лет»… Вам стоит отказаться от любых разговоров про старость, про прошедшую молодость, про то, что ваша жена «уже давно не девочка»… Для нее это сейчас больная тема. А еще лучше заметить, что она у вас молодеет, и говорить ей об этом.

Петр Назарович недоверчиво поддакнул, спеша закончить встречу. Небо над лесом стало глубоким, отстоявшись от облаков и дневной жары. Откуда-то сбоку доносилась веселая музыка, в монолите листвы там и здесь заиграли разноцветные огоньки.

После ужина Стемнин сел за стол. Он не сразу включил настольную лампу, с минуту глядя в ночь.

«Моя дорогая Нонна! – вывел он и удивился, насколько другим вышел почерк.

Я должен сказать тебе сейчас многое. Надо было говорить это всю жизнь, но я не говорил. Наверное, не понимал, как это важно для нас обоих. А то, что я говорил изо дня в день, удаляло тебя от меня».

Он встал из-за стола, прошелся по темным комнатам, вернулся и написал, каким пустым стал дом. Стемнин уже чувствовал, как смягчается сердце женщины, которую он никогда не видел.

«Дай мне возможность ухаживать за тобой, узнавать, что тебя волнует, радоваться твоим новостям и успехам».

Он писал про то, что хочет опять слышать ее шаги, звук ее голоса. Что не сможет измениться сразу, но будет стараться. Стемнину хотелось, чтобы Нонна поверила. Он не вполне понимал даже, кому этого хотелось – Стемнину-в-роли-Петра или ему самому. Была глубокая ночь, на кухне содрогнулся холодильник. Исписанные малознакомым почерком листы бумаги лежали на столе.

6

Сковородка отчетливо диктовала: «клетчатый… лечо… плеточка… (громко плюясь) лет-чик!»Слова, выговариваемые раскаленным маслом, делали кухню обитаемой.

Стемнин скоблил затылок молодой лиловой картошки, когда зазвонил телефон. Это была Есения. Стемнин прижимал трубку щекой к плечу и держал на весу мокрые руки, облепленные пленками картофельной шелухи. Стемнин слушал ее низкий голос, недоумевая. Но, когда Есения милостиво поблагодарила за присланные фотографии, от изумления брови Стемнина поехали вверх. Есении понравились его руки и плечи. Она любит такие губы. Пока Стемнин беззвучно шамкал любимыми губами Есении ругательства, она обещала выслать свое фото в купальнике, а если Илюша будет хорошим мальчиком, то и без.

– Простите, Есения, я не посылал никакого письма. Тут какая-то ошибка, – сказал наконец Илюша.

– Да ладно, – отвечала она весело.

– Мне даже неизвестен ваш адрес.

– Интересное кино. А кто же это?

– Да откуда я знаю! Я просто пишу письма для людей, мне не нужно никаких романов, понимаете? Ни в купальниках, ни без купальников!

– Ну-ну-ну, зачем так нервничать? Ты увидишь меня и поймешь, что я тебе была нужна. Что ты ждал только меня. Всю жизнь! – из трубки повеяло придыханием романса, женщина прижимала бывшего преподавателя к стенке своим голосом, словно пышным бюстом.

– Простите, у меня… у меня… у меня сейчас кое-что выкипит, – взвизгнул Стемнин и бросил трубку.

7

С Петром Назаровичем договорились встретиться в восемь. Стемнин перечитал черновик письма и исправил концовку. Получилось короче, словно речь обрывалась силой чувств.

На «Кропоткинской» сумрачно и пусто. На этой станции метро никогда не бывает много народу. И ни одного эскалатора. Когда Стемнин был маленький, он считал, что метро без эскалаторов – обман и подделка. Примерно с тем же недоверием он относился к открытым участкам, где поезд выбегал из-под земли и ехал как обычная электричка или даже трамвай.

