Текст книги "Воля под наркозом"

Автор книги: Михаил Серегин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 9

Уяснив, что ждали мы совсем не Катю и ее сомнительного родственника, я ощутил некоторое облегчение, но заснуть уже больше не смог. В бардачке обнаружилось несколько юмористических довольно остроумных журналов, за изучением которых незаметно пролетело более двух часов. К этому времени меня утомили даже занимательные журналы. Чехов беспрерывно курил, то и дело сокрушаясь, что Кругленький уже, возможно, нашелся, а он, Чехов, не может покинуть машину, чтобы сделать еще один распоследний звонок, потому что любой момент может стать для нашей «засады» решающим. Он так достал своим нытьем, что терпение мое лопнуло окончательно, о чем я тут же сообщил надутому как индюк полковнику.

– И вообще я желаю в туалет, – закончил я свой пространный монолог.

– Терпи, что поделаешь, – примирительно сказал Чехов.

– Не могу больше терпеть.

– Не можешь терпеть – носи памперсы!

Тогда я пригрозил, что если он тут же не соизволит подвезти меня к ближайшим платным удобствам, я сделаю свое черное дело прямо тут, в машине.

– Да запросто! – развеселился полковник. – Мне-то все равно, я ко всему привычен, да и нос как нельзя кстати заложен. А Лариса спросит, кто это ее машину обгадил, – так и скажу: это, мол, симпатяга доктор, который тебе так приглянулся.

– С чего это ты взял, что я ей приглянулся? – поинтересовался я недоверчиво.

– Может, у меня и больной желудок, но со зрением пока все в порядке. Я же видел, как она на тебя смотрела.

– Да? – я немного подумал. – Ладно, потерплю.

Прошло еще несколько томительных минут. Какого черта мы тут сидим? А действительно, какого черта, и почему я раньше не догадался об этом спросить? Видимо, усвоение пищи отнимает у меня гораздо больше сил, чем можно было предположить, – кровь приливает к желудку, мозг, соответственно, недополучает кислород.

– Николаич, а какого черта мы вообще тут сидим? – озвучил я мысль, терзавшую меня последние две с половиной секунды.

– Уже дождались.

Я встрепенулся, окинул взглядом окрестности, но, кроме Колобка, быстрым шагом выходящего из Большого Палашевского переулка, никого не обнаружил. Следовательно, наш «клиент» Крутиков? Меня это запоздалое открытие неприятно удивило. Крутиков хотя и вел себя как-то странно во время последнего разговора, но на то у него могли быть свои, вполне объяснимые причины. Однако сейчас Колобок, которого до сих пор я считал вполне нормальным парнем, повел себя тоже немного странно, если не сказать больше. Вместо того чтобы отправиться своим обычным маршрутом – на станцию метро, он, не снижая скорости, вылетел на дорогу, едва не угодив под колеса «Волги».

Мысль о том, что жизнерадостный тезка решил покончить жизнь самоубийством, вконец пресытившись однообразной работой в нашем дорогостоящем санатории, я отверг сразу. Кто, как не я, привез ему на днях сразу двух самых настоящих пациентов?

Между тем «Волга» ловко увернулась от таранящего ее Колобка и остановилась. Не успел разъяренный водитель – а в том, что он был разъярен, я ничуть не сомневался – предпринять что-нибудь подходящее сложившейся ситуации, Колобок в мгновение ока дернул дверцу и вкатился внутрь. Как и чем он «загрузил» водителя, оставалось только догадываться, но через минуту «Волга» спокойно удалилась, увозя при этом Колобка.

– А ты говорил! – удовлетворенно произнес Чехов, не посчитав нужным уточнять, что именно я говорил и по какому поводу.

– Ну что же ты, – прошипел я, – потеряем же!

В принципе мне было безразлично, кого преследовать. Колобка так Колобка. Главное, что томительное ничегонеделание закончилось, и меня уже охватывало нетерпение в предвкушении погони.

Чехов был более высокого мнения о своих охотничьих инстинктах.

– Не боись, никуда не денутся, – самоуверенно заявил он, заводя двигатель.

