Текст книги "Разрешение на жизнь"

Автор книги: Михаил Климман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

ГЛАВА 3

20 марта, понедельник

– Ну что, папаша, – сказал Гуру, удовлетворенно глядя на себя в зеркало, – есть еще порох в пороховницах. Не гнется еще казацкая сила.

Придется ему простить, что он несколько неточно цитировал классика. Женя смотрел на почти нетронутые сединой усы и волосы, на неожиданно крепкое для почти шестидесятилетнего человека тело, на «казацкую силу», которая и на сей раз его не подвела. Нинка посапывала в единственной комнате, будить ее не хотелось, поэтому он отправился на крошечную кухню и поставил чайник.

Убогость обстановки и теснота слегка удручали, но, как говорится, свобода дороже. Гуру был женат уже шесть раз, самый долгий его брак длился три года и восемь месяцев, а остальные едва достигали полутора лет. С Нинкой, он это понимал, все не надолго, никаких матримониальных планов у него не было.

Во-первых, потому, что негоже спать со своей служащей, надо или убирать ее из магазина и четко прокладывать границу между домом и работой, или, наоборот, делать ее своей партнершей. И то, и другое неправильно.

В первом случае он сажал себе дома Цербера, который будет варить ему щи, драить ванную и ждать его прихода с тапочками в зубах и расспросами, как и что на белом свете происходит. Знаем, проходили. «А почему ты задержался?» «А что ты такой угрюмый?» «А не пойти ли нам в кино?»

Если же брать ее в долю, то при очередном уходе надо будет с кровью делить имущество. Да и не годилась Нинка на роль партнера.

Это и было во-вторых. Она, несмотря на телячью свою привязчивость и мирный нрав, слишком глупа, чтобы продержаться долго даже в роли жены. Надо же с супругой хоть иногда о чем-то разговаривать.

Гуру заварил себе крепчайшего чая. Хорошо хоть велел ей купить настоящего черного, а не этого цветочного барахла.

Уже почти неделю он бился над загадкой этих чертовых шахмат. Никакого спецназовца, конечно, не было и в помине. Он сам себе был спецназовцем. И в машине всегда возил под сиденьем что-нибудь тяжелое, чтобы в наши смутные времена были аргументы посерьезней словесных.

Хотя и на словах с ним вряд ли кто-то мог серьезно состязаться. Гуру вспомнил, как когда-то, почти сорок лет назад, на зоне двое блатных пытались друг другу дать по ушам. Они сидели за столом, чифирили и говорили что-то на таком языке, который юный в те годы Женька понимал только слегка.

Внезапно из угла выскочила крыса и, промчавшись по столу, утащила кусок серого хлеба. Бармалей, огромный грузин, кинул в нее миской, и бросок был таким сильным, что сломал ей хребет. Тогда маленький и злобный Боцман, который еще со времен вольной жизни имел какой-то зуб на Бармалея, прищурился.

– Ты зачем ее убил? – проскрипел он.

– Она хлеб украла, – возмутился грузин, – мой хлеб и твой.

– Она хлеб украла, – миролюбиво согласился Боцман, – значит, она – вор. Ты – вор, и она – вор, – завизжал он, – значит, ты своего убил.

И Бармалея опустили. С тех пор Гуру знал, что слово бывает важней не только силы, но и оружия. Он занялся самообразованием, а поскольку с детства был пареньком смышленым, то довольно быстро в этом преуспел. Уголовный и процессуальный кодекс он знал практически наизусть, но на этом не остановился, принялся за чтение книг и речей известных русских юристов прошлого века. Плевако, Кони, Карабчевский, Шершеневич не только образовали его юридически, но и повели дальше, ему стала интересна и сама природа права. Он стал изучать труды Монтескье, Гуго Гроция, а от них шел прямой путь к философии.

На зону он больше не попал, застраивал свою непростую жизнь так, чтобы точно знать, как уйти от ответственности, уголовной во всяком случае. Нельзя было жить в СССР, чтобы не попадаться ментам, все рассказы про удачливых флибустьеров, которые разводили ментов и легко уходили от любых ситуаций, были сказками чистой воды.

Гуру принимали шесть раз, но, ни разу так ничего доказать и не смогли, и, посидев месяц-другой, он выходил на свободу. И хотя единственный срок свой он мотал по статье несерьезной, тогда это была сто пятьдесят четвертая, спекуляция, но за знания, выработавшееся с годами чутье на заработок, дельные советы и умение уйти от ответственности был уважаем и тем миром, и этим.

