Текст книги "Схватка"

Автор книги: Михаил Голденков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 10. Переговоры и война

Алексей Михайлович в последнее время выглядел бледно, с темными кругами под глазами. Реже прежнего был благожелателен и редко улыбался, чаще нервничал и кричал на прислугу, иногда сидел отрешенно со слезой в глазах, иногда неожиданно без особой причины вскакивал, швыряя серебряный кубок об стену, пугая жену Наталью… Он все чаще вспоминал того странного заключенного, что навещал в тюрьме на Пасху 1655 года, пытаясь вспомнить его фамилию: «Как же его звали? Не Богдан ли? Не Степан ли? Может, Иван?» Ведь то, что говорил этот арестованный «не то Богдан, не то Степан» о будущем – исполнилось!

«Ни Алексей, ни Аннушка, ведь, долго не проживут, государь», – говорил тот странный человек, показавшийся Алексею Михайловичу полоумным, сумасшедшим. И верно! Умерли в малолетстве царские дети… И Алексей, и Аннушка… И про патриарха Никона правильно сказал. Лжеотец… Так и стало. В ссылке уже Никон давно, может и помер в своем вепсовском монастыре на Белом озере (ох, не помер! Ох, собирался вернуться!)… Что-то еще про будущего сына Петеньку говорил, что крови много прольет людской… «И молиться буду, чтобы остановили тебя от грехов христианских ангелы небесные, чтобы не самым ярким пламенем гореть тебе в гиене огненной», – говорил тот арестант. Эти слова тоже хорошо запомнил царь.

«Может и прав этот пророк был? – думал Алексей Михайлович. – Может, грешен я, и война вся эта и есть мой главный грех? Сколько денег, сил, переживаний ушло за эти восемь годов! А сколько крови! Казна скоро совсем опустеет!»

– Это война польская, проклятая, все соки из тебя, государя-батюшки, высосала, – жалела мужа Натальюшка.

Ромодановский с Ртищевым тоже все чаще советовали прекращать опостылевшую всем войну. Друг детства Ромодадовский, никогда не боявшийся говорить в глаза царю резкие речи, сейчас совсем обнаглел. Говорил, мол, скоро по-миру пойдем с голым задом. И Ртищев не отставал со своими жалобами:

– Я уже на собственные деньги оружие закупаю, желдакам выплачиваю! До коле?!

И лишь один Хованский убеждал:

– Дай мне хотя бы пять тысяч ратников, светлый царь, и я тебе добуду все Витебское воеводство, а голову этого проклятого Кмитича на серебряном блюде принесу к ногам твоим!

Но что Хованский!? Трепач он и есть трепач. Одним словом – Тараруй.

Алексей Михайлович уже с недоумением впоминал, как на полном серьезе собирался быть царем Московии и королем Речи Посполитой, как наивно и тщетно ожидал утверждения поляками себя в этой анекдотичной должности. Сейчас ему было ужасно стыдно за все это. С таким же успехом можно желать быть одновременно буддийским ламой и протестантским пастором! Ну, и какой мало-мальски нормальный поляк, католик, согласился бы, чтобы его королем был провозглашен православный царь далекой страны, страны, на православие которой даже православные литвины смотрят искоса! Как он мог так глупо обманываться, так по-детски надеяться?! Поляки тянули время, собирали войско, морочали ему головы, а он, светлый царь, уже начинал подписывать документы, именуя себя государем Речи Посполитой!

Вновь и вновь прокручивая в голове этот казус, царь жутко серчал, злился на самого себя и сам себя желал бы поколотить, как он однажды сильно поколотил Никона. «Может лучше бы было оставить при себе этого старца? – думал царь о Никоне. – Ведь можно было бы его лишить патриаршего сана, но оставить каким-нибудь советником. Или нет?»