Если ты метро – держись под землей. В детстве Стемнин думал, что на такой глубине обязательно должны быть всякие драгоценные минералы. Поездка рядом с инкрустированными в толщу горных пород разноцветными кристаллами завораживала. Кроме того, на поверхности поезд никогда не грохотал с огромной скоростью, как в тоннеле, а просто неторопливо бежал, это тоже было неправильно.

Петр Назарович опаздывал. Но Стемнин не волновался. За такимписьмом нельзя не приехать. Наконец тот вышел из вагона, красный, недовольный. Поднявшись наверх, они пошли по Гоголевскому бульвару. На вопрос о том, как дела, Петр отмахнулся.

Увидев пустую скамейку, Стемнин предложил остановиться и сесть.

– Не спросил, сколько буду должен, – сухо сообщил Петр.

– Э… Сто рублей за собеседование. И триста за письмо.

– Что еще за собеседование?

– Собеседование – это то, что было в прошлый раз, – отвечал Стемнин, чувствуя, что лицо его пылает.

– О как! – произнес Петр Назарович не без яда. Он достал из внутреннего кармана потертый бумажник.

– Петр Назарович! Это вовсе не к спеху… не горит. Потом можно.

– Да чего «потом»! Ведь уже насобеседовались вроде.

Видимо, заказчик боялся, что деньги начисляются за разговор поминутно. Петр Назарович перелистал содержимое бумажника и протянул сотенную бумажку. Стемнин вынул из папки три листочка с текстом письма. Нацепив тяжелые очки, Петр Назарович впился в строки хищным взглядом. Читая, он шевелил губами. Показалось ли Стемнину, что на долю мгновения лицо читавшего посветлело и смягчилось? Петр Назарович оторвался от письма, глянул на оробевшего в ожидании Стемнина и, не произнеся ни слова, снова окунулся в чтение. Лицо его посуровело.

– А кто сказал, что я буду радоваться ее успехам? – неожиданно спросил Петр с вызовом.

– Но… Мы же с вами говорили… Вы же… Мы же договаривались.

– «Вы же… Мы же», – передразнил он.

– Знаете что, Петр Назарович, – Стемнин начинал злиться, – вы можете не одобрять мою работу. Но я предпочел бы… Я настаиваю на некотором уважении.

– А чего я сказал такого? – Клиент нимало не был смущен. – Обычное дело. Надо внести поправки.

– Но ведь это самая суть! Без этого ничего не выйдет! Если вы не примете новый образ вашей жены, она не станет с вами…

– Я хочу, чтобы это было не так сказано. Не так категорически.

– Вы о чем?

– Я о письме. Тут получается, я чуть не на все готов. А это не так! Черновик-то у тебя сохранился?

– Безусловно.

– А это я возьму. Дома перечитаю, может, еще какие соображения, так я позвоню. Можешь… Можете исправить к завтрашнему?

– Не знаю, – угрюмо буркнул Стемнин. – Попробую.

– Ну и хорошо. Хорошо. – Голос Петра Назаровича вдруг сделался солнечным; он аккуратно сложил драгоценные листки и спрятал во внутренний карман пиджака.

Попрощались. Стемнин, закипая на ходу, быстрым шагом несся в сторону Арбатской площади. «Хоть бы спасибо сказал». Стемнин вспомнил, как долго корпел над письмом. Этот Петр резкий, бестактный, лепит в лоб первое, что в голову приходит. Надо было и письмо написать в его манере. Например:

«Привет, старушенция!

Сообрази своей подушечкой для булавок: работа тебе нужна, как косилке клавиши. От твоих нарядов глаза выпадают. Вороны засматриваются, аж на столбы башкой набегают. Возвращайся ко мне, старушка! Покумекай да пойми, седина тебе в шиньон, остальные еще похуже меня будут.

Целую, Петя».

Прохожие оглядывались, видя долговязую фигуру, несущуюся по бульвару в сторону памятника Гоголю, единственному, кто не пожелал оглянуться.