Единственной серьезной его слабостью были женщины, причем на многих из тех, с кем у него завязывались отношения, он женился. Приятели смеялись над ним, предлагали даже денег, чтобы он перестал бегать в ЗАГС, но Женя был как-то непонятно упрям в этом вопросе. Эту сферу своего сознания он даже не пытался исследовать, считая несерьезной и неважной. Важным было другое – азарт…

Он нюхом чуял сейчас, что за всей историей с шахматами стоит какая-то каверза, а еще чуть подальше деньги. Все дни, прошедшие с отъезда Найта, он пытался понять, что тот имел в виду под словом «феи». Поначалу он просто принял к сведению сказанное им, но чем дальше, тем больше понимал, что Найт так ничего и не сказал. Гуру даже купил в магазине «Волшебные сказки». Нинка, застав его на кухне за перелистыванием детской книжки, долго смотрела, пытаясь хоть что-нибудь понять в этом загадочном человеке.

Никак не мог Женя сообразить, как соотнести шахматные фигуры и образ пожилой дамы с волшебной палочкой, которая хранилась у него в памяти с детского возраста. Тыква, мыши и хрустальные башмачки тоже не сильно помогали.

Поиски с другого конца тоже ни к чему пока не привели. Из оставшихся по списку Найта двух Кольцовых и одного Козлова найти удалось двоих. Оба оказались, слава Богу, живы и никакого отношения к делу не имели, потому что один тридцать лет назад действительно работал в мидовской системе, но – в Москве, шофером, а второй в это же время что-то не очень понятное делал в Алжире.

В сухом остатке остался один Кольцов, который уехал в гости к младшему сыну в Армавир и должен был вернуться к середине апреля. Плюс размышления о том, почему неведомый убийца прекратил свою деятельность одновременно с отъездом Найта. Здесь здравых мыслей никаких не было. Были одни лишь предположения.

Например, неведомые конкуренты нашли то, что искали, то есть – шахматы. Тут, правда, восставала Женина интуиция. Он шкурой чувствовал, что дело не кончено, что еще рыть и рыть до золотоносного пласта…

Или они решили отступиться и махнуть рукой. Тоже неправда – положив столько человек и фактически изгнав из страны Найта, бросить все и отправиться на речку с бабами и шашлыками? Вряд ли… Исходя из того, что Гуру знал о ментах и блатных (а судя по жесткости почерка задействованы были или те, или другие, а возможно, те и другие в одном лице), отступиться в середине они могли только по чьей-то команде. Значит, по команде сменили тактику. Но почему?

Информацию от своего «лейтенанта», так он дразнил подполковника Панафидина за бесконечное сидение только с двумя звездами на погонах, он уже получил, осторожные расспросы среди «деловых» дали довольно куцые сведения. Действительно, какие-то ребята водили по Москве длинного иностранца и даже шмонали его номер в гостинице, но кто и что, никто с ходу не сказал, а вдаваться в более подробные расспросы было опасно. Гуру на всякий случай внимательно последил несколько дней, но хвоста за собой не обнаружил и малость поуспокоился.

Идти второй раз ни к Панафидину, ни к знакомым ворам он не хотел, потому что это почти автоматически означало дележ, а Женя хотел во всем разобраться сам. И азарт был в этой ситуации важнее денег.

Гуру страшно злился на себя, потому что до недавнего времени не мог, как ни старался, придумать что-то небанальное, свое. Он ненавидел, когда мозг отказывался честно работать и выдавал только стандартные, штампованные решения. Но все-таки одну неплохую идею он высидел.

Один его приятель по кличке Счастливчик, с которым они познакомились лет двадцать пять назад на «дурке», где Гуру косил под «шизу», чтобы при «пожаре» заменить срок на зоне на спецбольницу, а тот честно лечился от маниакально-депрессивного психоза, выдал тогда симпатичную теорию. По его мнению, мы, девяносто процентов населения, живем так, что замечаем только знакомое, стереотипное, то есть узнаем, а не познаем. Потому что, начиная с детства, быстро нарабатываем немногочисленные стереотипы поведения, то есть практически реагируем, как животные, только на более высоком культурном уровне, но механизм по большому счету не отличается. Для того чтобы воспитать в себе или в своих детях личность, надо научить себя или опять же их видеть жизнь такой, какая она есть, а не выхватывать из общей картины что-то привычное и известное.