С другой стороны царь сам себе говорил, что наказание Никона – справедливое. «Если бы не этот хитрый и жадный мордвин, то я, возможно, уже закончил бы эту войну победителем. Отвоевал бы Смоленск, взял бы Полоцк и сидел бы, почивая на лаврах. Так нет! Захотелось этой коровьей морде и Вильну взять, и Швецию завоевать, и Польшу! Все же правильно, что я его лишил всего и сослал к черту!»

Теперь Алексей Михайлович окончательно соглашался на мир с королем, и даже решил не упорствовать и пойти на определенные уступки литвинам, лишь бы побыстрей заключить с ними мир и закрепить пусть не всю, но хотя бы самую лучшую часть захваченной земли литовской. Полоцк у себя желал оставить да Смоленск сохранить за собой…

С инициативой новых переговоров Алексей Михайлович выступил еще в январе, когда к Яну Казимиру московский посол вручил грамоту, где предлагалось организовать встречу двух комиссий по заключению мира. После визита в Москву комиссара Самуила Венславского обе стороны согласились встретиться весной на Смоленщине. После того, как прошла весенняя распутица и солнце изрядно подсушило проснувшуюся от зимы землю, в Смоленске уже имели подробную царскую инструкцию того, чего нужно добиться от комиссии Речи Посполитой. Главное, на что делал упор царь, это не уступать литвинам восточных от Днепра земель, рассматривать Днепр как границу между двумя державами. По поводу Полоцка Алексей Михайлович напутствовал своих послов «стоять крепко, не уступать». Конечно, государь московский понимал, что литвины также намерены крепко стоять за свой знаменитый город, поэтому Алексей Михайлович решил не скупиться по сумме выплат контрибуции за Полоцк. Не желал возвращать царь и Дюнабург. Правда, царь понимал и то, что литвины могут не пойти на уступки сих городов. Но на такой случай он велел своим послам уступить и Полоцк, и Дюнабург в замен на Смоленск и еще четырнадцать городов Смоленщины, с дополнительным требованием, чтобы король не переделывал московские церкви обратно в костелы к западу от Днепра, чтобы дал волю казакам, а главное, чтобы признал московского государя титуловаться царем «Малой и Белой Росии» – термин, который так толком никто из посполитых комиссаров и не понял на первых переговорах. Впрочем, и крымский хан не понимал, что имеет ввиду царь под «государем Малой и Белой Росии», какие именно земли называет Белой Росией, какие Малой, и почему вдруг эти земли ему принадлежат по праву. По какому праву?

В местечко Дуравичи отправились из Литвы комиссары, возглавляемые Михалом Радзивиллом. Правда, в последний момент королева вновь усомнилась в жесткости и беспринципности Михала.

– А вдруг сердце его дрогнет? Не слишком ли мягок и молод наш Михал для такого серьезного дела? – спрашивала она Яна Казимира и тут же предлагала:

– Давай ему в поддержку пошлем и Степана Чарнецкого. Его длинная борода там не будет лишней. Этот пан опытный, от дел отошедший, но могущий много полезного своими советами принести на переговорах. Да и Михалу с ним будет уверенней.

Король согласился.

Переговоры уже с первых дней пошли не так, как благодушно спланировал царь и как науськал своих послов. С первых же минут Михал обрушил на головы Юрия Долгорукова и Апанаса Ордина-Нащекина снегопад упреков, претензий и невыполненных прежних обещаний. Московские послы были полностью обескуражены. Разговор про новое межевание границ уперся в бескомпромиссную позицию Михала:

– Ни о каком новом межевании границ не может идти речь! Граница между нашими державами должна соответствовать договору Поляновского мирного соглашения от 1634 года!

Молодой, подтянутый, в черном приталенном платье Михал стоял перед бородатыми послами словно черная непоколебимая под ветром скала. Решительный пан, видимо, был настроен не идти ни на какие уступки. Его сталь в голосе, твердость его требований сразу же огорчила Долгорукого, который уже думал про себя: «Все пропало! Такому, пожалуй, и денег не предложишь, не купишь никак. Еще саблей рубанет!»