Небо быстро потемнело и придвинулось к крышам. Раздался гром – такой мягкий, будто камни, которые скатывались с горы, были обшиты бархатом. Ливень, начавшийся после первых раскатов, не падал на город, но бил по земле, таскал бульвары за волосы, гнался за машинами. За водой сверху полетел лед. «Так, так, я согласен», – думал Стемнин, которому начинающийся ураган казался сочувственным аккомпанементом, точно на всем белом свете только погода была с ним заодно. В метро он улыбался, глядя, как вода капает с прилипших рукавов. Идя к дому, он яростно радовался хлеставшему дождю, как товарищу, идущему с ним в атаку плечо к плечу.

Наутро дорожка во дворе была перегорожена рухнувшим тополем, успевшим подстелить в падении половину своих листьев. Листья блестели грозовой водой и жизнью. По радио сказали, что в городе погибло пять человек и что молния ударила в Останкинскую башню.

Петр Назарович больше не звонил, а его номера у Стемнина не было. Он еще дважды переписывал письмо, казня себя за придуманную несдержанность в разговоре. Отправил по почте еще один – последний – купон. После нескольких дней мучительного ожидания он понял, что письмо, которое его заказчик унес с собой, было вполне удовлетворительно. Трюк с поправками был нужен Петру Назаровичу только для того, чтобы сэкономить.

Итак, за три недели бывший преподаватель заработал четыреста рублей, из которых триста ему не заплатили и никогда не заплатят. «Письмоводитель-виртуоз, – презрительно думал Стемнин. – Бизнес-романтик… Хотел зарабатывать сочувствием? Не те времена. Почта закрывается на санитарный час. Точнее, на санитарную вечность».

Сдвинув брови, он сгреб со стола «паркер», блокнот, пачку почтовой бумаги, сложил писчие принадлежности в ту самую солидную кожаную папку, которая побывала в деле всего один раз, да и то неудачно, зашвырнул ее на антресоли и с мстительным треском захлопнул перекошенные от страха дверцы.

Стемнин чувствовал потребность наказать себя. Мало было просто опуститься на землю, нужно было броситься на нее вниз головой со всего маху. Поэтому он позвонил в издательство «Карма» и, узнав, что заунывная вакансия корректора все еще открыта, договорился о том, что его примут на испытательный срок. Назначив себе эту епитимью, бывший преподаватель успокоился.

8

Елизавета Дмитриевна сердилась. Лето проходит, а сын сиднем сидит в Москве. Давным-давно надо было приехать в сад. Клубника уже сошла, осталось немного земляники, сливы в этом году не будет, малины много.

– Пришили там тебя к дивану или что? – говорила Елизавета Дмитриевна. – Приехал бы, сходил на пруд, искупался, почитал журналы, повалялся в гамаке. Сарай помог покрасить. Костер бы пожгли. Ну на выходные хотя бы можно выбраться? Чем ты там дышишь, чем питаешься? Генетически модифицированными продуктами. Скоро сам генетически модифицируешься.

– Мам! Я постараюсь!

– Ты бы лучше приехал, чем стараться. Дети малые на горшке стараются. Все, некогда мне с тобой болтать. Опоздаю на электричку. Приезжай!

«А вдруг кто-то еще позвонит?» – подумал Стемнин. Правда, в купоне он на сей раз указал и номер мобильного, но теперь вовсе не верил, что из этой затеи выйдет что-нибудь стоящее. Не верил, но все же оставлял приоткрытой дверку для судьбы, словно пытался ее подманить.

А не навестить ли Звонарева? Паша был единственным из друзей, кто последние годы безвылазно работал дома. Правда, так было не всегда.

