Текст книги "Я - за улыбку!"

Автор книги: Михаил Светлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

СТАРАЯ РУСЬ

Бояре затевают

Новые козни,

Чутко насторожилась

Придворная челядь.

Сидит извозчик

На стареньких козлах,

Думает извозчик

От нечего делать.

Больно уж лютая

Выдалась погода —

Метель продувает

Во все концы.

Сидит извозчик,

Немного поодаль

На пьяной лавочке

Сидят стрельцы.

Петр, соблазненный

Заграничным раем,

Бороды велел

Поостричь боярам.

Бояре в оппозицию:

– Мы не желаем!

Нам-то борода

Досталась недаром!..

Петровских ассамблей

Старинные танцы,

Чинные гости

У круглого стола…

Эх, будь я Дмитрием

Да еще Самозванцем,

Я бы натворил

Большие дела!

Я бы обратился

С речью к боярам:

– Царь – это дорого.

Сколько ни борися!

Я вам согласен

Царствовать даром,

Ну, хотя бы вместо

Годунова Бориса.

Бояре бы ответили

С серьезным выражением,

Хищными глазами

Взглянув из-под бровей:

– Мы-то согласны!

Но есть возраженья:

Во-первых, Михаил,

Во-вторых, еврей!

Какое огорчение!

Я не буду императором,

В золоченой карете

По Москве не поеду,

Зато пронесу

Без малейшей утраты

Свое политическое кредо.

1927.

* * *

Мы с тобой, родная,

Устали как будто, —

Отдохнем же минуту

Перед новой верстой.

Я уверен, родная:

В такую минуту

О таланте своем

Догадался Толстой.

Ты ведь помнишь его?

Сумасшедший старик!

Он ласкал тебя сморщенной,

Дряблой рукою.

Ты в немом сладострастье

Кусала язык

Перед старцем влюбленным,

Под лаской мужскою.

Может, я ошибаюсь,

Может быть, ты ни разу

Не явилась нагою

К тому старику.

Может, Пушкин с тобою

Проскакал, по Кавказу

Пролетел, простирая

Тропу, как строку…

Нет, родная, я прав!

И Толстой и другие

Подарили тебе

Свой талант и тепло.

Я ведь видел, как ты

Пронеслась по России,

Сбросив Бунина,

Скинув седло.

А теперь подо мною

Влюбленно и пылко

Ты качаешь боками,

Твой огонь не погас…

Так вперед же, вперед,

Дорогая кобылка,

Дорогая лошадка

Пегас!

1927.

ВСТУПЛЕНИЕ К ПОВЕСТИ

О душа моя!

Ты способная девушка. Ты

Одною из лучших

Считалась в приготовительном классе…

Ты из юбок своих вырастаешь,

Меняешь мечты

И уже начинаешь по каждому поводу клясться.

Ты – мещанка, душа моя!

Ты – жрица домашнего плена.

Это время прошло,

Это славное время, когда

Ты, по мненью Верхарна,

Тряслась,

Трепетала,

Провожая

Бегущие рядом с тобой поезда.

Поездов не видать…

Ты скрипишь на домашней оси,

Переросток пассивный,

Исключенная из комсомола…

Слышишь?

Рюмки звенят,

Поднимая высокое «си»,

Им тарелки на «до»

Отвечают раскатам тяжелым:

«До»…

«Си»…

До сих пор отдаленный напев

Поднимается к небу

И падает, осиротев,

После жарких боев

Покрывается легким морозом,

Голос в русло вошел,

И поэт переходит на прозу.

Свой разбрызганный пафос,

Свой пыл —

Он готов обязаться, —

Собирая по каплям,

Разложить по частям и абзацам,

Чтоб скрипело перо,

Открывая герою пути,

Чтобы рифмы дрожали,

Не смея к нему подойти.

Он придет, мой герой,

Оставляя большие следы.

Ом откуда придет,

Из какой социальной среды?

Он пройдет сквозь республику,

И, дойдя до восточной границы —

Мы условились с ним, —

Он обязан мне будет присниться!

В петушиное утро,

Подчиняясь законам похода,

Он пройдет,

Освещен

Старомодной расцветкой восхода,

Под свинцовым осколком,

Придавленный смертною глыбой,

Он умрет вдалеке

И шепнет, умирая:

«Спасибо!»