«Во дает, Михась! – в восхищение думал Степан Чарнецкий. – Таким ли я его помню? Совсем же милым и вежливым был хлопчиком!»

– У нас полномочий таких нет, – разводил руками в длинных до пола рукавах растерянный Долгоруков, – царь наказал межевать границу по Днепру…

– Что?! – Михал упирался руками в стол, подаваясь вперед. – А по Волге не хотите ли? Когда и в какие времена Московское государство владело Днепром! Укажите мне хотя бы один между нами договор, где бы мы уступали вам Днепр! Так, бывало вы с оружием в руках приходили на берега Днепра, но потом вас выбрасывали, как бешенных псов! И сейчас, что наше не вернете, не отдадите по-доброму, то сами мы саблей возьмем! В капусту порубаем!

Михал явно разошелся. В его глазах темнело от ярости. Он устал от войны, от тупизны этих сидящих перед ним людей, которые приехали лишь оглашать решение царя, устал от интриг Богуслава и Яна Казимира, от проблем в семье. Ему одного хотелось – выхватить пистолет, выстрелить в лоб этого бородатого чучела да остальных разрубить саблей, как набитые перьями подушки. Чарнецкий, призванный придавать Михалу решительности и твердости, встал, хватая Несвижского князя за рукав:

– Чуть тише, панове, чуть тише. Мы свою позицию уже высказали.

– Прошу пробачення, – Михал сел.

– Мы должны посовещаться, – лишь ответил напуганный Долгоруков…

– И еще. – Михал вновь встал, – вернуть все культурные ценности, варварски вывезенные из наших городов и крепостей! Это ценные списки, казенные книги и библиотеки, книги костельные и церковные. Это украшения костелов и церквей из золота да серебра, блюда, кресты… Это старинное декоративное оружие, это картины…

– То, что сможем, вернем, – кивнул бородой Долгоруков, растерянно обернувшись на Ордина-Нащокина. Однако, как можно было вернуть то, что уже и сами московиты не знали где находится? Большая часть всего вывезенного была разворована чинушами и воеводами, распыляясь по московским деревням аж до Енисейского уезда…

Оставшись наедине, московиты стали бурно обсуждать, что же делать дальше.

– Надо быстро провести силовую акцию и побить где-нибудь Литву, чтобы сговорчивей была, – говорил Нащокин.

– Правильно, – кивал своей длинной шапкой Долгоруков, – вдарить надо по Быхову или Могилеву.

– Нет, – качал головой Нащокин. Названия этих городов у него вызывали лишь дрожь. Расправа над могилевским гарнизоном потрясла всех в окружение царя. В Старом Быхове, который и достался царю лишь тем, что вошедшие в город казаки, как союзники Литвы, позже впустили туда и московитов, жители аналогично могилевчанам перекололи московитскую охрану, повыбрасывали из окон башень стрельцов, и вернуть сии два города представлялось Нащокину и невероятным, и опасным предприятием…

– Под Витебском и Полоцком надо вдарить. На севере! – говорил Нащокин. – Пусть Хованский постарается. Он весь горит желанием мести. Пускай нам и угодит.

– Не выйдет у Хованского. Уже старался!

– Казаков ему дать надо побольше. Те умеют биться. Послать отсюда Черкасского, ибо тут нет никакой уже для нас опасности…

Царь в эти дни сидел в Вязьме, читал листы от послов, нервно отвечал, чтобы шли на уступки: отдавали Заднепровье и Полоцк, черт с ним, с Дюнабургом, но чтобы цеплялись руками и зубами за Инфлянты, за Смоленск, чтобы не скупились на деньги и подкуп. Увы, царские азиатские методы не везде проходили в Европе. Хотя денежные суммы и уступки территории возымели действие на некоторых комиссаров. В частности, на… Степана Чарнецкого.

– Пан Михал, – Чарнецкий нервно щипал свою длинную бороду, – глядите, что нам нынче предлагает царь: все, абсолютно все русские земли вернуть! Только Ливонию хочет себе оставить. И деньги предлагает. Конечно, не десять миллионов, как мы хотим, но тоже неплохие! Так давайте соглашаться – и конец войне! Ваш сябр Кмитич будет ужасно рад, узнав, что Смоленск мы вернули не пушками, а мирно!

Михал кусал губы. Искушение, конечно же, было огромное, но Несвежский князь видел и подвох, видел опасность, что таит в себе уступка Инфлянтов Московии.

– Глядите, пан Чарнецкий! – Михал развернул на столе рулон карты Речи Посполитой. Он положил на край карты пистолет, чтобы прижать, а на другой – свою саблю. Комиссары с любопытством склонились над картой.

– Вот взгляните на Инфлянты, паны мои любые! Они козырьком висят над Литвой, над Полоцком, да и над Вильной тоже. Получив Инфлянты, царь уже на следующий год легко вторгнется из этих земель в Полоцкое и Виленское воеводства с севера. Ведь Инфлянты – это удобнейший плацдарм для царя продолжать войну за Полоцк, Витебск и особенно Вильну!

Михал уж не стал упоминать Биржи, город Богуслава Радзивилла, который оказался бы вообще почти на самой границе… «Упомяну Биржи, – думал Михал, – Чарнецкий сразу подумает, что только о них и забочусь…»

– Мы, уступив им Ливонию, уступаем им стратегическое превосходство, оказываемся как бы в окружении! – продолжал Михал, водя пальцами руки по карте. – Теперь нам войска придется держать не только у восточной границы, но и у северной. Сможем ли? Где наберем столько войск? Я скорее соглашусь Смоленск или Киев отдать, ибо эти земли не грозят нам таким опасным соседством, как московская Инфляндия. Если армия царя выйдет из Смоленска на Оршу или из Киева на Гомель, то мы сможем легко предупредить войну и встать на пути захватчиков. Ну, а из Инфлянтов под ударом у границы стоят сразу четыре значимых города: Полоцк, Друя, Биржи, Дисна, открывается прямая дорога на Вильну и Витебск.

– Киев? Отдать? – нахмурился Чарнецкий.

– Так, пан воевода, – кивал своими длинными локонами Михал, – отдать Киев, считаю, куда как менее опасным для Княжества мероприятием! Понимаю, вам, пан Чарнецкий, как киевскому русину это трудно будет сделать – отдать Киев. Но мы же его пока не отдаем! Я говорю предположительно и сравниваю разные степени опасности для государства, в уступке тех или иных городов!

Хотя Михал, если честно, был не на шутку обижен на русин Киева. Двоякая политика Хмельницкого лишь спутала Литве все карты. Старый Быхов впустил казаков как союзников, а те позже вернулись в лагерь союзников царя, и героический Старый Быхов, таким образом, оказался под московитами. Михал не мог простить уже покойному Богдану Хмельницкому и того, что укранские и донские казаки пуще московитов громили и жгли города Литвы, убивали местных евреев и католиков. Братья русины… Михал предпочитал иметь дело с врагами, чем с такими братьями. Метания казаков между Швецией, Польшей и Московией утомили Михала. «Пусть объединяются на здоровье с Москвой, – думал он, – но если находят московское православие неправильным, пусть не морочат то и дело московитов и создают свое собственное государство со столицей в Киеве. В любом случае с Литвой Руси не по пути. А казаки – сущие разбойники! Не будет с ними у меня никогда союза!»

Только вот высказывать свою мысль киевскому русину Чарнецкому Михал, конечно же, не решался. Да, впрочем, Чарнецкий это и сам понимал, он не разделял позицию Богдана Хмельницкого, а теперь не понимал и его сына Юрия, который, формально вернувшись в Польшу, все еще заигрывает и с московским царем.