После окончания университета Стемнин сменил место всего дважды. А Паша менял работу два-три раза в год. Он работал консьержем, сторожем на автостоянке, верстальщиком, охранником и швейцаром в грузинском ресторане «Батоно». Последние два года Звонарев конструировал сайты. В большинстве случаев это были сайты-близнецы, скроенные по одному образцу, хотя и посвященные самым разным областям: от теплых полов и подвесных потолков до ритуальных услуг и свиданий вслепую. Если бы все сайты, созданные Пашей, можно было окинуть одним взглядом, как город с колеса обозрения, вышел бы уходящий в бесконечность спальный район, состоящий из одинаковых домиков, которые различались бы только цветом да номерами.

Впрочем, в лентяе и халтурщике Звонареве трепетала артистическая жилка, так что рядом с аккуратно-однообразными творениями он кропотливо, не обращая внимания на вопли спешащих заказчиков, воздвигал то мавританский сайт-дворец для знакомств бисексуалов, то футуристическую архитектурную абракадабру для торговцев видеоплатами, то холм, изрытый загадочными норами. Общим во всех шедеврах Звонарева было чудовищное несоответствие сайта той сфере деятельности, которой он был посвящен. Сайт про вскармливание грудью он украшал нетесаными бревнами, страничка автошколы походила на свечную лавку.

Удивительно, но от заказчиков не было отбоя – то ли благодаря легкому характеру Звонарева и его прибауткам, то ли благодаря гармонии безвкусиц клиента и исполнителя. Возможно, дело было еще и в том, что диковатые эксклюзивы звонаревского дизайна запоминались мгновенно и навсегда. Так раз и навсегда запоминается увиденная в толпе сумасшедшая, одетая летом в сиреневое пальто с лисьим воротником и в кокетливую соломенную шляпку с искусственными незабудками.

Звонарев был дома один. Лина уехала в командировку в Прагу, и Павел дал себе отпуск, словно отправившись на неделю в беспорядочные времена студенческой вольницы. Брюки, шорты, гавайская рубаха, футболки в разнообразных позах обмякли на стульях и диване. Дорожка из разбросанных дисков вела от телевизора к кровати, точно метки мальчика-с-пальчик.

– Несчастный ты человек, Илья, – лениво сказал Звонарев, возвращаясь за компьютер. – Неухоженный и неприкаянный. Стакан воды тебе никто не подаст.

– Ты вон больно ухоженный. Жена за порог – ты и запаршивел. И что за радость такая в этом стакане воды, что про него столько разговоров? Подумать только, человек при смерти, а ему воды. Хоть бы «Буратино» предложили.

На Пашином столе буйно разрастался неподстриженный хаос: обертки от шоколадных батончиков, черешневые косточки и зубочистки, выдранные из журнала страницы, скрепки, линейка, крошки печенья и четки. Стемнин подумал, что четки в этом наборе точно лишние.

– Блаженствуешь, стало быть? – спросил он.

– Кто сказал? Каждую минуту исполняю желания покинувшей мя половины. Паво-Лины.

– Это как? Пожирая «сникерсы»?

– Главное желание покинувшей мя супруги – чтобы я был счастлив. Кофе будешь?

Кухонный стол тоже был заставлен чашками, бутылками из-под колы и перепачканными блюдцами. Остатки джема в банке – засохшие бурые сгустки по краям. Распечатанная плитка шоколада. Хлебные крошки. Пластинки парафина, срезанные с сыра. Звонарев загреб в объятия всю свалку и нежно перенес в раковину. Свалка издала недолгий разнозвучный грохот.

– Как там наш проект спасения человечества при помощи шариковой ручки? – спросил он, вытирая стол полотенцем.

– Человечество обречено. – Стемнин даже обрадовался, что Паша сам завел об этом разговор. – Шариковая ручка, как выяснилось, не панацея.

Он рассказал Звонареву про коварство Петра Назаровича, но вместо того, чтобы посочувствовать, Паша воодушевился:

– Ну ладно, он тебя кинул. О чем это говорит? О том, что хитрожопый старичок оценил твою работу на пять баллов.

– Какой своеобразный способ признания!

