Текст книги "Богатыристика Кости Жихарева"
Автор книги: Михаил Успенский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Заставушка богатырская
Хозяйство у Микулы Селяниновича было огромадное. И сам он был огромадный, и кони его исполинские, и куры вымахали выше колена ростом, и корова слоноподобная – чтобы ее подоить, Косте даже не пришлось на скамеечку присаживаться.
Огромадной была и телега. Туда поместилась не только великанская репка, но и куча другого провианта.
– Побаловать молодцев надобно, – приговаривал Микула. – Пусть домашней стряпни попробуют…
– Правильно, батюшка, – сказала Василиса. – А то ведь пекут хлеб пополам с золой, вовремя не вынимают! Ну ничего мужики не умеют!
– Нужда выучит! – отозвался Колобок. Сам он уже давно был на телеге. – Прыгай ко мне!
– Может, я лучше рядом пойду? – сказал Костя. – Чего скотину мучать?
– Ах, это Гнедко-то – скотина? – вскричала Василиса. – Да где ты вырос, невежда, в какой дальней орде, в какой дикой Литве? Никогда коней со скотом не ровняют!
– Полезай, – скомандовал Микула Селянинович. – Гнедку нашему и не такую поклажу возить доводилось. Не переломится!
– Только я конем управлять не умею, – сказал Костя. – Автомобилем могу, а коней у нас нет. Кони только у самых богатых, у них специальный клуб есть за городом… Школа верховой езды…
– Вот бедолаги! Неужто сами соху по полю тащите? – ужаснулся природный пахарь.
О сельском хозяйстве Костя, как и любой городской парень, никакого представления не имел, поэтому сказал:
– Да так… Обходимся как-то… Нам хватает.
Берется же откуда-то хлеб в магазинах!
– Я вожжи возьму, – решительно сказала Микулина доченька. – А то он нам тут накуролесит…
Костя покорно закинул рюкзачок на телегу и сам залез в великой печали: все-то его тут унижают, все-то учат…
Например, Василиса утром показала, как пользоваться лаптями.
Наматывать портянки Жихарев умел – все-таки генеральский сын и курсантский брат. Но здешние портянки именовались онучами. Их еще следовало закрепить на ногах бечевками. Вообще-то удобно, и ногам в лаптях легко, как в кроссовках… И не перепутаешь: оба лаптя на одну ногу – не левую и не правую, а вообще. Как и вся здешняя обувь. Ничего, по ноге растопчутся!
Носки он спрятал в рюкзачок – на память о прошлой, поправдашней жизни. Как и пачку фломастеров. А вот атласная рубаха в горошек… Микула сказал, что вещь дорогая и справная, надо беречь для праздничка.
– Ну, мир вам по дороге, Возила в помощь, – сказал Микула Селянинович. – Смотри, отрок, чтобы девушку кто не обидел. Теперь ты за нее в ответе…
Василиса возмущенно фыркнула, тряхнула вожжами, щелкнула языком, свистнула – и телега покатилась по дороге, уходящей в неведомую даль.
Телега на ухабах подпрыгивала. Заодно подпрыгивала и репка. Ботва над ней колыхалась, тревожа дремлющего Кузьму-Демьяна. На мелких колдобинах птица только ухала, а на крупных обе головы говорили одновременно:
– Мало ли что! Тем более!
– Вот заладил, – сказал Костя. – Одно да потому. Нет ли чего поновее?
– Давно не вопрос, – сказал филин спросонья.
– Класс! – воскликнул мальчик.
– Мы над этим работаем, – заметила перепрограммированная птица и снова задремала.
– Колобок, – сказал Костя. – А богатырская застава, она какая – типа военного городка?
У семи богатырей
Начать придется издалека – так ведь и дорога впереди немалая.
…Мальчикам из первобытного племени паспортов не вручали. Чтобы перейти в категорию взрослых охотников и воинов, нужно было преодолеть суровейшие испытания. От одного перечисления этих мук любая ювенальная юстиция грохнулась бы в обморок и никогда уже не пришла в сознание.
Их пугали во мраке пещер дикими воплями и страшными масками.
Их пытали раскаленными угольями и укусами мерзких насекомых.
Их подвешивали за крючья, проходящие сквозь кожу, и оставляли так висеть до утра.
Их тела резали каменными лезвиями, так что навечно оставались шрамы. Шрамы и татуировки (тоже еще то удовольствие!) служили в те времена удостоверением личности.
При этом полагалось не орать, не плакать, не жаловаться, иначе позор на всю оставшуюся жизнь.
Конечно, у каждого племени были свои обычаи – в джунглях одни, в тундре другие, но испытания проходили все.
Это называлось инициацией. Или обрядом перехода.
Инициация изменяла в жизни подростка буквально все, часто даже настоящее имя ему давали только после таких зверских экзаменов.
А потом юношей выгоняли из племени, чтобы жили отдельно ото всех в особой хижине или доме.
Дом этот обычно размещался на границе охотничьих владений племени – например, у реки, служившей рубежом. Так что посылали парнишек, по сути, в пограничный дозор. Чтобы ни одна нога презренного Голубого Песца не ступила на священную землю народа Фиолетовой Черепахи.
Назначали им старшего – обычно того, кто прошел через испытания в минувшем году. Его слово было законом.
И навещать ребят было нельзя – ни отцу, ни матери, ни сестре, ни тем более девушкам. Особенно девушкам – ведь передерутся наши курсанты!
Никаких маминых шанежек да подорожничков тоже не полагалось – еду и огонь предстояло теперь добывать самостоятельно. Оружие и снасти изготовить из подручных матерьялов.
Отныне каждый отвечал сам за себя и за товарищей.
Еду и оружие, правда, можно было и украсть – но только у соседей за рекой. И ни в коем случае не попасться, иначе будут дипломатические осложнения.
А за рекой в подобном доме обитали их ровесники – в том же качестве и по сходным законам. Так что получалось что-то вроде ролевой или военной игры. Иногда с реальными жертвами.
Отголоски древних обычаев дожили и до наших дней – в армии и особенно в тюрьме: например, татуировки, могущие все рассказать об их владельце, «прописка» в камере…
…Сказку Пушкина о мертвой царевне и семи богатырях знает каждый. Но далеко не каждый задумывается, почему эти витязи, лихие взрослые вояки, живут «средь зеленыя дубравы», предоставленные сами себе, а не служат, к примеру, в здешней городской страже или в армии. Чем они вообще занимаются?
Перед утренней зарею
Братья дружною толпою
Выезжают погулять,
Серых уток пострелять,
Руку правую потешить,
Сорочина в поле спешить,
Иль башку с широких плеч
У татарина отсечь,
Или вытравить из леса
Пятигорского черкеса.
«Сказка – ложь, да в ней намек»! Память о древнем обычае инициации сохранилась у потомков – правда, в искаженном виде. Семь богатырей – это те же самые мальчишки-иницианты, отбывающие пограничную повинность в доме, куда не допускаются женщины (царевна-то живет у них «без всякой славы», то есть тайно). Стреляют они серых уток ради пропитания, а чужаков гоняют, потому что у них такое задание.
Но вот «пятигорского черкеса» веселый Александр Сергеевич вставил из озорства – Кавказская война была уже тогда самой что ни на есть современной. Получился анахронизм. Живи поэт в наше время, он мог бы сочинить что-то вроде
…Иль мочить в тиши сортира
Полевого командира.
И уж, конечно, незаконное проживание прекрасной царевны должно было иметь последствия – и в жизни, и в сказке. Как событие чрезвычайное.
Вот так пограничная хибара для мужающих отроков постепенно и превратилась в эту самую богатырскую заставу…
А в европейской сказке про Белоснежку, между прочим, выродилась она в рабочую общагу семи гномов! Так им и надо!
…Кабы жили на заставе богАтыри,
Недалеко от города – за двенадцать верст,
Жили они да тут пятнадцать лет.
Тридцать-то их было да со богАтырем;
Не видали ни конного, ни пешего,
Ни прохожего они тут, ни проезжего,
Ни серый волк тут не прорыскивал,
Ни ясен сокол не пролетывал,
Ни нерусский богатырь не проезживал.
Во как наши-то всех запугали! Пятнадцать лет живой души вокруг не было!
На самом-то деле богатырская застава держала под контролем дорогу на стольный град. Ездили и ходили, конечно, по дороге разные люди, но миновать заставу не имели права. Иначе на чужаков обрушивался богатырский гнев:
– Вор, собака, нахвальщина!
Зачем нашу заставу проезжаешь —
Атаману Илье Муромцу не бьешь челом?
Податаману Добрыне Никитичу?
Есаулу Алеше в казну не кладешь
На всю нашу братию наборную?
Что-то знакомое, не правда ли?
Застава была и пограничным пунктом, и таможней, а в случае чего – и передовым заслоном. И стольному граду приходилось эту заставу кормить, иначе она только самоснабжением и занималась бы.
Заставой же именовался конный патруль – групповой портрет такого патруля мы видим на известной картине Василия Васнецова. Причем с точки зрения нарушителя границы…
Так что правильно Костя думал – напоминала она военный городок. Со всеми необходимыми хозяйственными службами.
В чем учащемуся Жихареву еще предстояло с прискорбием убедиться.
Дедовщинушка на заставушке
– Ну я попал! – сказал Костя. – Ну ты меня подставил! Мало того, что деревянными мечами без отдыху колотимся, так еще вечный наряд по кухне!
Выпала Жихареву малая минутка передышки, так он сразу бросился искать Колобка, чтобы пожаловаться.
– Сам виноват, – сказал Колобок. – Надо было сидеть в гнезде на дубу да былины штудировать, а не в шашки играть с подозрительными личностями! Мог бы и наперед узнать о здешних порядках…
– Откуда? – взвыл Костя.
– А сборник былин тебе на что был даден? – спросил вожатый. – Там черным по белому прописано: «Застава богатырская»… Давай-ка поглядим!
Достал откуда-то из-под кафтанчика толстый том, безошибочно отворил и прочитал:
Тридцать-то было богатырей со богАтырем:
Атаманом-то – старый казак Илья Муромец,
Илья Муромец да сын Иванович,
Податаманьем Самсон да Колыбанович,
Добрыня-то Микитич жил во писарях,
Алеша-то Попович жил во поварах,
Мишка Торопанишка жил во конюхах…
– Понял? Если уж сам благородный грамотей Добрыня здесь всего лишь писаришка штабной, а Попович удалой репу чистит – так кто тут с тобой-то, мокрогубым, церемониться будет? Походи в паробках – авось к седым годам до оруженосца дослужишься…
– А что такое – паробок?
– Слово «паужин» знаешь?
– Знаю, – сказал Костя. – Так только старухи говорят. А в летнем детском лагере это называется полдник…
– Интересные у вас полдники – в пять часов вечера! Так вот, паужин значит – дополнение ужина. Паводок – дополнительная вода. А паробок – дополнительный работник, подсобник. В украинском языке слово «парубок» до сих пор живет… Я же говорю – всегда спрашивай о значении слова у самого языка – он ответит! Только вдуматься надо!
– Некогда мне вдумываться, – сказал Костя и чуть не заплакал. – Совсем загоняли… Один Еким за меня заступается. Он у Алеши оруженосцем работает…
А он-то еще житье у Патрикеи Маркидоновны каторгой считал!
– Гей, утырок! – крикнул кто-то. – Муку привезли!
– Вот видишь, как обзываются… – сказал Жихарев. – Утырок, да еще и гей…
– Так раньше слово «отрок» произносили, – попробовал утешить мальчика находчивый Колобок. – А «гей» – это иногда просто «Гей!» – возглас, оклик… Здесь, в счастливые былинные времена, мужчины могут просто дружить, не опасаясь дурной славы…
– Ты гонишь, – грустно сказал Костя. – Отрок он и есть отрок. Все мы тут отроки. А утырок…
И снова чуть не заплакал от обиды. Кстати, плакать здесь почему-то не возбранялось: богатыря, рыдающего над телом погибшего товарища, никто бабой не обзывал…
– Выше голову, – сказал вожатый. – Гляди веселей!
– Тебе хорошо, – сказал Костя. – Со штабными тусуешься. Пожил бы на нашем хоздворе, поучил бы меня чему надо…
– Нельзя мне у вас, – вздохнул Колобок. – Там люди молодые, вечно голодные. А вдруг среди них еще и близорукий попадется? Ам – и нету… Нет, пару зубов он, конечно, потеряет, учитывая мой возраст, но мне-то не легче!
– Утырок! – раздался тот же голос. – Попович-свет уже за вожжами послал!
– Ну, я побежал, – сказал Костя.
Конечно, автор былины приврал: сам Алеша не кашеварил. Он просто отвечал за работу поваров и пробу снимал. Так же как Добрыня только надзирал над канцелярией, а фактически был начальником штаба.
Костя перенес знакомые ему сызмальства военные слова на здешние обстоятельства: тут были и штаб, и казарма, и склады, и столовая, и оружейка, и даже гараж – то есть конюшня.
И везде было полно работы! А строгое армейское слово «наряд» оказалось весьма древнего происхождения… Как и «наезд», кстати.
Автор былины и не то еще приврал – не двенадцать верст было до Киева, а намного больше. Иначе богатырям просто привозили бы обеды из города, как пиццу с доставкой на дом.
На дальней же заставе все приходилось делать самим по наряду. То есть не самим богатырям, а вот таким, как Костя, мальчишкам да подросткам, жившим в ветхом сарае, который, видно, ни для чего более не годился.
Не Илье же Иванычу (его тут, словно командира части в современной армии, все звали «батей») таскать воду, ездить за дровами и копать отхожие ямы! Потому что – вдруг война, а все богатыри устамши?
…Но не так тяжела была работа, как неуставные взаимоотношения, о которых Костя хорошо знал, но на шкуре своей еще не испытал.
Бить его никто не рискнул – видели, какой он сильный и здоровый. Убедились в учебных сражениях. Но и за равного не считали, норовя всю тяжелую и грязную работу свалить на него. И даже не пытались слукавить при этом – мол, кроме тебя, Костя, никому такое дело не под силу. Нет! Новик – изволь пахать!
Еще и прозвище обидное дали… Хотя здесь у всех отроков кликухи – Сутыря, Лакомец, Таскай, Мотовило… И ведь все они готовились стать богатырями!
Вот Костя и пахал.
Застава располагалась на холме, а колодец был внизу, так что воду приходилось таскать в гору. Разбухшие кадушки тяжелы и сами по себе, а с водой и вообще. И коромыслом не воспользуешься, коромысло – для женщин. Да еще перед самой поварней или конюшней какой-нибудь Пинай ножку подставит…
Ни в игры, ни в шкоды свои другие паробки Жихарева не принимали. Он попробовал пустить в ход «прикольные SMS-ки» – никто не засмеялся, не понимали тут нашего юмора. Да еще и утырком прозвали. И лапти пришлось на ночь класть под голову, иначе проснешься – а они уже полнешеньки…
Как хорошо, что Колобок забрал на хранение Костин рюкзачок со скудным добром – будто в воду глядел! И как хорошо, что Святогоровы штаны сшиты из Первоматерии! Ничего им не делается!
Более того, когда ночью с него, спящего, попытались снять портки с целью намочить и завязать узлом – так враз все отлетели с криками ужаса. Пуговица сработала! А Жихарев даже не проснулся, до того устал.
И не услышал, как ему намазали губы липовым медом: нарочно сперли туесок с кухни. На кого подумают?
Быть бы Косте выпоротому вожжами из рук самого Алеши Поповича, если бы не мудрая ночная птица.
Кузьма-Демьян, в отличие от Колобка, никого не боялся, тем более здешних мелких котов. Он неслышно спикировал из темноты, вырвал берестяную посудину из рук шкодника и унес туда, откуда взяли.
– Утырок у нас колдун, что ли? – испуганно сказал тогда главный пакостник Пинай. – Сам с собой, бывает, разговаривает…
– Давно не вопрос, – раздалось во тьме откуда-то из-под крыши.
– Как бы он нам грыжу-килу не наколдовал… – сказал боязливый Голован.
– Мы работаем над этим, – посулил тот же зловещий голос.
Так что трогать новичка ночью никто больше не рисковал. Зато днем отыгрывались.
Но нет худа без добра. Учащийся Жихарев узнал по кулинарной части много нового – того, что для его тутошних сверстников было в порядке вещей. Впору, домой воротившись, свою закусочную открывать под завлекательным слоганом «Русские щи – хоть онучи полощи»…
Что может быть проще пареной репы
Питались отроки не сказать чтобы обильно – тем, что оставалось от основного контингента заставы. А оставалось не так уж много, потому что богатырский аппетит нам теперь известен.
И не жалуйся – обряд перехода!
Повседневная пища была простой, не то что на княжьем пиру, о котором речь будет впереди.
Хлеб из ржаной муки пекли впрок на неделю – и черствел он не так скоро, как нынешний заводской.
Мясо и рыбу добывали сами или забирали у проезжих торговцев в качестве пошлины либо взятки. На охоту, впрочем, надежды было мало: застава стояла на своем месте уже давно, а человек даже с луком и стрелами способен истребить все живое на много верст вокруг своего поселения. Хотя живности в те времена было намного больше, чем теперь.
Место нашей привычной картошки занимала репа. Ее грызли, ее толкли, ее парили в горшках. Так что дар Микулы Селяниновича стал большим подспорьем.
Ну и, конечно, щи да каша. Слова «суп» тогда не знали, оно немецкого происхождения. «Ухой» или «юшкой» именовали любое варево – и рыбное, и мясное. Уха, приправленная капустой, свеклой и прочими овощами, становилась щами. Летом употребляли окрошку и другие холодные супы.
Не забывали и о витаминах – лук, чеснок, хрен, редька, морковь, ягоды, яблоки. Впрок тоже заготавливали: капусту квасили, а яблоки, например, мочили… Кто-нибудь ел моченые яблоки в наше время?
Каши разнообразием не отличались – в основном это была полба (та самая, которую любил Балда в сказке Пушкина). Полба – это сорт пшеницы. Для каши годились и просо, и ячмень. И даже горох, не к ночи в казарме будь помянут…
Рис был редкостью и назывался «сорочинским» (то есть сарацинским, арабским) пшеном. А название «гречневая крупа» тоже говорит о греческом происхождении этого продукта. Это не совсем правильно, так ведь везли-то рис и гречку из тех краев!
Главное, чтобы соль имелась в достатке. Соль была нефтью того времени. Без нее ни за стол сесть, ни на зиму заготовить.
А вообще кухня, вернее – поварня («кухня» из немецкого потом пришла), – скучное место для отрока.
То ли дело конюшня.
Для настоящего богатыря первое дело не добрая еда, а добрый конь.
Почему кони привередливые
…А особенно богатырские.
Русский ученый Александр Любищев, у которого вся жизнь и работа рассчитаны были поминутно (оттого и успел так много), сказал очень мудрые слова:
«Собака сделала человека человеком, а лошадь сделала его феодалом».
Почему собака? Да потому, что, привязав к себе дикого пса, человек тем самым выделил себя из остального животного мира: больше ни одна тварь не приручает другую. И началось-то, наверное, с косточки, брошенной скулящему щенку…
А уж когда человек сумел привязать к себе дикую лошадь… Это же целый роман можно сочинить! Про юношу, изгнанного из племени за провинность, про то, как нашел он потеряшку-жеребенка, вырастил его, научился ездить верхом – а потом грозным всадником вернулся в родное племя, да еще с хорошей дубиной в руке! Легко представить, как они там все перепугались! И тут же единогласно выбрали бывшего изгоя вождем.
А может, такой роман уже и написан, но в жизни, конечно, все было гораздо сложнее и медленнее. И попервости одомашненная лошадь была в одном ряду с коровой, овцой или козой: молоко, мясо, шкура. Скорее всего, до верховой езды додумались пастухи: у них свободного времени много.
Но ясно, что люди, ее освоившие, наводили ужас на безлошадных. Тогда и возник образ кентавра – человека-коня.
А кого боятся – у того и защиты ищут. Ты нас оберегай от чужеплеменных извергов, а уж мы тебе, батюшка, отработаем: прокормим, оденем, обуем и вооружим, феодалушка ты наш!
Возникло сословие всадников – потом они назовутся витязями, рыцарями, богатырями… Благородными кавалерами, кабальеро, шевалье… Удалыми гусарами, драгунами, уланами, казаками…
Чужой всадник – грозный враг, свой – надежный заступник.
Но для этого нужно сначала было разводить конское поголовье, пасти его, ухаживать, лечить, выводить породы – для битвы, для пашни, для перевозки грузов. Изобрести конскую сбрую для всего этого. А главное – стремена. Если увидите в кино, что Спартак или там Ахилл скачут, размахивая мечами – не верьте. Без стремян они ни мечом махать, ни из лука стрелять не смогут: в древности конница только доставляла воинов к месту схватки. Своего рода мотопехота. А вот всадник в латах и при стременах – это уже маленький танк. Тяжелая кавалерия.
…Скоро только сказка сказывается: залез Иванушка зачуханный в одно конское ухо, а из другого вылез уже добрым молодцем, Иваном-царевичем. Образ очень верный.
А в жизни долгие годы и столетия на это ушли.
Совершенно правильно сравнил Костя богатырскую конюшню с армейским гаражом, где транспортные средства обихаживают и ремонтируют. Ведь даже само французское слово «ремонт» пришло к нам из кавалерии. Ремонтом называлась покупка новых лошадей. Если прочтете в старом романе, что «поручик проиграл в штосс доверенные ему ремонтные деньги», станет все ясно…
Теперь поручику впору застрелиться – не честь добру молодцу на чужие деньги играть! Понятия чести были в ходу у всадников всех времен. Бейся с равным, щади пешего, защищай слабого.
У кого сила – с того и спрос.
Конь для всадника-воина был ближе родного брата. «Ну, саврасушка, теперь не выдай!» – говорил богатырь, вступая в битву. И берег этого коня, и холил, и лелеял, и яровым пшеном кормил, и ключевой водой поил, и в семи росах купал, и гостинцы ему приносил…
За такую заботу былинный конь платит хозяину сторицей. Он подает добрые советы. Он переносит богатыря на огромные расстояния «в три прыжка», а прыжки получаются «выше леса стоячего, ниже облака ходячего». Он не ищет брода у реки – сразу сигает на другой берег. Он развивает огромную стартовую скорость: «видели, как Илья на коня садился, да не видели, как ускакал»…
Имена былинных скакунов разнообразием не отличаются – в основном «Бурушка-косматушка».
Кроме того конь – это престиж.
Отрок тех времен разбирался в мастях и породах так же хорошо, как нынешний в марках автомобилей. Изящные арабы и ахалтекинцы – это «Ламборджини», «Альфа-Ромео», «Мазератти». Неприхотливые, невидные степные лошадки – джипы и прочие внедорожники. Крепкие донцы и орловцы – солидные «БМВ» или «Вольво». Битюги и гунтеры – грузовики и дальнобойные фуры…
А масти лошадей! Есть такие, что из названия цвет понятен: вороной, бурый, серый, мышастый… А как выглядят караковый, гнедой, каурый, соловый, игреневый да еще мухортый в яблоках?
Погугли-погугли, интересно ведь!
Но белая масть – самая редкая. Она даже и не масть, это лошади-альбиносы.
Белый конь только для избранных – святых, царей и полководцев-победителей.