Они действительно никуда не делись. Держась от «Волги», которая как будто бы никуда и не торопилась, на довольно приличном расстоянии, что все время заставляло меня нервничать, мы нестерпимо долго колесили по городу, пока не вывернули на Первую Мытищенскую и окончательно не остановились недалеко от ворот Пятницкого кладбища.

Чехов присвистнул.

– Вот так да! Он что, неожиданно решил почтить память предков?

– А до этого так спешил поймать тачку, что едва не отправился к ним собственной персоной? – усомнился я.

– А может, у него видение было? Явился дедушка, застреленный красноармейцами в тысяча девятьсот восемнадцатом году. Да мало ли что с таким контингентом привидится…

– Тогда уж прадедушка…

Мы продолжали сидеть в машине, потому что Крутиков «Волгу» упорно не покидал.

– Расплатиться не хватает, что ли?

– Или его вообще в машине нет, – выдвинул я свое предположение, – и гнались мы вовсе не за той «Волгой».

– Тьфу на тебя! – Чехов суеверно сплюнул через плечо, чем вызвал немалое мое удивление.

Наши страхи не оправдались. Через несколько минут Колобок выкатился из «Волги» и шустро засеменил по направлению к воротам. Перед тем как ступить на печальную кладбищенскую территорию, он резко затормозил и внимательно осмотрел улицу. Мы инстинктивно вжались в кресла.

Чехов шумно выдохнул.

– Не волнуйся, – успокоил я, – у него минус три. А очки не носит из принципа.

Крутикова мы обнаружили сразу, несмотря на то что изрядно отстали. То и дело сбиваясь с тропинки, он выписывал виражи вокруг могил, останавливаясь на несколько мгновений буквально у каждой. При этом он ни на что постороннее больше не отвлекался, а шума умудрялся производить столько, что мы спокойно следовали за ним на некотором минимальном расстоянии, ничуть не опасаясь быть обнаруженными.

Прошло сорок минут, а мы все еще бродили между могилами, повторяя путь Колобка в полном недоумении.

– Интересно, а что будет, если он так и не найдет нужной? – поинтересовался я громким шепотом. – Отправится по второму кругу или плюнет на это дело, как думаешь?

– Не доставай меня, я нервный, – угрожающе буркнул Чехов.

– А все-таки? – продолжал я упорствовать невзирая на предупреждение.

Ответить Чехов не успел, Колобок посмотрел на очередную надпись, издал торжествующий возглас и ринулся в нашу сторону. Мы, не сговариваясь, бросились вниз и в сторону. Вокруг воцарилась поистине гробовая тишина, если не считать веселого щебетания какой-то легкомысленной пичужки да легкого шороха листьев.

Я дернул Чехова за ботинок, в результате нашего спешного падения оказавшийся прямо перед моим носом. Чехов изогнул голову назад и сделал попытку пожать плечами, подкрепив этот жест жуткой гримасой, которая, вероятно, должна была означать, что он тоже ничего не понимает.

Колобок испарился где-то на полпути между нами и заинтересовавшим его надгробием. В то, что он в состоянии передвигаться абсолютно бесшумно, я категорически не верил, а потому не видел смысла в нашем бессмысленном вылеживании. Тем более что я ухитрился приземлиться на небольшую коряжку, которая немилосердно впилась мне в бок. Я дернул ботинок вторично. На этот раз полковник даже не соизволил обернуться, а нежно лягнул меня тем же ботинком. Я конечно же возмутился и решил форсировать события самостоятельно, для чего поднял сперва голову, потом основательную часть своего туловища, а затем и вовсе встал, поворачивая голову на триста шестьдесят градусов.

Чехов, уловив движение третьим глазом, не иначе имеющимся у него на затылке, зашипел, извернулся с ловкостью изрядно перекормленного и укороченного питона так, что теперь его голова оказалась там, где только что были ноги. Я вытянул шею, встал на цыпочки и наконец обнаружил Колобка, спокойно отдыхавшего на скамеечке под кустом рябины в каких-то пяти метрах от нас.

Чехов снова издал шипение. Я присел на корточки, сердито прошептал:

– Тихо ты, подумает еще, что тут змеи кишмя кишат. Здесь он, спрятался. Караулит кого-то.

Чехов проскрипел что-то насчет моей неосторожной самонадеянности, «которая однажды до добра не доведет», и, страдальчески скривившись, вынул из-под брюха коряжку, которую я добросовестно вылеживал минуту назад.

– Да ты поднимись, – посочувствовал я.

Полковник зыркнул на меня недобрым взглядом, но совету благоразумно последовал, хотя и не сразу.

– Курить хочется, – пожаловался он минут через пять.

– А я хочу в туалет, – вспомнил я.

– У тебя прямо мания какая-то насчет туалета, – проворчал Чехов. На что я резонно заметил, что подобные желания с течением времени не только не проходят сами собой, но даже обостряются. И их, эти желания, лучше удовлетворять вовремя, дабы не случилось какого-нибудь казуса.

– Это ты не мне, а своему тезке попробуй объясни, – рассердился Чехов и посоветовал отползти тихонько в сторонку и удобрить землю.

На что я цинично ответил, что земля здесь и так удобряется с завидным постоянством и более цивилизованным способом.

Наша негромкая перепалка была прервана странным звуком, неожиданно нарушившим кладбищенскую тишину.

– Вроде душат кого-то, – высказал неуверенное предположение Чехов.

Звук и правда напоминал хрип, издаваемый человеком, которому катастрофически не хватает воздуха. Движимый профессиональным долгом и готовый оказать первую медицинскую помощь всем и немедленно, я вскочил одновременно с полковником, встревоженно обшаривая глазами безлюдную местность.

Полковник приложил палец к губам и склонил голову, прислушиваясь. Я зачарованно наблюдал, как задвигались его уши, снова вызвав у меня яркое воспоминание о гнедой лошади с «чулочками».

– Там, – сказал Чехов, уверенно указав на рябиновый кустик, за которым обосновался Колобок. Сейчас скамья была пуста.

Я похолодел, живо представив, как тезка бьется в агонии, из последних сил отбиваясь от душителя с огромными ручищами и непременно в черной маске с прорезями для глаз.

Колобок нашелся под скамейкой. Точнее, рядом с ней. Вполне живехонький. Свернувшись калачиком и подложив под голову руку, он сладко спал, увлеченно похрапывая и посвистывая во сне.

Я пространно выругался. Чехов, вероятно, сделал бы то же самое, если бы не был так шокирован.

– А ты, оказывается, вполне владеешь русской речью, – сказал он после минутной заминки.

Мы вернулись на исходную позицию, которая оказалась наиболее удобной для наблюдения. Пользуясь случаем, полковник выкурил вонючую сигарету.

Время приближалось к половине седьмого. Изо всех сил стараясь говорить шепотом, мы обсуждали цель визита Колобка на Пятницкое кладбище.

– Не спать же он сюда пришел, – сказал я.

– Может, поразмыслить над бренностью бытия? – философски высказался Чехов. – А что, обстановка очень даже способствует.

В половине седьмого Чехов насторожился.

– Птичка замолчала, – сообщил он.

Не успел я поинтересоваться, что бы это значило, как в некотором отдалении послышались приглушенные расстоянием шаги. Полковник забеспокоился.

– Даже если наш приятель ждет кого-то другого, если он вообще кого-то ждет, очень неловкая получится ситуация, когда посетители на него наткнутся.

– Это точно, – согласился я, – еще не хватало, чтобы какую-нибудь чувствительную вдову хватила кондрашка. Постой-ка, у меня появилась гениальная идея.

– Ты уверен?.. – начал было Чехов.

– Уверен, – перебил я, сытый по горло его наставлениями о конспирации. – Прошу всех сохранять спокойствие.

Шаги неумолимо приближались. Я торопливо поднял с земли мелкий камешек и запустил его в сторону рябинового куста. Храп сменился недовольным бурчанием, но через секунду-другую возобновился снова. Шаги слышались уже совсем рядом. Плюнув на осторожность – а что оставалось? – я выбрал камешек потяжелее, но на этот раз метился уже в скамью. Пригнуться я успел как раз в тот момент, когда из-за одиноко стоящего раскидистого дерева, здорово ограничивающего обзор, появился неторопливый посетитель.

Звучно ударив о дерево, камешек отлетел в сторону, а похрапывание мгновенно прекратилось. Замерли и шаги. Мы с Чеховым затаили дыхание.

Посетитель возобновил движение, но теперь передвигался еще более неторопливо. Очевидно, он свернул с дорожки, так как теперь в тишине отчетливо слышалось характерное поскрипывание под подошвами неутоптанной земли и хруст мелких веточек.

Человек остановился. Мы вздохнули свободнее, но ненадолго: торопливо приближался еще кто-то, причем этот кто-то шел неизвестно с какой стороны.

Второй, точнее, третий, если учитывать Крутикова, любитель тишины очень спешил. Промчался он в опасной близости от нас, и я поневоле вжался в землю, надеясь сойти если не за травинку, то хотя бы за пенечек, каких вокруг было разбросано немало.

Наконец остановился и он, причем также где-то невдалеке. На некоторое время восстановилась тишина, даже птичка защебетала до неприличия беззаботно. Я рискнул осторожно высунуться из укрытия, ткнув между делом перестраховщика Чехова. Не в прятки же мы, в конце концов, играем, а сидим в засаде. Следовательно, наша задача – внимательно наблюдать и не пропускать ничего важного. А как можно вообще что-либо увидеть, зарывшись носом в землю?

Взору моему предстала прелюбопытнейшая картина. Оба посетителя – за неимением более точного термина я обозначил их для себя пока так – чинно стояли у соседних надгробий, опустив головы и предаваясь то ли мыслям о вечном, то ли воспоминаниям. Первым, очевидно, пришел тот, что повыше и помоложе. Второй, обремененный заметным животиком и небольшим букетиком цветов в руках, выглядел несколько испуганным и все время нервно переминался с ноги на ногу. Очевидно, кладбищенская атмосфера его совсем не привлекала, а скорее угнетала. Букетик он аккуратно уложил на надгробную плиту, некоторое время добросовестно молчал, выдерживая приличия, но вскоре не удержался и что-то сказал Высокому. Тот ответил довольно резко, но Толстенького это если и смутило, то чувство одиночества оказалось сильнее, и он сказал что-то еще. Высокий проникся сочувствием, потому что на этот раз отвечал уже более спокойно. Постепенно между ними завязалась довольно оживленная беседа, а в какой-то момент мне показалось, что даже возник небольшой спор.

Но пикантность картины заключалась не в этом. Все-таки разбуженный моими стараниями Колобок проявил к беседе посетителей чрезвычайное любопытство. Очевидно, он также находился слишком далеко, чтобы понять содержание беседы. Лично я так вообще не смог разобрать ни слова. Еще до того, как была произнесена первая фраза, Колобок начал подыскивать более удобную позицию для подслушивания. Сначала он пометался из стороны в сторону. А потом встал на четвереньки и «пошел», если можно так выразиться, по направлению к говорящим. Я был так увлечен этим зрелищем, что не сразу заметил Чехова, наблюдавшего за происходящим, буквально разинув рот.

Беседа между посетителями заняла не более десяти минут. Толстенький все это время стоял, смиренно наклонив голову. В какой-то момент разговора он ее поднял, озадаченно посмотрел на Высокого, а затем посмотрел прямо на рябиновый кустик. Я тихо охнул и сел на могилку.

– Что? – озабоченно наклонился Чехов. – Прихватило?

– Банда психиатров, – простонал я. – Этот, который пониже и потолще, и есть Тарасов.

Чехов с любопытством вытянул шею.

– Прячемся! Они расходятся. Колобок обратно ползет, надеюсь, к своей скамеечке.

Тарасов умчался так же торопливо, вскоре его быстрые шажки затихли вдалеке. Только тогда неспешно удалился и его собеседник. Колобок немного выждал и тоже укатился, сослепу едва не наступив Чехову на голову. Ни на самого полковника, ни на его голову внимания он, естественно, не обратил.

– Вношу поправку, – отряхивая с одежды налипший в большом количестве мусор, заявил Чехов, – банда ненормальных психиатров. Нет, это ж надо! – он расхохотался. – Забить стрелку на кладбище! А Колобок-то, Колобок!

– Ну, мы с тобой, вероятно, тоже выглядели достаточно комично, – заметил я. – И, по-моему, кладбище – не самый плохой вариант для тайной встречи. Подумаешь, пришли почтить память предков, которые по чистой случайности оказались похороненными бок о бок.

– Определенный смысл в этом есть, – согласился Чехов. – Только вот нам теперь как лучше поступить?

Поразмыслив, мы пришли к выводу, что вся троица, должно быть, уже благополучно разъехалась каждый в свою сторону. Или вот-вот разъедется. Гнать наперегонки к выходу особого смысла нет. А потому благоразумнее сегодняшний вечер посвятить иным занятиям.

Чехов тут же вспомнил о Коле Кругленьком. Мои мысли закрутились вокруг Кати. Переживает, наверное, куда это я пропал.

– Знаешь, я, наверное, домой поеду.

Чехов скосил на меня лукавый глаз и неожиданно поддержал мое решение.

– Правильно, нельзя допустить, чтобы нас вместе засекли. Они сейчас меня наверняка около дома пасут. Только по дороге красотке своей позвонишь.

– Это еще зачем?

– Свидание назначишь.

– Вот те нате! Ты же сам советовал от нее подальше держаться!

– А ты и держись. Договоришься о встрече дня через три. Сошлись на занятость, болезнь. Ты же болел? Болел. А за три дня многое чего может произойти… А между делом попытайся выяснить ее расписание на сегодня-завтра. Кстати, я пробил номер ее телефона. Сотовый, зарегистрирован на левого человека.

– Ну это уже что-то. Найти, спросить, кому дал попользоваться, и все дела.

Чехов фыркнул.

– Святая наивность! Дал попользоваться! Я его разыщу, конечно. Но, полагаю, историю он изложит примерно следующую: студент, вечно нуждающийся, предложили подработать, кто предложил – не помнит или не знает, потому что через третьи руки, сам телефоном ни разу не пользовался, даже в глаза не видал. Вот и вся история.

Кате я позвонил через полчаса. Ответила она только после седьмого гудка, когда я уже готов был повесить трубку. Так волновавший меня голос теперь звучал сердито и устало.

– Да.

– Катя?

– Она самая.

Я засомневался, стоит ли продолжать, – на меня неумолимо начало накатывать знакомое чувство легкого сумасшествия.

– Это Владимир.

Она помолчала то ли от удивления, то ли не сразу поняв, какой такой Владимир и какого черта он звонит.

– Ладыгин, – на всякий случай добавил я, с опозданием сообразив, что, по идее, я не должен знать, что ей известна моя фамилия.

– Ладыгин, значит, – неопределенно высказался предмет моего странного обожания. – Где пропадал?

Вопрос прозвучал все в том же устало-равнодушном тоне. Меня это основательно смутило и несколько задело. Женщины! Искала, караулила, не далее как сегодня братца подсылала – и ни капли радости!

– Приболел, – сухо сообщил я, чувствуя, что голос все же предательски подрагивает. – Серьезно приболел. Даже с постели не вставал.

– А-а. Сейчас лучше?

Весть о моем плохом самочувствии Катю нисколечки, ни капельки не проняла. Я разозлился и уже совсем спокойно сказал:

– Гораздо. Извини, что раньше не позвонил. Не мог, сама понимаешь.

– Ничего.

Ничего?! И это все?! Развод! Немедленно!

К реальности меня вернул чувствительный тычок под ребра. Я благодарно посмотрел на Чехова и нежно – мы тоже можем быть коварными, когда надо – поинтересовался:

– Когда мы можем встретиться? Я ужасно скучаю.

– Только не сегодня, – категорически отрезала Катя. – Сегодня я занята. Если хочешь, завтра.

Я проглотил равнодушно-вежливое «если хочешь», порадовался, что нет необходимости изобретать отмазку на сегодняшний вечер, а в трубку расстроенно сообщил:

– Какая жалость! А завтра не могу я – дежурство.

Катя устало и несколько раздраженно вздохнула.

– Тогда послезавтра, идет?

– Послезавтра? – переспросил я, Чехов кивнул. – Идет.

– Вот и договорились. Ты позвони мне послезавтра еще раз, хорошо? Где-нибудь часиков в пять-шесть. А сейчас извини, у меня дела.

Я отнял трубку от уха, машинально сказал в пространство:

– Хорошо, перезвоню.

– Ну? Что? – Чехов нетерпеливо отобрал у меня трубку, издававшую короткие гудки, повесил на рычажок. – Чего онемел?

– Полное равнодушие! – с чувством пожаловался я. – Договорились, что перезвоню послезавтра.

– Неспроста это, – глубокомысленно заключил полковник. – Что-то твоя стервочка задумала. Поехали, до дома подброшу.

* * *

Катю неожиданный звонок Ладыгина удивил, насторожил и даже в какой-то степени разочаровал. Каков наглец! Двое суток скрывался, а теперь звонит как ни в чем не бывало. Что же у него на уме? Конечно же ни в какую болезнь она не верила. Ежу понятно, что это только отмазка.

Может, стоило встретиться с этим красавчиком сегодня? И не тянуть резину. Вечер-то все равно свободный. Нет, встречаться с Ладыгиным сейчас Катя была не готова. Неожиданно обнаружились новые, доселе неизвестные обстоятельства, ясно свидетельствующие о том, что Ладыгин все это время мастерски морочил ей голову. Она тоже хороша. Попалась, как неопытная девчонка! Впредь наука – не надо быть такой самоуверенной. Но где же он прятался все это время, мерзавец? Небось отсиживался у своих сообщников!

Но главными сейчас остаются два вопроса: в каком состоянии Колесов и что они с ним делают? От ответов на эти вопросы зависела судьба многих людей. А также ее, Катина, жизнь. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что ее голова первая слетит с плеч. Слетит в прямом смысле.

Хотя, здесь она перегнула. Отрубать голову – это вульгарно, претенциозно и демонстративно кроваво. Нет, скорее всего, ее задушат. Или отравят. А может, инсценируют самоубийство. Да тут столько вариантов придумать можно! Не исключено, кстати, что с ней и посоветуются – народ-то не без юмора. Хотя и черного. Вежливо так поинтересуются: надо бы человечка одного убрать, подскажи, как лучше это дело обставить. Многим известна ее богатая фантазия насчет обстряпывания подобных дел.

Катя нервно рассмеялась.

Так, только истерик не хватало. Сейчас же взять себя в руки и думать, думать. Выход всегда есть, надо его только найти.

Перво-наперво необходимо проникнуть в больницу. Но как это сделать, не вызвав подозрения у персонала и, разумеется, не напоровшись на Ладыгина? Можно кого-нибудь подослать. К примеру, безобидного пенсионера-старичка. Есть у нее один такой на примете. Пусть потом ломают головы! Но это на крайний случай. Сначала надо попытаться пробраться в клинику самой. Она должна собственными глазами посмотреть на Колесова, иначе сомнения обязательно останутся.

А Ладыгина можно вывести из игры. Сделать это проще простого. А вот на время или на веки вечные, это она еще подумает.

День сюрпризов был сегодня не только у Кати, но и у Чехова. Он подвез, как и обещал, доктора, на всякий случай – береженого бог бережет – высадил его за два квартала от дома, а уехал только тогда, когда Ладыгин скрылся из виду. Из машины за передвижениями на оживленной улице особенно не понаблюдаешь, но Чехов добросовестно вглядывался в проезжающие машины и снующих пешеходов. Когда Ладыгин свернул за угол, он медленно, насколько позволяло движение, проехал вперед и едва не заработал пожизненное косоглазие, одним глазом следя за дорогой, а другим – за доктором.

Удостоверившись, что, по крайней мере, на этом отрезке пути Ладыгина никто не «опекал», Чехов медленно увеличил скорость и влился в поток машин. Сейчас особенно не стоило привлекать к себе ненужного внимания, поэтому до самой стоянки полковник ехал на редкость аккуратно, с соблюдением абсолютно всех и всяких правил дорожного движения. Так аккуратно, что даже самому противно стало.

Поставив машину Ларисы на стоянку, Чехов с часок покатался на общественном транспорте и, сделав приличный крюк, вернулся к своему «Москвичу», оставленному у проходного двора в пятнадцати минутах ходьбы от все той же стоянки. Именно через этот двор полковник ускользнул от «топтунов», прежде чем направиться к клинике.

За сохранность старенькой машины Чехов ничуть не беспокоился. Надо быть полным идиотом, чтобы положить глаз на такую развалюху. Иногда, правда, находилось хулиганье, которое прокалывало шины. Но дальше этого невинного развлечения дело никогда не заходило.

К «Москвичу» Чехов вышел также через проходной двор. На случай, если для кого-то из «топтунов» установили здесь временный пост. Пусть поломают головы, где он ошивался столько времени.

Уже не глядя по сторонам, Чехов спокойно сел в машину и отправился прямиком домой. Сейчас слежка была бы ему только на руку.

Сюрприз ждал полковника во дворе. Хотя, небольшая поправка: ждал наверняка в подъезде, а во дворе только объявился. Заперев машину, Чехов неторопливо направился к подъезду, машинально отмечая «соглядатаев»: девка на скамеечке, два «приятеля», мирно беседующих у подъезда, еще один на лестничной площадке…

Ого! Четверо для одного – это серьезно. Чем же и кого так заинтересовала его скромная персона? Неужто он и впрямь попал в самое «яблочко» с этой лабораторией? Мать ее… Но даже если так, все равно непонятно, откуда «топтуны». Получается, он только выдвинул предположение, а кто-то тут же взял его на заметку. Ладыгин по глупости или неосторожности ничего ляпнуть не мог – все время, считай, на виду был. Кругленький? Черта с два, Коля скорее позволил бы себя убить, чем проговориться. Прослушка тоже исключается. Чисто из спортивного интереса, а также от скуки Чехов «чистил» время от времени квартиру хитрым приборчиком, который перед самой пенсией изъял с «группой товарищей» при обыске в одном мутном охранном предприятии, да «забыл» сдать. А совсем уж хитроумная штучка, встроенная в телефонный аппарат, напрочь исключала возможность прослушивания разговоров по телефону. Можно, конечно, использовать иную, современную и дорогостоящую аппаратуру для прослушивания, заблокировать которую можно было только равными ей по цене и качеству исполнения «штучками». Но не такая уж полковник важная персона, чтобы так на него тратиться. Итак, оставалось предположить, что где-то прокололся он сам. И, кажется, он догадывается, где именно…

«Груженный» по самое не хочу такими размышлениями, Чехов не обратил особого внимания на рассеянного длинноволосого субъекта, который вышел из подъезда и, близоруко щурясь, направился в его сторону. Передвигался субъект, волоча ноги, спотыкаясь буквально на ровном месте и натыкаясь сослепу на любое мало-мальски выступающее препятствие. Поравнявшись с полковником, субъект каким-то образом исхитрился наткнуться даже на него, пробормотал сумбурные извинения и поковылял дальше. Кретин чертов, неприязненно подумал Чехов, поспешив отстраниться в сторону.

И лишь после того, как зашел в квартиру, запер дверь и переменил обувь на домашние туфли, полковник обнаружил последствия столкновения с рассеянным «кретином».

Сложенная в несколько раз записка выпала неизвестно откуда, причем оставалось полной загадкой, как она в этом месте держалась и почему выпала именно сейчас, а не на лестничной площадке, например.

«Виртуозно сработано, – восхитился Чехов. – Редкий мастер».

Полковник прошел на кухню, закурил и только тогда развернул послание. Записка содержала всего несколько слов: «Завтра в 13.00 в театре у Юли». И подпись: «Царь зверей». Чехов усмехнулся. Если «Царь» вспомнил о театре, из этого следовало, что случилось нечто неординарное. Пока было ясно только одно – позвонив завтра в условленное время, Ладыгин едва ли застанет полковника дома.