Нет!

Он сразу займется,

Он будет, наверно, упорен

В заготовительном плане,

В сортировке рассыпанных зерен..

Впрочем, делай что хочешь!

Если б знал ты, как мне надоело,

Выбирая работу тебе,

Самому оставаться без дела!

Что мне делать теперь

И какой мне работой заняться,

Если повесть моя

Начинает опять волноваться?..

1929.

НЭПМАН

Я стою у высоких дверей,

Я слежу за работой твоей.

Ты устал. На лице твоем пот,

Словно капелька жира, течет.

Стой! Ты рано, дружок, поднялся

 Поработай еще полчаса!

К четырем в предвечернюю мглу

Магазин задремал на углу.

В ресторане пятнадцать минут

Ты блуждал по равнине меню;

Там, в широкой ее полутьме,

Протекает ручей Консоме.

Там в пещере незримо живет

Молчаливая тварь – Антрекот;

Прислонившись к его голове,

Тихо дремлет салат Оливье.

Ты раздумывал долго. Потом

Ты прицелился длинным рублем.

Я стоял у дверей недвижим,

Я следил за обедом твоим.

Этот счет за бифштекс и компот

Записал я в походный блокнот,

И швейцар, ливреей звеня,

С подозреньем взглянул на меня.

А потом, когда стало темно,

Мери Пикфорд зажгла полотно.

Ты сидел недвижимо – и вдруг

Обернулся, скрывая испуг:

Ты услышал, как рядом с тобой

Я дожевывал хлеб с ветчиной…

Две кровати легли в полумгле,

Два ликера стоят на столе.

Пьяной женщины крашеный рот

Твои мокрые губы зовет.

Ты дрожащей рукою с нее

Осторожно снимаешь белье.

Я спокойно смотрел. Все равно

Ты оплатишь мне счет за вино,

И за женщину двадцать рублей

Обозначено в книжке моей.

Этот день, этот час недалек:

Ты ответишь по счету, дружок.

Два ликера стоят на столе,

Две кровати легли в полумгле,

Молчаливо проходит луна,

Неподвижно стоит тишина.

В ней усталость ночных сторожей,

В ней бессонница наших ночей.

1925.

ПОХОРОНЫ РУСАЛКИ

И хотела она доплеснуть до луны

Серебристую пену волны. ЛЕРМОНТОВ.

Рыбы собирались

В печальный кортеж,

Траурный Шопен

Громыхал у заката…

О светлой покойнице,

Об ушедшей мечте,

Плавники воздев,

Заговорил оратор.

Грузный дельфин

И стройная скумбрия

Плакали у гроба

Горючими слезами.

Оратор распинался,

В грудь бия,

Шопен зарыдал,

Застонал

И замер.

Покойница лежала,

Бледная и строгая,

Солнце разливалось

Над серебряным

хвостом.

Ораторы сменяли

Друг друга.

И потом

Двинулась процессия

Траурной дорогою.

Небо неподвижно.

И море не шумит…

И, вынув медальон,

Где локон белокурый

В ледовитом хуторе,

Растроганный кит

Седьмую папиросу,

Волнуясь,

Закуривал.

Покойницу в могилу,

Головою – на запад.

Хвостом – на восток.,

И взнеслись в вышину

Одиннадцать салютов —

Одиннадцать залпов —

Одиннадцать бурь

Ударяли по дну…

Над морем,

Под облаком

Тишина,

За облаком —

Звезды

Рассыпанной горсткой.

Я с берега видел:

Седая волна

С печальным известьем

Неслась к Пятигорску.

Подводных глубин

Размеренный ход,

Качающийся гроб —

Романтика в забвенье.

А рядом Величавая

Рыба-счетовод

Высчитывает сальдо —

Расход на погребенье.

Рыба-счетовод

Не проливала слез,

Она не грустила

О тяжелой потере.

Светлую русалку

Катафалк увез, —

Вымирают индейцы

Подводной прерии…

По небу полуночному

Проходит луна,

Сказка снаряжается

К ночному полету.

Рыба-счетовод

Сидит одна,

Щелкая костяшками

На старых счетах.

Девушка приснилась

Прыщавому лещу,

Юноша во сне

По любимой томится.