– Так, пан воевода, – продолжал Михал, – если думать только о сегодняшнем дне, то мы прекращаем войну сейчас, но расчищаем площадку уже для завтрашней, следующей и уже более удобной атаки царя на нашу территорию! Нет, пане, тут либо мы их до конца гоним с нашей земли, либо они нас сгоняют с насиженных мест. Смотрите, они же боятся, идут на уступки! Так надо и давить, чтобы все уступили, а нет, то гнать паганой метлой их вон отсюда!

Чарнецкий смотрел на карту, хмурил брови, приглаживая свою бороду, но… соглашался.

– Верно, Михал, – кивал он своей коротко стриженной головой, – будем стоять твердо. Ваша правда…

Переговоры затягивались. Для психологического давления на комиссию Речи Посполитой Долгоруков приказал почаще присылать дородных и высоких ратников, чтобы подъезжали поближе на конях и, как бы невзначай, громко говорили про позиции московского войска и его расположении вблизи литвинских войск. Увы, это на литвинов абсолютно не подействовало… Послы царские уже соглашались уступить и Полоцк, и Дюнабург, и Заднепровье, но комиссары стояли на своем твердо. Они по-прежнему требовали освобождения всей страны и десять миллионов злотых в качестве компенсации за разрушения городов, городского и сельского хозяйства Княжества. Требовали вернуть всех пленных и все награбленное.

– Вы ведь, как бездумный смерч, прошли по нашей земле, не думая даже, кто и как все это будет восстанавливать! – гремел Михал, нависая над Долгоруковым. – Вы побрали наши города под час нашей беспомощности, когда у нас было много врагов. И хотя пан Бог покарал нас за грехи – от всех неприятелей вызволил, но оставил у нас из недругов одних вас! А не вернете – мы будем возвращать свое саблею.

Закончился март месяц. Начинался теплый апрель. За грачами вернулись в родные земли скворцы. Вернулись с зимовок аисты, принеся на своих широких крыльях наконец-то устойчивое весеннее тепло. Природа медленно просыпалась от зимнего сна. В переговорах, не принесших никакого успеха ни одной из сторон, наступил длительный перерыв, а войне пришло продолжение. Хованский же, как его и просили, вновь собирался напасть на Кмитича. Московский князь радовался! Вынужденный простой его изрядно измотал, как и его желдаков, безуспешно рыскающих по им же опустошенной округе в поиске еды и вина. Однако такие поиски зачастую завершались трагически для московитов – их позже находили перебитыми либо повешенными партизанами, которые все еще не перевелись в округе, несмотря на кажущийся разгром отряда Багрова. Бывали и другие причины, что особенно пугали московитов. Так, разграбив все в Дятлово, ратники Хованского отправились в расположенное неподалеку на северном берегу Западной Двины Кривое Село.

– Нечисто там. Лешаки живут. Не ходили бы, – говорил Хованскому местный древний дед, но московский воевода и слушать не хотел. В Кривое Село был послан вооруженный отряд в триста человек татар и стрельцов, чтобы добыть съестных запасов в нетронутой войной веске. Проходя через местный лес, отряд как в воду канул. В лес вошел, а из лесу не вышел никто. Партизаны?

– Нет тут никаких партизан, – объясняли жители из местных хуторов второму отряду уже в четыреста человек, высланному на поиски первого, – наш человек сей лес стороной обходит, ибо лес кривой, за что и назвали веску так.

– Что значит кривой? – спрашивал недоверчиво сотник.

– Нечистый. Лешак людей в нем морочит, – говорил местный дед, – человек может пробыть там три дня, а самому ему покажется, что пару часов всего пробыл. Иной войдет туда да и не выйдет вовсе, как ваши. Словно дыра в том лесу, как от платья прохудившегося. Пропащее место. Люди там пропадали и раньше. Бывало выйдет человек из леса и диву дается – вышел не там, не с той стороны, словно за десять или пятнадцать минут десять верст прошел. Но такого, чтобы три сотни человек с мушкетами сгинули, еще пока не было! Видать лешак вашего брата не жалует. Берегитесь.

Испуганные московиты повернули назад, не решившись пересекать заколдованный лес. Объезжать же его также было делом непростым и долгим.