– Разуй глаза, чел. Если кто-то грабит банк, это верный признак того, что в банке есть деньги. Ты слышал когда-нибудь, чтобы грабили мусоропровод? Прикинь: «Вооруженное ограбление мусоропровода на Гайвороновской улице. Четверо в масках. В городе объявлен план „Перехват“». Такое возможно?

– Ну, теоретически…

– Такое невозможно в принципе. Воруют только то, что имеет ценность. Этот перчик на пенсии, как его?..

– Петр Назарович.

– Перец Назарович не заплатил и свалил, так? Он, говоришь, забрал у тебя письмо, правильно? Выходит, оно ему понравилось. Значит, все хорошо. Все, кроме одного: не надо щелкать клювом.

– Ты погоди, погоди! Я еще не все рассказал.

Рыхлую бурую пудру Паша выгребал из жестяной банки в высокий кофейник, не считая столовых ложек. Когда кофе вскипел и на кухне сделалось жарко, Стемнин вовсе повеселел. Рассказывая про Есению, он уже старался не драматизировать сюжет, а, напротив, изложить его подурашливей.

– Вообще для сумасшедшей эта мадам вела себя слишком спокойно. Даже как-то профессионально, что ли. «Позвони-и-и, в нашем разговоре будет всеооо»… Что-то в этом роде. Мне один знакомый говорил, что в этой службе трудятся разные пенсионерки. Старые актрисы, ветераны сцены…

– Зачем сразу «пенсионерки»? – возразил Звонарев. – Возможно, там высокая сексуальная девушка, просто курит… ну или от природы низкий голос. Как у Аманды Лир. Ноги от шеи.

– Знаю-знаю. Ноги от шеи, руки из жопы. Волшебная анатомия.

– Чудак-человек. Не знаешь, от чего отказался. Опять-таки оскорбил взрослую женщину. Возможно, мать. Плюнул в душу, растоптал девичью честь.

– Как же я мог растоптать девичью честь у взрослой женщины, возможно, матери? – удивился Стемнин.

– Как и в каждой женщине, Илья, в ней живет та хрупкая, ранимая и неуверенная в себе девочка, которую так легко обидеть. Поздравляю: тебе это удалось.

С видом оскорбленного достоинства Звонарев налил кофе Стемнину в чашку, себе – в блюдце. Улыбаясь, Стемнин взял чашку и подошел к окну.

– Ну а зачем эта дура сказала, что уже получила мои фотографии? – спросил он, глядя в высоты, как внизу трое грузчиков с неимоверным напряжением на ремнях выводят из машины рояль, замаскированный белой тканью, из-под которой торчали черные ножки.

– По-моему, очень некультурно называть девушку дурой, если тебе даже не хочется смотреть на ее купальник, – вдруг раздался сзади знакомый женский голос.

Немного кофейного кипятка выплеснулось на подоконник. Жар ярости полыхнул по лицу:

– Ты? Так это ты? Ну ты скунс! Я тебя… я тебе… – Стемнин поставил наконец чашку на стол, глядя, как добродушно сияющий Звонарев по-купечески прихлебывает кофе из блюдца.

– О, о… Мужчина, не горячитесь, – молвил Паша голосом Есении. – А нам-то, бабам-то, каково?

Но бывший преподаватель не намерен был обсуждать, каково бабам. Неверными пальцами он пытался продеть ремешок сандалии в пряжку, но ремешок не слушался, и, рванув дверь, Стемнин выскочил на лестницу в незастегнутых сандалиях.

– Илья! Ну ты неправ! Это же шутка, дурашка! – Голос Звонарева скакал по ступеням свыше.

Стемнин не ответил, потому что вся его злость, ощущение катастрофы и протест всегда выражались только в силе и скорости, с которой он удалялся от зла прочь.

– Хорошо, хорошо, это я неправ! Илья! – Эхо подъезда размывало отдалявшиеся слова.

«Кофе из блюдца… Свинья – и больше ничего», – подумал Стемнин, выскочив из подъезда в просторный летний ветер.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю