Текст книги "Мои больные (сборник)"
Автор книги: Михаил Кириллов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Что это было? Солнечный удар? Но сердцебиения не было минут десять. Что-то большее? Отбор в ВДВ был строгим, но ведь всего исключить было нельзя. Солдат был первого года службы, но прослужил уже месяцев 10 и даже прыгал с парашютом. Органической патологии сердца в госпитале установлено не было, солдат был выписан в часть, но был освобожден от участия в кроссах и поставлен на врачебный учет.
Ранение легкого
День закончился, было уже темно (ноябрь 1987-го года), когда в Кабульский госпиталь с аэродрома был доставлен раненый в левую половину грудной клетки в очень тяжелом состоянии. Было известно, что ранение было огнестрельным и сопровождалось массивным гемотораксом. Их обстреляли по дороге в Кабул. Лейтенант Т-дзе, грузин, сидел на броне. Вражеская пуля, срекошетировав, пробила грудную клетку, В клинике превалировали последствия резкого смещения средостения вправо с развитием острой дыхательной и сердечно-сосудистой недостаточности и явления геморрагического шока. В медроте до отправки в Кабул, вероятно, была предпринята попытка ликвидации гемоторакса, чтобы спасти ситуацию, но гемоторакс тотчас же накапливался.
Раненый тяжелел, и поэтому рискнули отправить его в Кабул, где была возможность оказания квалифицированной хирургической помощи.
После доставки раненого в госпиталь его из приемного отделения после рентгенографии легких сразу отвезли в операционную. Я затесался среди персонала операционной и все видел и слышал. Чем можно было объяснить устойчивость накопления крови в плевральном мешке слева? Ранением легочной ткани? Под наркозом вскрыли грудную клетку слева. Выявили участок ранения легкого, ушили его, но плевра вновь наполнилась кровью. Ее реинфузировали через правую подключичную вену, где поставили подключичный катетер.
Уточнили ход ранения. Пуля рванула левое легкое и, ранив подключичную вену, «упала» в задний синус. Здесь пулю нащупали и извлекли. К сожалению, поздно и с трудом вышли на раненую вену – источник кровотечения. Ушили и ее. Но раненый в силу всей совокупности причин, несмотря на перфузию ему за все время до 8 литров крови, включая реинфузию крови из плевры, буквально истек ею. В реанимацию из операционной раненого привезли в час ночи.
У хирургов тяжелая и часто неблагодарная работа. Не выжил, погиб этой же ночью лейтенант Т-дзе. Это наблюдение было приведено в моей книге «Кабульский дневник военного врача» (Саратов, 1996).
«Глаза инсульта»
В 1972 году в нашу клинику доставили Надю К-ву, только что окончившую школу. Головные боли, рвота. Обследование с участием нейрохирургов выявило аневризму одной из центральных мозговых артерий. Режим был постельный, но девушка вела себя активно, даже писала дневник. Вскоре произошел разрыв аневризмы и развился геморрагический инсульт. Больная продолжала оставаться в реанимационной палате терапевтической клиники, так как перевод ее в нейрохирургический стационар был уже невозможен. Вели ее консервативно, апоплексическая кома сохранялась.
Было удивительно, но на фоне обездвиженности и отсутствия глотательного рефлекса, взгляд ее казался совершенно осознанным. Более того, когда с ней заговаривали, особенно негромко, в глазах ее появлялись слезы. Слезы текли по щекам, и их приходилось вытирать. Прежде всего, она реагировала на общение с ней родных и друзей. Это казалось невероятным, но было ощущение, что она все-таки что-то видит и слышит. Эту девушку в клинике знали, и поэтому плакала не только она.
Вскоре состояние ее ухудшилось, кома стала глубже, глаза потускнели и провалились в глазницах. Она умерла.
Складывалось впечатление, что гибель мозга даже в процессе возникновения инсульта какое-то время частична, и возможность сознания, зрения и слуха в это время сохраняется.
Прошло 6 лет. В Окружном госпитале в Куйбышеве мне пришлось консультировать офицера, госпитализированного с целью освидетельствования перед увольнением из армии. Он болел хроническим миелолейкозом. Диагноз сомнений не вызывал: в его пользу свидетельствовали картина крови и костного мозга (лейкоцитоз, гиперплазия белого ростка без лейкемического провала), увеличение печени и селезенки, похудание). Тем не менее, самочувствие его оставалось удовлетворительным.
Внезапно, днем, во сне, у него возникла картина инсульта. Паралич движений, арефлексия, утрата контакта с окружающими. Это возможно при хроническом миелолейкозе за счет поражения мозга лейкемоидной тканью. Происходит своеобразный «десант» этой ткани. Возникает состояние, аналогичное по последствиям и сходное с сосудистым инсультом. Я осматривал больного неоднократно и обратил внимание на то, что взгляд его глаз оставался совершенно осознанным. Казалось, что не только я на него смотрю, но и он смотрит на меня. Его консультировали и гематолог, и невропатолог, ему ставили капельницы. Невропатолог не мог дать объяснения тому, что я про себя называл «глазами инсульта». Спустя двое суток больной скончался. Перед этим взгляд его утратил кажущийся осознанным характер. Глаза потускнели, и их закрыли, как это обычно делается умершим.
На секции диагноз основного заболевания был подтвержден, а в головном мозге выявлен очаг лейкемоидной ткани.
Скоротечная чахотка
Мы думаем, что жизнь кругла и сочна,
как яблоко, на самом деле она тонка,
как его кожица.
(Авт.)
В 1944-м году (мне тогда было 11 лет) отец взял меня в туберкулезный санаторий, который размещался в усадьбе «Болдино» в Горьковской области. Мы должны были навестить маму, уже 2 года болевшую туберкулезом. Все это время она лечилась в Областной туберкулезной больнице в Москве, на ул. Новая Божедомка. Шла война. Тогда было много калек, инвалидов и больных.
Усадьба, где размещался санаторий, представлялась особняком с высокими колоннами и флигелями по краям. Она очень напоминала пушкинское Болдино, известное по картинам и литографиям той поры. Я и сейчас думаю, что это Болдино было пушкинским. Помните его «Болдинскую осень»?
К нашему приезду маме стало легче. Она ходила в пуховом платке, часто кашляла и всякий раз сплевывала мокроту в специальную баночку с завинчивающейся крышкой. Кровохарканья не было. Нам разрешили, и мы вышли с мамой в громадный парк и гуляли там целый час.
В самом особняке имелась широкая красивая парадная лестница. По ней и в холлах медленно, как тени, ходили больные, одинаково бледные и худые, в одинаковых серых халатах. Когда они проходили мимо нас, то улыбались и почему-то хвалили меня за то, что я не забываю свою маму.
Неожиданно к нам быстрой походкой подошла девушка. Глаза ее были влажные, щеки румяные, почти пунцовые. Она оживленно заговорила с мамой, расспросила меня о Москве, об успехах в школе. Много смеялась. Девушка была прекрасна и совершенно не похожа на окружавших нас больных. Казалось, что ей жарко. Поговорив с нами, она также быстро покинула нас, сказав, что идет на процедуру.
Мы все трое еще посидели вместе на скамейке, но объявили, что отца и меня уже ждут в автобусе, который отвезет нас в Москву.
Прошел год, и как-то мама с грустью сообщила мне, что девушка, с которой мы встретились в санатории, умерла. У нее был инфильтративный туберкулез с распадом, быстро перешедший в чахотку. Умерла от легочного кровотечения. Мне подумалось тогда, что прекрасную птицу подстрелили на взлете. Мама пережила ее на 1,5 года.
СПИД?
В 1987-м году в нашу клинику госпитализировали молодого человека, 23-х лет. Он пришел в палату вместе с матерью. Жаловался на сильную слабость, головную боль, озноб. Было известно, что он только что окончил Саратовский университет и накануне ездил на соревнования в Венгрию.
Обследование предположительно говорило о сепсисе. Лихорадка, появление желтухи, гематурия, а главное, прогрессирующее поражение головного мозга за две недели совершенно изменили пациента. Он переставал узнавать врачей, соседей по палате, даже свою мать, общался охотно только со своей молодой женой, с которой расписался за неделю до госпитализации к нам.
Мать его постоянно твердила, что он заразился СПИДом, будучи в Венгрии и посещая там злачные места. Ни я, ни зав. отделением М.Н.Костюнина, ничего определенного об этом заболевании не знали. Инфекционист не имел лабораторных возможностей подтвердить или исключить этот диагноз.
Симптоматика нарастала, мозговые нарушения прогрессировали до степени распада личности. Больной перестал узнавать и свою жену. Наконец, наступила кома, и больной умер. Диагноз оставался неясным. Исследования на сифилис дали отрицательный результат. В крови микробы не высеялись. Пришлось думать о сепсисе или о неизвестной нам злокачественной нейроинфекции. Секции не было.
Интересно, что в это же время на Военно-медицинском факультете коллективу преподавателей главный терапевт МО СССР генерал-лейтенант м/с, академик Е.В.Гембицкий прочел лекцию о ВИЧ-инфекции. Он говорил, что эта инфекция в СССР редка (отмечена только в портовых городах, таких как Одесса, Ленинград, Владивосток), а на Западе быстро распространяется. Он предвидел, что вскоре СПИД станет проблемой и для нашей страны.
Сосудистая аномалия
Август. Жара такая, что асфальт плавится. В медпункт заходит отставник, бывший командир дивизии, генерал. Он часто заходит в часть – по привычке. Ему за 60. Очень демократичен и общителен. Вот и на этот раз: «Разрешите к вам, в холодок?»– обращается он к присутствующим.
Проходит, садится на кушетку. Попил воды из – под крана (похолоднее). Поговорили о том – о сём, и он предлагает послушать анекдот. Все согласны.
«Пришла как-то старушка из деревни к дьякону в церковь. Подошла, встала возле него и молчит. Батюшка спрашивает ее: «Что трешься? Говори, что надо». «Прошу молебен отслужить за упокой раба божьего», тихо отвечает старушка. Дьякон громко говорит: «Можно и за упокой». Старушка снова трется возле него и молчит. «Что замолкла?» – грозно спрашивает ее священник. «Молебен стоит полтинник, а у меня только четвертак, батюшка», смиренно отвечает просительница. Дьякон провозглашает: «Можно и за четвертак! Но учти!! Молебен будет говно!».
Посмеялись. Такой шутник был генерал. Посидел немного и говорит: «Что-то мне не по себе, сердце поддавливает». Я уложил его на кушетку и стал осматривать, сидя слева от него. Пульс? А пульса нет. Давление? И давления на аппарате Рива-Роччи нет. А он лежит себе, прикрыв глаза. Я взмок от неожиданности и волнения. Мне даже плохо стало. А он спокойно так говорит: «Померь на правой руке». Он ко всем обращался «на ты». Я перешел на другую сторону кушетки. Нахожу лучевую артерию – определяется пульс хорошего наполнения и напряжения. Измеряю давление: 145 на 85 мм рт. ст.! Смотрю на него с недоумением, потихоньку приходя в себя. А он, выждав паузу по Станиславскому, поясняет: «У меня это с детства. Врожденная окклюзия левой плечевой артерии.»
Полежал он еще немного у нас в холодке, а чего торопиться-то в этакую жару, да и ушел. А я пил валерьянку. Ну, кто же мог подумать о врожденной сосудистой аномалии!
Рак легкого
Старость– тупик вокзального перрона.
Здесь не спешат
(Авт.)
В 1978–м году меня вызвали на консультацию в больницу НИИ сельской гигиены. Она была расположена в самом центре Саратова, у сада «Липки».
Встретила меня миловидная молодая врач-терапевт. Посмотрели больного. Это был 70-летний сельский житель. Он был истощен, сильно задыхался и сидел на койке, держась за ее спинку. Лечь не мог уже несколько дней, так и спал, сидя. У него даже ноги отекли. Судя по рентгенограммам, у него был рак правого главного бронха и ателектаз почти всего правого легкого. Это было ясно. Проблемой для врача было отсутствие в больнице кислорода. Встал вопрос о переводе больного к нам, в пульмонологическое отделение 8 больницы. Больной был безнадежен. Ясно было, что наш заместитель главного врача по лечебной работе не одобрит моего решения. И все же я согласился взять больного к себе.
Бригадой скорой помощи он был доставлен в 8 —ю больницу. Зам. леч. пошумела, конечно, но дело было сделано. В палату к больному сразу подкатили баллон с кислородом, и больной стал дышать. Уже через полчаса он смог лечь головой на подушку и впервые за много дней заснул. Такие больные дышат, чтобы жить. Вела его врач М.Н.Костюнина.
Больной ожил. Рядом с ним все время была жена. Так продолжалось недели две, но злокачественный процесс нарастал. К одышке присоединилась интоксикация. Однажды он впал в гипоксическую кому и оксигенотерапия ему уже не помогала.
Наступил момент, когда дыхание его прекратилось и пульс перестал прощупываться. Отсоединили носовые катетеры, и в этот момент больной приподнялся в кровати и с криком «Иди ко мне. Здесь так хорошо!» зубами схватил жену-старушку за предплечье и затем уже умер окончательно. Пришлось освобождать руку от зубов.
В момент клинической смерти больной, вероятно, наконец-то, освободился от тяжелейшей бесконечной мучительной работы по обеспечению дыхания и преодолению одышки. То, что для здорового человека в радость – мы живем, чтобы дышать, то для легочного больного – мука.
Кровопускание
«Верно, немногие знают,
на какие сильные мысли и глубокие явления
может навести незначительный сюжет»
(Н.В.Гоголь)
Жил в нашем доме в Саратове отставник, некто П-в. Добродушный, всегда румяный и общительный толстяк. Страдал одышкой. Его и звали за глаза «пыхтельщик».
Однажды, посещая военный госпиталь, я застал его в палате. Он лежал не высоко, как сердечные больные, но задыхался. Сосед обрадовался мне, как старому знакомому, но пожаловался, что одышка замучила. Я посмотрел его, познакомился в ординаторской с историей болезни. Неясного ничего не было: выраженная эмфизема легких. Вдох и выдох ничего не меняли в том надутом воздушном мешке, в который превратились его легкие. Показатели ЖЕЛ и мощность выдоха были резко уменьшены. Мое внимание привлекли высокие показатели гемоглобина и высоченный эритроцитоз – до 5 млн. в куб мм крови.
Я вспомнил, что где-то читал о пользе пиявок и кровопускания при эмфиземе легких. В палате мы с врачом решили сделать больному кровопускание, причем, учитывая его большой вес, убрать до 500 мл крови, заместив ее 300 мл физраствора в смеси с 5 % – ной глюкозой. Это было сделано.
Когда я на следующий день посетил больного, то застал его прогуливавшимся по коридору. Он легко дышал, песен он, конечно, не пел, но и слова не скандировал, как еще вчера. Показатели крови стали ближе к норме. Кровь не тащилась, а бежала по его сосудам. Он и врач были в восторге.
Я посоветовал повторить кровопускание, но не раньше 3-4-х дней. На следующей неделе вновь прибегнуть к кровопусканию, по состоянию больного, но не более, чем в количестве 300 мл с соответствующим замещением растворами.
Эта тактика, не изменяя ситуацию с эмфиземой легких, дала паллиативный эффект. Больной выписался с улучшением. В последующем, госпитализируясь, он с успехом прибегал к этой мере. Но успех всякий раз становился все меньше и продолжался короче. Еще знаменитый профессор Б.Е.Вотчал писал: «эмфизему легких нельзя вылечить, также как нельзя отрастить отрезанную ногу». Эмфизема легких не столько процесс, сколько результат заболевания.
Отзвук Чернобыля
В начале мая 1986-го года мне позвонили из Облздравотдела и предложили посетить клинику гематологии и профпатологии Саратовского мединститута. Все делалось в обстановке секретности и узнал в чем дело я, только прибыв в клинику. В Саратове сняли с поезда Припять – Балаково группу специалистов Балаковской АЭС, работавших на Чернобыльской АЭС, подвергшейся 26 апреля известной аварии. Со специалистами были и их семьи. Тип этих атомных станций был одинаков. Именно этим были обусловлены командировки работников из Балаково в Чернобыль. К этому времени (прошла неделя с момента аварии) весь мир знал о том, что у нас так тщательно засекречивалось.
В клинике я встретил ее руководителя проф. В.Я.Шустова. Мы вместе познакомились с приехавшими из Чернобыля. Люди, среди них женщины и дети-школьники, в количестве 15 человек, расположились в холлах и в коридоре. Их кормили.
Осмотр не выявил каких-либо специфических симптомов первичной лучевой реакции, чего мы ожидали. Наблюдались лишь усталость от поездки на поезде, тревожность от пережитого и от неопределенности их состояния. Правда, некоторые из них, по характеру работы в Чернобыле, находились вблизи станции. Они вспоминали, что в первые часы и дни после аварии они испытывали необычную сухость в полости рта и гортани, а также покашливание. Эти ощущения позже полностью исчезли. Лабораторное обследование, в том числе радиометрия, не выявило заметных изменений. Определялось у некоторых обследуемых лишь небольшое превышение дозы радиации. Характер их работы объяснял это. В каком-либо медикаментозном лечении обследуемые не нуждались.
Через 2–3 дня всю группу поездом отправили домой, в Балаково. Наблюдение за ними безусловно продолжалось и там: лучевое воздействие, особенно если внешнее поражение сочетается с внутренним (за счет радиоактивной пыли), не ограничивается первичной реакцией.
Армянская боль
В декабре 1988-го года я работал в Ереванском военном госпитале, выполняя обязанности профессора-консультанта. Это были дни армянской трагедии, связанной с тяжелейшим землетрясением 20-го века.
Где-то еще в первой декаде декабря в госпиталь по санавиации поступил из Ленинакана 70-летний армянин по фамилии Ч-нян. Его история была такова.
В то утро, когда произошло землетрясение, он шел по улице, направляясь к своему дому. Когда произошел первый подземный толчок, он увидел, как медленно оседает его 9-этажный дом. Он удержался на ногах и побежал в сторону дома. Там погибала вся его семья. Когда произошел второй толчок, впереди его упал уличный столб. Перелезая через него, он сломал ногу и дальше идти не мог. Взывал о помощи, но обезумевшие люди бежали мимо него. Наконец, бригада спасателей подобрала его и на машине скорой помощи отправила в аэропорт. Оттуда, не сразу, его отправили санавиацией в Ереван. Так он попал в госпиталь.
Лежал в переполненной палате. Между койками трудно было пройти. На всех навалилось горе. Раненые были раздражены, страдали от боли. У Ч-на установили перелом бедра. Операция остеосинтеза все время откладывалась, в первую очередь шли раненые с синдромом длительного раздавливания. Госпиталь был переполнен. Лежал, мучился от боли, тосковал.
Однажды под утро у него развились тяжелые боли за грудиной. Кричал. Сняли ЭКГ и выявили острый инфаркт миокарда. Отнесли в реанимационное отделение. Одинокий, худой, как сухое дерево, старик, лицо в небритой седой щетине. Он тосковал и плакал. Спустя пять дней он умер. Армянская боль.
Взрыв котла
Было это в ноябре 1960 г. К тому времени я уже 4 года отслужил младшим врачом полка. Осень, на дворе к семи вечера уже становилось темно. В свете, падающем из окон медпункт а, был виден грязный мокрый снег. Рабочий день завершался. Ушли последние амбулаторные больные, личный состав медпункта с ведрами для пищи убыл на ужин в столовую, закрылась аптека, собрался уходить и я.
В этот момент во двор медпункта с грохотом въезжает грузовая машина, в окнах мелькают тени, через 5 минут в амбулаторию солдаты вносят на руках восемь раненых. Кладут их веером на пол, толпятся, мешая подойти к пострадавшим. Слышны стоны. Оказывается, полчаса тому назад в артмастерской взорвался котел. Гвардейцы, чтобы согреться, забрались под котел. Взрыв накрыл всех, кто оказался рядом. Взрывная волна, куски металла, кипяток, пар, сажа…Тут же подогнали машину, пострадавших вытащили из завалов, втащили в кузов и повезли в медпункт.
В медпункте оказались только я и санинструктор. Пришлось встать на стул, чтобы оказаться над головами людей и, перекрывая стоящий гвалт, скомандовать, чтобы все лишние вышли из помещения амбулатории. Оставил двоих, чтобы напоили раненых. Послал в столовую срочно вызвать личный состав медпункта. Еще одного направил в городок за фельдшером-аптекарем, нужно было пополнить перевязочный материал. Санинструктору приказал кипятить шприцы, вытащить шприцы-тюбики из шкафа, открыть стерильный столик….
В комнате стало тихо. С ранеными можно было разговаривать. Постепенно, по ходу их осмотра, началась медицинская сортировка. Мы работали с моим помощником бок о бок. Я осматривал и беседовал с пострадавшими, он измерял им давление.
Состояние раненых было различным. Один был бледен и заторможен, тихо стонал. Нога его в голени неестественно свисала. Давление было низким. Была очевидна картина шока. Мы осторожно разрезали и сняли с ноги сапог. Наложили шину. Ввели из шприца-тюбика промедол. (Вода в кастрюльке со шприцами еще не закипела). У второго на лице и кистях рук свисали лоскуты ошпаренной кожи, он вел себя беспокойно, кричал, требуя помощи. С него сняли грязный бушлат, напоили, сделали инъекцию промедола и временно отвели в лазарет. У третьего рукав бушлата был пропитан кровью. После того, как его отрезали, стала видна ушибленно-резаная рана предплечья. Обработка спиртом, тугая повязка. Четвертый был очень перепуган, лицо его было в саже, он плакал, но видимой патологии выявлено не было, была вероятной контузия. Отвели в лазарет. И так далее.
Было слышно, как вернулись с ужина санитары. Прибежал аптекарь, принес марли и бинтов. Неожиданно в комнате появился командир полка и вопросительно посмотрел на меня. Я подумал, надо же, как «чертик на болоте». Все правильно: в части ЧП, ему доложили, он и прибежал. Я, кратко охарактеризовав состояние раненых, попросил его не мешать мне, и у него ума хватило молча подчиниться. Я попросил его только о транспорте, так как было очевидно, что часть из пострадавших нужно срочно вести в госпиталь. Он вышел, и уже через 20 минут санитарная машина стояла у нашего крыльца. Больше он не появлялся.
Вскипели шприцы и стали возможны подкожные и внутривенные вливания. Подключились вернувшиеся из столовой санинструкторы. Люди работали, продолжая начатое. Четырех раненых, в том числе с переломом голени, ранением руки и кровопотерей, во главе со старшим фельдшером эвакуировали в госпиталь. Работа переместилась в лазарет. Все были успокоены, накормлены и напоены. Вернулся фельдшер из госпиталя и доложил, что всех раненых благополучно довез, и они госпитализированы. К 10 вечера все закончилось, и можно было идти домой.
Анализируя происшедшее, я тогда удивился, что все сделал в основном правильно, хотя действовал интуитивно. Главное было в этой суматохе и обстановке паники собраться самому, занять командную высоту и подчинить деятельность всех участников своей воле. Поначалу это было даже важнее, чем профессиональная грамотность. Второе – это подготовленность личного состава медпункта и, наконец, третье – готовность вещей: шприцев, перевязочного материала, даже обыкновенной питьевой воды.
Острый аппендицит
Как-то артиллерия полка передислоцировалась по мосту через Оку и по еще замерзшим дорогам двинулась в Мещеру, обширный малонаселенный край севернее Рязани. Через полмесяца ожидался разлив, и, помедли немного, мы бы до артиллерийского полигона добраться не смогли. Ока весной разливается на десятки километров, оставляя отдельные возвышенные места, как правило, с расположенными на них редкими селами.
Машины вывезли людей и технику с боеприпасами на полигон, затерявшийся в обширном низкорослом лесу и обозначенный парой наблюдательных вышек. Лес не был огорожен, так как населения в этих местах не было вовсе. Почва была песчаная. Солнце днем грело хорошо и подразделения в палатках расположились на сухих местах. Ночью подмерзало, но солдаты топили печки и не мерзли. А дров искать было не нужно, вокруг валялись коряги.
Устроились. Организовали питание из походных кухонь. Гречневая каша с тушенкой, хлеб, чай. Приступили к стрельбам.
Взлетали ракеты и медленно спускались на маленьких парашютиках. Их несло ветром, и они были везде. Грохотали полковые пушки, снаряды ложились в цели. Дни были насыщены делом. А у врача какое дело? Утренний осмотр личного состава, контроль за приготовлением пищи, вечером прием больных в медицинской палатке: в основном небольшие перевязки. Со мной был и санинструктор. Погода стояла отличная, никто не болел.
Два раза в неделю прилетал АН-2, низко кружил над нашим палаточным лагерем и сбрасывал газеты, письма, продукты.
Однажды в воскресенье, после обеда, меня позвали посмотреть заболевшего солдата. Сам он идти к врачу отказывался. Все было типично: боли в правом боку, усиливавшиеся при движении правой ногой. Но температура была нормальная. С момента начала болей прошло часа два. Хотя общее состояние больного оставалось удовлетворительным, нужно было действовать. Но я еще все-таки выждал с полчаса, не зная, что мне с ним делать: как его везти до ближайшей участковой больницы, когда на многие километры дороги были скрыты под водой.
Доложил командиру, получил приказ любым способом доставить его в больницу в деревне Мурмино (по дороге на Рязань). Мне выделили грузовик и четверых бойцов. Выехали мы еще засветло. Местами дорога была видна хорошо, затем ее прерывала вода на сотни метров. Впереди перед машиной шел солдат, подчас по колено в воде. Затем вновь обнажалась дорога. Затем все повторялось. Хотя ехали медленно, в кузове все-таки трясло и больному становилось хуже. Солнце зашло, нас окружила тьма. Свет от зажженных фар выхватывал участки дороги, но мы продвигались, так как профиль и направление дороги все же угадывались.
По расчетам деревня должна была уже показаться. Это подтверждала и дорожная колея. Те, кто шли впереди, периодически менялись, но у всех ноги уже были мокрыми, а сапоги полными грязи. Наконец, показались слабые огоньки в окнах села. Тогда еще здесь не было электричества. Подъехали к больнице – одноэтажному зданию. Сняли из кузова больного, под руки привели его в приемный покой. Разбудили санитарку. Объяснили в чем дело и послали за хирургом, который жил здесь же в деревне. При свете керосиновой лампы осмотрели приемный покой. На койке спал какой-то мужичок, а под койкой на матрасе лежала в верхней одежде беззубая старушка, счастливая, что ей не отказали (завтра посмотрят), и что ночь она проведет в тепле.
Пришел молодой недовольный хирург. Не снимая плаща-болоньи, тут же посмотрел живот у больного, велел раздеть его и занести в операционную. Мы увидели из приемной, что там зажгли лампу поярче. Подошла медсестра. Операция началась. Хотелось бы думать, что хирург помыл руки.
Мы возле машины разожгли костер и грелись, не решаясь ехать назад в темноте, да и нужно было дождаться результата операции. Дождались: аппендикс был удален, больной заснул. К этому времени рассвело.
Поблагодарив хирурга, мы сели в машину и тронулись в обратный путь. Прооперированного солдатика мы забрали, когда всей колонной возвращались в Рязань.
Послесловие
«Удивительно, что врач может практиковать,
читая совсем мало, неудивительно,
что это у него плохо получается»
(Ослер, 1950)
Вот я и рассказал еще об одной группе моих больных. Как встречает читатель эти мои рассказы? Большинство одобряет, поражаясь моей памяти, не основанной на дневниках. Кто-то из моих учеников находит в своей памяти близкие образы и радуется этому. Для читателей – не медиков – чтение наиболее жестких страниц иногда оказывается чрезмерно тяжелым. А один из них даже сказал, что эти мои рассказы – «руководство для патологоанатомов». Некоторые находят мой опыт устаревшим, так как современный стиль отношения врачей к больным стал слишком скоростным, бездуховным, не включает необходимого анализа, углубленного чтения специальной литературы и часто подчинен исключительно добыванию денег.
Что верно, то верно: я в своей работе исповедовал то, чему меня учили мои Учителя – фронтовики и чему они сами учились у своих Учителей. Духовность советской медицины была традицией, начало которой уходило еще в 19-й век. Культ денег, поразивший современное врачебное сословие, уничтожает традиции советских врачей. Но дело не только в действительном безденежье сотен тысяч врачей и медицинских сестер. В стране лавочников, в которой доминируют рыночные отношения, неизбежно меняется психология и врачей, и больных.
Я не оспариваю ни одного из откликов моих читателей. Но я, конечно, остаюсь самим собой. Бог с бескорыстными, с теми, кто верен своему делу, своей Родине и самому себе.
Как живут и работают мои ученики? Не менее половины из них трудятся в университетских клиниках и кафедрах, в центральных госпиталях, больницах и поликлиниках. Очень многие – на двух работах. Усовершенствование ограничено семинарами, поездками на Конгрессы (если найдется спонсор), курсами. Выживают мои ученики. На библиотеки, на работу над собой времени нехватает. Это считается роскошью даже самыми лучшими. Вот для них я и пишу свои книги.
А в целом жизнь продолжается. Карла Маркса как-то спросили: «Что главное в его жизни?» Он ответил: «Борьба!» Сохранить себя, свою профессию в этой ущербной жизни – это ведь тоже борьба.
Глава четвертая
«Истиной нельзя овладеть,
ее можно пережить»
(С.Кьеркегер, Дания,19 век)
Пришла зима. На деревьях листьев почти совсем не осталось. Но на земле вокруг они еще лежат. Возьмешь в руки, и некоторые оттаивают. Оживают, даже пахнут. Летом и теплом. Не все, конечно. Так и люди, и события прошлого. Подержишь под сердцем, и они оживают. Случайность воспоминаний становится закономерностью.
Доброе перемешано со злым. Как в жизни. И несправедливость, и беззащитность, и жестокость. Все – правда. Вспоминаю, как в одном из домов отдыха под Москвой увидел такую сценку: мальчик, третьеклассник, катавшийся на качалках с маленькой девочкой-дошкольницей, будучи внизу, внезапно соскочил со своего конца, и девочка упала, больно ударившись о землю. От неожиданности и обиды она так и осталась сидеть на земле и лишь тихонько плакала. Это видела и мама девочки. Мальчишку, конечно, отругали. Я спросил его, зачем же он так сделал? Ей же больно! Нисколько не огорчившись, он ответил: «И меня вчера также сбросили!» Девочку успокоили, мальчишке все разъяснили, даже то, что такое фашизм. Но я понял, что зло и жестокость могут стать привычными, если их вовремя не пресечь.
Есть масса примеров добра, сострадания и среди детей, и среди взрослых. Так и в моих рассказах: случайно, что вспомнилось, но не случайны сами примеры клинической памяти.
Зимние «листья», что сохранились после былого клинического «листопада», я отогрел и оживил, и они превратились в новые рассказы о моих больных и прошлых событиях, в том числе и на войне. В рассказах я не столько отвечаю на вопросы читателей, сколько задаю свои. Такой уж я рассказчик.