Рыба-счетовод

Погасила свечу,

Рыбе-счетоводу

Ничего не приснится…

Я с берега кидался,

Я глубоко нырял,

Я взволновал кругом,

Я растревожил воду,

Я рисковал, как черт,

Но не достал,

Не донырнул

До рыбы-счетовода.

Я выполз на берег,

Измученный,

Без сил,

И снова бросился,

Переведя дыханье…

Я заповедь твою

Запомнил,

Михаил,

Исполню,

Лермонтов,

Последнее желанье!

Я буду плыть

Сквозь эту гущу вод,

Меж трупов моряков,

Сквозь темноту,

Чтоб только выловить,

Чтоб рыба-счетовод

Плыла вокруг русалки

С карандашом во рту…

Море шевелит

Погибшим кораблем,

Летучий Голландец

Свернул паруса.

Солнце поднимается

Над Кавказским хребтом.

На сочинских горах

Зеленеют леса.

Светлая русалка

Давно погребена,

По морю дельфин

Блуждает сиротливо…

И море бушует,

И хочет волна

Доплеснуть

До прибрежного

Кооператива.

1928.

ПРИЯТЕЛИ

Чуть прохладно,

И чуточку мокро.

Гром прошел через Харьковский округ.

Через радуги

Круглый полет

Над районами Солнце встает.

И жара над землей полыхает,

И земля, как белье, высыхает,

И уже по дороге пылят

Три приятеля – трое цыплят.

«Мы покинули в детстве когда-то

Нашу родину – наш инкубатор.

Через мир,

 Через пыль,

Через гром

Неизвестно, куда мы идем!»

…Ваша жизнь молодая потухнет

В адском пламени фабрики-кухни.

Ваш извилистый путь устремлен

Непосредственно в суп и в бульон!

Так воркуйте ж, пока уцелели.

Так легки и ясны ваши цели.

Психология ваша проста

И кончается у хвоста.

Но заведующему совхозом,

Где так поздно не убрана озимь,

Где проблема к проблеме встает,

Больше хлопот и больше забот…

Он не может, как вы, по-куриному

Проедать свой прожиточный минимум,

Он встревожен, с утра он спешит:

По провинции жито бежит.

Чрез поля,

Чрез овраги сырые,

Через будущих дней торжество,

Через сердце мое и его,

Через реконструктивный период,

Через множество всяких вещей,

Через центнеры овощей…

Роет землю,

Багровый от крови,

Указательный палец моркови,

И арбузов тяжелые гири

Все плотнее,

Все крепче,

Все шире!..

Над совхозом июльский закат,

И земля в полусонном бреду.

Три приятеля – трое цыплят,

Три вечерние жертвы бредут.

1930.

КЛОПЫ

Халтура меня догоняла во сне,

Хвостом зацепив одеяло,

И путь мой от крови краснел и краснел,

И сердце от бега дрожало.

Луна закатилась, и стало темней,

Когда я очнулся, и тотчас

Увидел: на смятой постели моей

Чернеет клопов многоточье.

Сурово и ровно я поднял сапог:

Расправа должна быть короткой,

Как вдруг услыхал молодой голосок,

Идущий из маленькой глотки:

– Светлов! Успокойся! Нет счастья в крови,

И казни жестокой не надо!

Великую милость сегодня яви

Клопиному нашему стаду!

Ах, будь снисходительным и пожалей

Несчастную горсть насекомых,

Которые трижды добрей и скромней

Твоих плутоватых знакомых!..

Стенанья умолкли, и голос утих,

Но гнев мой почувствовал волю:

– Имейте в виду, – о знакомых моих

Я так говорить не позволю!

Мой голос был громок, сапог так велик

И клоп задрожал от волненья:

– Прости! Я высказывать прямо привык

 Свое беспартийное мненье.

Я часто с тобою хожу по Москве,

И, как поэта любого,

Каждой редакции грубая дверь

Меня прищемить готова.

Однажды, когда ты халтуру творил,

Валяясь на старой перине,

Я влез на высокие брюки твои

И замер… на левой штанине.

Ты встал наконец-то (штаны натянуть —

«Работа не больше минуты),

Потом причесался и двинулся в путь

(Мы двинулись оба как будто).

Твой нос удручающе низко висел,

И скулы настолько торчали,

Что рядом с тобой Дон-Кихота бы все

За нэпмана принимали…

Ты быстро шагаешь. Москва пред тобой

 Осенними тучами дышит.

Но вот и редакция. Наперебой

Поэты читают и пишут.

Что, дескать, кто умер, заменим того.

Напрасно, мол, тучи нависли,

Что близко рабочее торжество,

 Какие богатые мысли!

Оставив невыгодность прочих дорог,

На светлом пути коммунизма

Они получают копейку за вздох

И рубль за строку оптимизма…

Пробившись сквозь дебри поэтов, вдвоем

Мы перед редактором стынем.

Ты сразу: «Стихотворенье мое

Годится к восьмой годовщине».

Но сзади тебя оборвали тотчас:

«Куда вы! Стихи наши лучше!

Они приготавливаются у нас

На всякий торжественный случай.

Красная Армия за восемь лет

Нагнала на нас вдохновенье…

Да здравствуют Либкнехт, и Губпрофсовет,

И прочие учрежденья!

Да здравствует это, да здравствует то!..»

И, поражен беспорядком,

Ты начал укутываться в пальто,

 Меня задевая подкладкой.

Я всполз на рукав пиджака твоего

И слышал, как сердце стучало…

Поверь: никогда ни одно существо

Так близко к тебе не стояло.

Когда я опять перешел на кровать,

Мне стало отчаянно скверно,

И начал я громко и часто чихать.

Но ты не расслышал, наверно.

Мои сотоварищи – те же клопы —

На нас со слезами смотрели,

Пускай они меньше тебя и слабы —

Им лучше живется в постели.

Пусть ночь наша будет темна и слепа,

Но все же – клянусь головою —

История наша не знает клопа.

Покончившего с собою.

1926.

ПОТОП

Джон!

Дорогая!

Ты хмуришь свой крохотный лоб,

Ты задумалась, Джэн,

Не о нашем ли грустном побеге?

(Говорят, приближается Новый потоп,

Нам пора позаботиться

О ковчеге.

Видишь —

Мир заливает водой и огнем,

Приближается ночь,

(Неизвестностью черной пугая…

Вот он, Ноев ковчег,

Войдем,

Отдохнем,

Поплывем,

Дорогая!

Нет ни рек, ни озер,

Вся земля —

Как сплошной океан,

И над ней небеса —

Как проклятие…

И как расплата…

Все безмолвно вокруг.

Только глухо стучит барабан,

И орудия бьют

С укрепленного Арарата.

Нас не пустят туда!

Там для избранных

Крепость и Дом,

Но и эту твердыню

Десница времен поразила.

Кто-то бросился вниз…

Видишь, Джэн, —

Это новый Содом

Покидают пророки

Финансовой буржуазии

Детский трупик,

Качаясь,

Синеет на черной волне, —

Это маленький Линдберг,

Плывущий путями потопа.

Он с Гудзона плывет,

Он синеет на черной волне

По затопленным картам

Америки и Европы.

Мир встает перед нами

Пустыней,

Огромной и голой.

Никто не спасется,

И никто не спасет!

Побежденный пространством.

Измученный голубь

Пулеметную ленту,

Зажатую в клюве,

Несет.

Сорок раз…

Сорок дней и ночей…

Сорок лет

Мне исполнилось, Джэн,

Я старею.

Ни хлеба…

Ни славы…

Чем помог мне,

Скажи,

Юридический факультет?

Чем поможет закон

Безработному доктору права?

Хоть бы новый потоп

Затопил этот мир в самом деле!

Но холодный Нью-Йорк

Поднимает свои этажи…

Где мы денег достанем

На следующей неделе?

Чем это кончится,

Джэн,

Дорогая,

Скажи!

1932.

ПЕРЕВОДЫ

ИЗ А. МКРТЧЬЯНЦА

(Армения)

Из воздушного гарема

Унеслась моя поэма…

Черт проснулся спозаранку:

«Где поэма? Где беглянка?»

И зарница озорная

Хитро молвила: «Не знаю!

Не видала, не слыхала,

Только тихо полыхала…»

1

Греческое тело обнажив,

Девушка дрожит от нетерпенья..

Тихо спит мое стихотворенье,

Голову на камень положив.

Девушка сгорит от нетерпенья,

Оттого, что вот уж сколько лет

Девушка, какой на свете нет,

Снится моему стихотворенью.

2

Молодое греческое тело

Изредка хотелось полюбить, —

Так, бывало, до смерти хотелось

Ночью, просыпаясь, закурить.

И однажды полночью слепою

Мимо спящей девушки моей

Я промчусь, как мчится скорый поезд

Мимо полустаночных огней.

3

Дикая моя натура!

Что нашла ты в этой сладкой лжи?

Никакая греческая дура

Тело предо мной не обнажит.

Так однажды в детстве в наказанье

Мать меня лишила леденцов, —

Ничего не выдало лицо,

Но глаза лоснились от желанья.

__________

Молодость слезами орошая

В поисках последнего тепла,

Видишь – голова моя большая

Над тобой, как туча, проплыла.

Никогда она не пожалеет,

Что плыла, как туча, над тобой.

Оттого, что облако имеет

Очень много общего с землей.

С первого пожатия руки

Как переменилось все на свете!

Обручи гоняют старики,

Ревматизмом мучаются дети!

По Севану ходят поезда,

В светлый полдень зажигают свечи.

Рыбам опротивела вода, —

Я люблю тебя, как сумасшедший!

1930.

ИЗ Н. РАФИБЕЙЛИ

(С азербайджанского)

ОТВЕТ СОЛНЦА

На сверкающем сазе играя,

Появилась весна молодая,

Воробья с воробьихой согрела

И веселую песню запела:

– Я весна! Я весна! Я весна!

И в меня вся земля влюблена!

У меня – их, пожалуй, не счесть —

Разноцветные бабочки есть.

Есть и травка и солнечный свет,

Есть стрекозы… Чего только нет!

Я хозяйство свое обойду,

Обласкаю я вишню в саду,

Я сонливых жучков разбужу

И фиалкам цвести прикажу!

Нет прекраснее времени года!

Больше всех меня любит природа!

Мой блистательный встретить приход

Будет очень доволен народ,

Поздороваться выйдет со мной

У зеленой опушки лесной.

Столько радости я доставляю,

Что людей каждый год удивляю!

Услыхав рассуждение это,

Возмутилось до крайности лето:

– Пусть весна утверждает хвастливо,

Что она хороша и красива, —

Извините, но я возражаю!

Это я приношу урожаи!

А послушайте птичьи рулады

Под защитой тенистой прохлады!

Не поднять вам тяжелого груза

Моего наливного арбуза!

Это я научило на славу

Ребятишек саженками плавать!

Начинают при мне колоситься

И овес, и ячмень, и пшеница!

Я проходы в горах расчищаю

И туриста в поход снаряжаю…

Нет прекраснее времени года!

Больше всех меня любит природа!

Раскопав огородную грядку,

Осень слово берет по порядку.

Пожелтевшей листвой шелестит

И, прокашлявшись, так говорит:

– Вы томитесь от зноя, пока

Осень вам не пришлет ветерка.

Приходите, товарищи, в сад

И попробуйте мой виноград!

Я с большим удовольствием вам

Краснощекое яблоко дам…

Все ответят, кого мы ни спросим:

Всех богаче прекрасная осень!

До чего дорога я ребятам!

А весна… или лето – куда там!

Нет, не снегом покрыта земля —

Это хлопком белеют поля…

Вот, сложив аккуратненько книжки.

Направляются в школу детишки,

По желанью людей и природы

Я – начало учебного года!..

Дед Мороз, опираясь на палку,

Приближается к детям вразвалку,

И, завьюжив снегами простор,

Начинает такой разговор:

– Ну-с, мои молодые дружки!

Не сыграть ли нам с вами в снежки?

Я принес вам прекрасные лыжи,

И коньками я вас не обижу.

Я лучшую елку в лесу

Найду и домой принесу, —

Приятно, когда запоет

Веселых детей хоровод!

Как мною довольна семья!

Понравился бабушке я,

А кот задыхается: он

В меня до безумья влюблен!

Он тысячу разных проказ

Уже совершил и сейчас

У печки горячей лежит,

Усами во сне шевелит.

Он также согласен со всеми:

Зима – это лучшее время!

Так спорили осень и лето,

Весна и зима до рассвета,

А утром заря заблистала

И солнце с улыбкой сказало:

– Не спорьте так долго, друзья!

Открою вам истину я.

Известно доподлинно мне:

Считают в Советской стране

И взрослые и малыши,

Что все времена хороши!

1935.

Из книги «Музей друзей»

ДРУЗЬЯМ

(Вступление)

Мне бы молодость повторить,

Я на лестницах новых зданий,

Как мальчишка, хочу скользить

По перилам воспоминаний.

Тем, с которыми начат путь,

Тем, которых узнал я позже,

Предлагаю года стряхнуть,

Стать резвящейся молодежью.

Дружбы нашей поднимем чаши!

Просто на дом, а не в музей

Мы на скромные средства наши

Пригласили наших друзей.

Как живете вы? Как вам дышится?

Что вам слышится? Как вам пишется?

Что вы делаете сейчас?

Как читатель? Читает вас?

На писательском вернисаже

Босиком не пройтись ли нам

Под отчаянным ливнем шаржей,

В теплых молниях эпиграмм?

И любовью к друзьям согреты,

Проведем вечерок шутя…

Шутка любящего поэта —

Как смеющееся дитя.

С. КИРСАНОВ

Кирсанову хвала и честь!

Он, с критиками споря,

Себя попробовал прочесть.

Ну и хлебнул он горя!

МОЛОДЫЕ ПОЭТЫ

Пейзаж знакомый. День весенний.

Уж тает снег. Бегут ручьи.

На веточки стихотворений

Слетелись юные грачи.

Нам дорог каждый голос новый,

Мы все у юности в плену…

Мы круглый год встречать готовы

Литературную весну.

С. МИХАЛКОВ

В нем вечно жив неукротимый дух.

Он, как Самсон, силен, как Аполлон,

прекрасен.

Проверить надо: может быть, сей слух —

Одна из михалковских басен.

С. МАРШАК

На свете множество дорог,

Где заблудиться может муза.

Но все распутья превозмог

Маршак Советского Союза.

О. БЕРГГОЛЬЦ

Ты, как маленькая, живешь,

Каждой сказке по-детски рада,

Ты на цыпочках достаешь

То, за чем нагибаться надо.

В. ЕРМИЛОВ, В. ПЕРЦОВ, К. ЗЕЛИНСКИЙ

Я шел по лесу. Ночь была густая.

Вдруг на меня напала волчья стая.

Не испугался я. На помощь звать не стал.

Прочел им две статьи – волков и след пропал.

Л. МАРТЫНОВ

Поэт от слова внятного

Идет путем обратным,

Чтоб из всего понятного

Все сделать непонятным.

В. ИНБЕР

Где восторженный пыл вдохновения?

Эпиграммы, они только баловни!

Очень просится стихотворение:

– Посвяти меня Вере Михайловне!

Л. ШЕЙНИН

В прокуратуре осмелев,

 Вошел в литературу лев.

ПОЧТАЛЬОНША

О счастье! Тропка дней все тоньше,

Но наяву, а не во сне,

Как молодая почтальонша,

 Однажды ты зайдешь ко мне.

Я распишусь. Ясна повестка.

Но тут же сразу я пойму,

Что счастье – это ведь невестка

Стихотворенью моему.

О счастье! Не забудь о долге!

Ты – связь моей родной Руси,

Ты не задерживайся долго,

Ты дальше письма разноси.

И в каждом сереньком конверте

Пусть все соседи там и тут

Не сообщение о смерти,

А о рождении найдут…

Кричит отец в родильном доме:

– Скорей, сиделка, позови!..

Весна. За окнами в истоме

Воркуют голуби любви.

Дневное выполнив заданье,

Уходит девушка домой,

Но к почтальонше на свиданье

Явился слесарь молодой.

Они идут. Звенят трамваи,

Мелькают города огни…

Идут под ручечку, не зная,

Что очень счастливы они.

Они не ведают, впервые

Поцеловавшись у ворот,

Что их, как письма заказные,

Как телеграммы, счастье ждет…

Я умудрился, мой читатель,

На долгом жизненном пути

Той почтальонше – получатель —

Повестку счастья принести.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ К КНИГЕ

Не надо, чтоб мчались поля и леса:

Разлука – один поворот колеса.

Да, это разлука – заканчивать книгу,

Но стих посвящен не прощальному мигу,

О, как дорога ты, беседа друзей!..

Мы так изучили друг друга привычки!

Но вот уже дальше бегут электрички

 От нашей беседы, от книги моей.

Идет все дальше, глубже возраст мой,

И, вспоминая юных чувств горенье,

Я так взволнован, что с любой строфой

Меняется размер стихотворенья.

Мне нужны (ни с кем не деля)

Как поэту и патриоту

Для общения вся земля,

Одиночество – для работы,

Перелистываю страницы,

Их дыхание горячо…

Что нам к поезду торопиться?

Почаевничаем еще…

Не родственники мы, не домочадцы,

И я хотел бы жизнь свою прожить,

Чтоб с вами никогда не разлучаться

И «здравствуйте» все время говорить.

1962

Более подробно о серии

В довоенные 1930-е годы серия выходила не пойми как, на некоторых изданиях даже отсутствует год выпуска. Начиная с 1945 года, у книг появилась сквозная нумерация. Первый номер (сборник «Фронт смеется») вышел в апреле 1945 года, а последний 1132 – в декабре 1991 года (В. Вишневский «В отличие от себя»). В середине 1990-х годов была предпринята судорожная попытка возродить серию, вышло несколько книг мизерным тиражом, и, по-моему, за счет средств самих авторов, но инициатива быстро заглохла.

В период с 1945 по 1958 год приложение выходило нерегулярно – когда 10, а когда и 25 раз в год. С 1959 по 1970 год, в период, когда главным редактором «Крокодила» был Мануил Семёнов, «Библиотечка» как и сам журнал, появлялась в киосках «Союзпечати» 36 раз в году. А с 1971 по 1991 год периодичность была уменьшена до 24 выпусков в год.

Тираж этого издания был намного скромнее, чем у самого журнала и составлял в разные годы от 75 до 300 тысяч экземпляров. Объем книжечек был, как правило, 64 страницы (до 1971 года) или 48 страниц (начиная с 1971 года).

Техническими редакторами серии в разные годы были художники «Крокодила» Евгений Мигунов, Галина Караваева, Гарри Иорш, Герман Огородников, Марк Вайсборд.

Летом 1986 года, когда вышел юбилейный тысячный номер «Библиотеки Крокодила», в 18 номере самого журнала была опубликована большая статья с рассказом об истории данной серии.

Большую часть книг составляли авторские сборники рассказов, фельетонов, пародий или стихов какого-либо одного автора. Но периодически выходили и сборники, включающие произведения победителей крокодильских конкурсов или рассказы и стихи молодых авторов. Были и книжки, объединенные одной определенной темой, например, «Нарочно не придумаешь», «Жажда гола», «Страницы из биографии», «Между нами, женщинами…» и т. д. Часть книг отдавалась на откуп представителям союзных республик и стран соцлагеря, представляющих юмористические журналы-побратимы – «Нианги», «Перец», «Шлуота», «Ойленшпегель», «Лудаш Мати» и т. д.

У постоянных авторов «Крокодила», каждые три года выходило по книжке в «Библиотечке». Художники журнала иллюстрировали примерно по одной книге в год.

Среди авторов «Библиотеки Крокодила» были весьма примечательные личности, например, будущие режиссеры М. Захаров и С. Бодров; сценаристы бессмертных кинокомедий Леонида Гайдая – В. Бахнов, М. Слободской, Я. Костюковский; «серьезные» авторы, например, Л. Кассиль, Л. Зорин, Е. Евтушенко, С. Островой, Л. Ошанин, Р. Рождественский; детские писатели С. Михалков, А. Барто, С. Маршак, В. Драгунский (у последнего в «Библиотечке» в 1960 году вышла самая первая книга).

INFO

МИХАИЛ АРКАДЬЕВИЧ СВЕТЛОВ

Я ЗА УЛЫБКУ!

Редактор С. Смирнов.

Техн. редактор А. Котельникова.

А 00167. Тираж 150 000 экз. Издательский № 1087. Заказ № 1868.

Подписано к печати 2/Х 1962 г. Объем 1 бум. л. – 70х108 1/32.

2,74 печ. л.

Учетно-изд. л. 3,28.

Ордена Ленина типография газеты «Правда»

имени В. И. Ленина.

Москва, А-47, ул. «Правды», 24.

…………………..

FB2 – mefysto, 2023