А для этого со стереотипами надо обходиться очень жестко – ломать их, взрывать изнутри, ставить себя и других перед нестандартными ситуациями. Именно это Гуру и собирался в ближайшее время проделать.

ГЛАВА 4

28 марта, вторник

Лена быстро заметила в доринской писанине то, что он упустил. Сначала она, лежа у него под мышкой, внимательно, не перебивая, выслушала все аргументы мужа и даже улыбнулась один раз, когда он сказал, что из них (аргументов) легко сплести плетку, которая погонит его или к загадке, или наоборот, от нее. Например, за: воля умирающего, брошка, собственное любопытство. Против: неизвестно, во что ввязываешься, негоже бросать жену с малым дитем даже временно, да и зачем все это?

– Важно только, у кого сей инструмент окажется, – сказал Андрей и вложил Лене в ладонь большой палец правой руки.

Но продолжать эту тему она не стала, палец выкрутила довольно больно и попросила сказать только, что он конкретно собирается делать.

– У меня на самом деле несколько путей, – воодушевился Андрей, – я все набросал на компьютере. Смотри: можно выяснить у Гришкиного мента все про покушение на Настю. Да она и сама, Альберто звонил, пришла в себя, говорит пока мало и почти ничего не помнит, но есть шанс, – он сказал: «Она хочет вспомнила», – что расскажет что-нибудь интересное. Дальше у того же Брайловского можно постараться выяснить все о его заказчике.

– Так ты же с ним знаком, – прервала его Лена.

– Я?

– Да, на открытие Гришка притащился с ним, – волосы жены, когда она поворачивала голову, щекотали Дорину подбородок и шею, – сказал, что тот напросился, и я видела потом, как ты с ним разговаривал. Прямо перед тем, как у меня схватки начались.

– Длинный, седой с неприятным лицом?

– Угу…

– Понял, – задумчиво протянул Дорин. – Уже интересно. Надо записать.

– Что тебе интересно?

– Почему он напросился на открытие салона. Это может быть важно, но пока в сторону. Смотри дальше: Найт, который явно имеет непосредственное отношение ко всей этой истории, пришел на презентацию с Гуру. Вот тебе еще одна ниточка. И наконец, твоя брошка.

– А при чем тут моя брошка? Ты уже второй раз ее поминаешь.

Андрей довольно много успел рассказать жене за эти неполные сутки ее пребывания дома. По телефону они болтали о всяких пустяках или о конкретных проблемах Лениного салона, где пока хозяйничал Валера. Договоренность была примерно такая – продавай все, что продается, если принесут какой-нибудь товар, отправляй к Брайловскому. С Гришки было взято честное пионерское, что он на предметы, присланные Валерой, будет числить Андреевскую в доле.

– Не знаю, – честно сказал Дорин, – знаю только, что Найт на твоей бабочке глаза остановил и потом, умирая, дважды ее помянул. Не просто так все это…

– А где она?

– Кто?

– Брошка. Я что-то ее не видела.

– Наверное, там, где у тебя все украшения, – в шкатулке.

В голосе жены чувствовалось беспокойство, но Андрей не стал обращать на это внимания.

– Я вчера укладывала туда браслет, он так и пролежал на тумбочке две недели с самой презентации…

– И правильно я тебе тогда отсоветовал его надевать, – прервал жену Андрей, – совсем он не шел к тому платью.

– Правильно, конечно, – Лена кивнула, – только неправильно, что он провалялся две недели где попало.

– Не где попало, а на тумбочке перед зеркалом, – обиделся Дорин, – я, между прочим, его специально не убирал, посмотрю на него – и кажется, что ты просто на минуту куда-то вышла.

– Ну ладно, – Лена недоверчиво покосилась на мужа, – не в этом суть, суть в том, что брошки там не было.

– Давай вспомним, – спокойно сказал Андрей, – как все было. На открытии салона ты была в черном платье с белой отделкой и бабочка была у тебя на груди. Туфли, тонкий декоративный ремешок и сумка были красными, ты еще шутила, что брошь сочетает все три твои цвета на сегодняшний вечер. Ты в сумочке искала?

Андреевская зачарованно смотрела на него. На ее памяти ни один из ее мужчин, ни мужья подруг, ни даже отец, которого она считала образцом отношения к женщине, никогда не мог вспомнить через две недели, во что была одета спутница. В лучшем случае цвет и общий облик: «Ты была в темных брюках и что-то светлое сверху…»

– Эй, ты чего? – Дорин пощекотал жену за ухом, как котенка. – В сумочке, я спрашиваю, смотрела?

– Там не может быть, – отозвалась наконец Лена, – потому что ты ее увез ночью, а платье у меня оставалось в палате и брошка была пристегнута.

– Да, точно, платье я забрал наутро, когда привез тебе халат и тапочки, – Дорин почесал нос, – и я его так и повесил в шкаф. Значит, она до сих пор пристегнута к платью и мирно дожидается хозяйку. Сходить принести?

– Потом, я сама, – она взглянула на Андрея, – пойдем лучше в кабинет, ты мне покажешь, что там написал.

– Тебе интересно? – почему-то робко спросил он.

– Конечно, – она поднялась с постели, накинула халат, – ты прямо как мальчишка, ей-богу.

Дорин вскочил с постели, халат надевать не стал, ночи уже были довольно теплыми:

– Почему как мальчишка? Драться и обзываться не договаривались.

– Знаешь, за что я тебя люблю, Дорин? За то, что ты – сумасшедший. Есть такая порода людей, которые не могут смириться с тем, что жизнь не подчиняется правилам. «Почему-то сегодня дождь, а отец обещал, что пойдем на речку. Это – неправильно…» «Я ее люблю, а она меня нет. Это – нечестно…» «Ты победил, а приз достался другому. Это – несправедливо…»

Они вышли в коридор, Андрей успел заметить, как приоткрылась дверь в детскую, оттуда выглянула испуганная физиономия Веры Васильевны, но, поняв, что супруги не ссорятся, тут же исчезла обратно.

– Все мы через это проходим, – продолжала Лена, – и все смиряемся. А какой-то небольшой процент не может с такой ситуацией согласиться. Из таких и получаются самовлюбленные негодяи, герои и сумасшедшие.

– Понятно, – сказал Дорин, включая компьютер, – дальше методом вычитания. До негодяя я не дорос, героем не являюсь, значит, сумасшедший. Правильно?

Лена дала ему крепкий щелбан и уселась у монитора:

– Показывай, как тут и что.

Она, наверное, целую минуту смотрела на доринское сочинение, потом сказала:

– Брошку надо найти, обязательно.

– Почему?

– Потому что она – ключ к этому делу. Видишь, ты сам записал, только впопыхах не заметил: брошь в виде бабочки и последние слова Найта: «Шахматы, бабочка, ферзь…» – Лена повернулась к Дорину: – Таких совпадений не бывает. Ты ее где купил?

– В ювелирном магазине, ну, в котором современными поделками торгуют. Она в окне на витрине лежала, я увидел – красивая…

– Вот с этого магазина и начинай, мой совет.

– Значит, ты меня благословляешь?

– Знаешь, – задумчиво произнеслаа Лена, – мне врачи сказали в роддоме, что первые два месяца, если ребенок не крикливый и если не мальчик, то с ним более-менее легко – детеныш только ест и спит.

– А при чем тут пол? – не понял Дорин.

– Оказывается, маленькие дети часто кричат от газов в животе, и это особенно часто бывает у мальчиков. Не знаю почему, не спрашивай, врачи так сказали. – Она опять повернулась от Андрея к компьютеру, но одновременно взяла его руку и положила себе на грудь. – Вот что я тебе скажу, легонант. Два месяца – конечно, хорошо, но только я в это не очень верю. Будем считать, месяц и из него две недели уже прошли. Так что вот тебе еще две недели, играй в свою войну, а я буду считать, что ты в командировке, а потом, даже если не успеешь, сниму тебя с пробега…

Она защелкала клавишами, и на странице под доринской писаниной появилась надпись прописными буквами и без знаков препинания, потому что она не знала, где на клавиатуре верхний регистр и эти самые знаки. Надпись гласила – «согласовано срок исполнения 11 апреля андреевская».

ГЛАВА 5

30 марта, четверг

Но выпустили врачи Андрея из дома только через день, в четверг. Пешком просили ходить поменьше, ногу беречь, вернувшись домой, сразу ложиться и по возможности полежать в течение дня. Правда, не объяснили, где можно это сделать в городе, и Дорин, поскольку не мог выполнить предписание полностью, делал это частично – укладывал ногу на сиденье. Он не очень любил ездить сзади, но пришлось смириться, особенно если учесть, что один день он уже потерял.

Ну не совсем потерял, конечно. За вчерашний день он успел отзвонить Брайловскому, который сообщил, что, в отличие от некоторых, он свои обещания помнит и выполняет, уже давно с Петром Семеновичем встречался, все вопросы ему задал и все ответы, а некоторые из них весьма интересные получил.

На вопрос, почему же он раньше все Дорину не рассказал, Гришка вполне разумно ответил, что бегать за кем бы то ни было с запрошенной информацией не привык и раз люди не спрашивают, так он и не отвечает. Он предложил прислать данные, полученные из ментовской по факсу, и страшно удивился, услышав, что лучше отправить «на мыло». Андрей попросил Брайловского узнать также все, что можно, о гражданине Найте, оказавшемся господином Александром Иваном Лужиным, и продиктовал ему свой адрес в Сети.

Таким образом Андрей сам себя загнал в угол. Гришка отправил ему, как и просили, информацию на компьютер, а Дорин, сколько ни пытался, войти в сеть сам так и не смог. Позвонил сыну, но тот был занят, договорились на вечер, но и вечером у Васьки не получилось. Позвонить Брайловскому и попросить, чтобы он переслал теперь все на факс, Андрей в себе силы так и не нашел, потому что слишком хорошо представлял, как Гришка даст волю своему остроумию. А самое обидное – поделом. И так Лена над ним всласть потешалась.

Зато Брайловский дал Андрею на несколько дней, пока он не сможет сам водить, машину и своего водителя, здоровенного угрюмого парня с неподходящей фамилией Веселкин. Звали его почему-то Аполлон, имени своего он страшно стеснялся и отзывался только на фамилию. Он бережно, наверное, получил соответствующие инструкции от Гришки, свел, почти снес, Дорина по ступенькам вниз и вопросительно посмотрел на него в ожидании получить команду: куда ехать?

Андрею надо было решить – к Насте в больницу, в ресторан к Альберто или в магазин, где он купил брошку. Почему-то ему казалось, что поехать к Кольцовой, не переговорив прежде с Альберто, нельзя. Как-то неожиданно итальянец стал ассоциироваться с Настей, как никакой другой ее мужчина, которых за год знакомства Андрея и Лены рядом с ней было не мало. Но то ли утренний визит Альберто на следующий день после покушения и его рыдания, то ли мужественно-трепетное его постоянное дежурство у Настиной постели привели к тому, что он теперь воспринимался как законный муж Кольцовой. Причем не по штампу в паспорте, а по какому-то другому измерению.

Мобильник же итальянца почему-то не отзывался, Андрей набрал ресторан, и там ему сказали, что хозяин должен быть с минуты на минуту. Поскольку ювелирный магазин находился в том же направлении, но несколько дальше, чем «У Альберто», то Дорин решил сначала заехать к итальянцу и только потом заняться родословной брошки.

Телефон, который он все еще держал в руках, неожиданно зазвонил.

– Агой, – сказал новый пражский знакомый Дорина, человек с тяжело выговариваемой фамилией, – это – Ярослав.

– Ты можешь не представляться, – отозвался Андрей, – поскольку у меня больше нет знакомых чехов и никто меня так не приветствует. – Дорин подумал несколько секунд и повторил всю фразу по-английски.

Ярослав неплохо говорил по-русски, но в школу, где учили этот язык, он ходил лет двадцать пять, а то и тридцать назад и кое-что подзабыл, поэтому в сложных ситуациях они переходили на английский. Что значило по-чешски «агой», Андрей так и не понял, потому что Ярослав так и не смог найти адекватный термин ни в русском, ни в английском. Что-то вроде «Привет», «Как дела?», но только с оттенком пожелания, чтобы все было хорошо.

– Я ходить в «Антиквариат», here в Прага. Никто знает ваши книга. И мы немного порешали и приняли твои предложение, – сказал чех, путая окончания. – Только еще кое-что вещи нужно: документ, что Игорь умер. И надо платить склад, где коробки пролежали. И в Братиславу, и в Прагу.

– Сколько это денег?

– About три тысячи евро, правильно – две тысячи восемь сотен семь десяток девять. За все.

Цена была немаленькая, ясно, что чех пытается немного подзаработать на Дорине, возможно, собираясь получить с него за большой склад, тогда как библиотека Лабунца занимала маленькую комнату.

– Я согласен, – вздохнул Андрей, – у меня ведь, I think, нет выбора. Когда можно подъехать?

За тот единственный свой день в Праге, когда Лена рожала в одиночестве, Дорин нашел Ярослава, предъявил ему все документы и предложил отдать книги, а он, дескать, заплатит за хлопоты и неудобства.

Чех повел его в трактир «У Томаса», воспетый Гашеком в истории про Швейка, напоил знаменитым черным пивом, которое подают здесь, и только здесь, уже больше ста лет, и внимательно выслушал всю аргументацию Дорина на англо-русском языке. Спасибо и пограничникам: Игорь здесь, за границей, оказался тем же самым Игорем и доказывать, что завещание написано тем же самым человеком, которого знал Ярослав, не пришлось.

Чех посмотрел документы, привезенные Андреем, и сказал, что очень рад его появлению, потому что совершенно не знал, что делать с грузом, который давно им мешает. Потом поинтересовался, что понимает гость под оплатой неудобств.

Тут и наступил самый тонкий и трудный момент для Дорина. Предложи он слишком много, чех может подумать: значит, то, что он хранит – слишком дорого, и у него возникнет желание не возвращать имущество. Предложи слишком мало – может обидеться, и с таким трудом установленный контакт будет нарушен.

– Полторы тысячи, – выдохнул он.

– Но нас два, я имею partner, – сказал чех.

Его немного выпученные глаза ничего не выражали, во всяком случае Дорин не смог определить отношение Ярослава к названной сумме. Хотя, если он заговорил о партнере, значит, не обиделся и максимально, что можно требовать после таких слов – это удвоение первоначальной цифры.

– Тогда по тысяче на каждого.

– Это слишком мало. Две с половиной, я думаю, will be enough… – задумчиво сказал Ярослав. – Я только не могу сам решить, нужно посоветоваться с partner.

Андрей, готовый заплатить и по десять, и по двадцать тысяч за книги, едва сидел на месте.

– I hope, вы понимаете, мы говорим о евро, не долларах? – решил под конец удостовериться чех.

Дорин изобразил на лице всю скорбь еврейского народа.

– Мы так не договаривались, – попытался возразить он.

– Здесь давно никто не ведет дела в доллары. – Ярослав смотрел на Дорина, как на дикаря, который предложил расплатиться в «Макдоналдсе» морскими ракушками. – Это жестокое условия. Если доллары – deal is broken.

Пора было уступить, иначе этот ненормальный и правда откажется от всех договоренностей.

– Согласен.

Это согласие заменило им брудершафт. Чех перешел на «ты»:

– Я тебе буду позвонить…

И вот он звонил.

– Через три-два дня. Я сегодня в Мюнхен, здесь живет мой partner. А зачем ты приезжать?

– Получить все. Расплатиться.

– Ты не хочешь, как Игорь? Чтобы все коробки к тебе в Москва?

Дорин поскреб подбородок:

– А деньги? И какие гарантии?

– Деньги я считать. Думаю about пять тысяч. А гарантии? – Ярослав задумался. – Ты сколько за груз ценишь?

– Сто тысяч. – «Нормально, – подумал Андрей, – не много и не мало». – Hundred thousand.

– Ты платить еще десять тысяч и, если lose, я тебе платить пятьдесят. Deal?

– Нет, – отказался Дорин, – я тебе и так больше десяти должен. Отправляй без гарантии.

– Я уже отправлял три день назад. Деньги отдать, кто привезет. И приехай в Прагу, когда хочу. Пойдем в «Томас». Агой…

«Вот обрадовался, лягушка пучеглазая… – беззлобно подумал Дорин, – даже пиво позвал пить. Небось если бы знал, сколько стоит груз, не десятку, а сто пятьдесят бы с меня содрал. Ну нельзя было соглашаться на страховку. Двадцать тысяч за стотысячный груз – это может насторожить. Дай Бог, если мне суждено получить эти книги, они и так доедут».

Он хотел сунуть телефон в карман куртки, но опять раздался звонок.

– Пап, – услышал он Васькин голос, – я, кажется, твои шахматы нашел…