Хованский был в шоке. У него пропал большой отряд, как будто после серьезного кровопролитного боя! Еще пару таких фуражных экспедиций, и его силы сравняются с силами Кмитича! Напуганный московский воевода стал отводить войско к Витебску вдоль раскисшего от талого снега берега Западной Двины.

Впрочем, подход казаков Черкасского сулил Хованскому новую победу над его извечным соперником. Теперь его силы превышали неприятеля в три раза – почти десять тысяч против двух с половиной.

Ну, а из-под знатного местечка князя Острожского Смоляны с юга Витебского воеводства к Кмитичу шло еще две тысячи ратных людей из дивизии Паца. Но даже с учетом этого подкрепления силы Кмитича под Витебском уступали более чем вдвое Хованскому.

Глава 11. Тучи сгущаются

В эти же дни десятитысячный корпус полевого писаря Александра Полубинского и поручика панцирной хоругви Степана Бидзинского вторглись на территорию уже непосредственно Московского государства, громя по дороге мелкие подразделения московитов. Пац вел свои полки к Стародубу, а Чарнецкий шел к Дисне. Московитские рати, терпя одно поражение за другим, пятились на восток. В таких непростых для царя условиях Ромодановский объединил свои потрепанные и поредевшие полки с казаками гетмана Брюхавецкого и также пошел к Дисне, чтобы биться с Чарнецким.

Под Дисной скопилось большое объединенное войско литвин и поляков, где командовал сам Ян Казимир. Но Брюхавецкий, когда московское войско остановилось в лесу на противоположенном от неприятеля берегу, высказался за отсрочку битвы.

– Нужно подождать пока они начнут перемещаться и растянутся. Сейчас их слишком много, – говорил он московскому князю. Тот согласился.

Ян Казимир ждал несколько дней, а потом повел армию на Новгород-Северский. Там вновь был разбит полк московитов, и король двинулся к Стародубу. В этот момент в шатер королю принесли донесение, не понятно, хорошее ли, плохое ли: Полубинский и Бидзинский разгромили на территории врага авангард атамана Якова Черкасского и возвращаются. Основная тридцатитысячная армия Черкасского, которого по приказу царя сместил на посту Долгоруков, пошла вдогодку, в лесах произошел ожесточенный кровопролитный бой между казачьим гетманом и полковником Кристианом Людвиком Калкстайном. Калкстайн, как бы отважно не оборонялся, был разбит и спешно отступал. У Паца тоже проблемы: три дня он продирался сквозь пушу, уходя от превосходящих царских сил, форсируя реки, теряя пушки… Его солдаты измождены и голодны. Его армию уже трудно было назвать армией. Из Польши неожиданно пришли еще более тревожные вести – Ежи Любомирский поднимает рокош – бунт шляхты. Его поддерживает Ян Павел Сапега.

– Холера ясна! Сто тысяча чертей! – ругался Ян Казимир. – Пишите срочно лист Кмитичу! Теперь вся надежда на этого рядового полковника! Если не устоит перед Хованским, то вся наша затея переговоров с позиции силы рухнет, как карточный домик! И мы еще с проклятиями будем вспоминать минувшие переговоры и рвать волосы на голове, что не уступили условиям царя!..

Ежи Любомирский медленно, но верно реализовывал свой коварный план. Богуслав и сам не догадывался, какого джина выпускает он из бутылки, связываясь с Любомирским. Мирная акция по отстранению короля от власти вылилась в настоящую гражданскую войну. Любомирский собрал конфедерацию и разгромил под легендарным Ченстоховом верные королю войска. Вновь под культовым христианским местом пролилась кровь, но на этот раз польские католики убивали своих же польских католиков. Ну, а Любомирский набирал популярность, точно также, как восемь лет назад ее набирал объявившийся здесь шведский король Карл Густав. В Великой Польше под знамена Любомирского вставали все новые и новые шляхтичи. Силы конфедератов увеличивались. В Великом княжестве Литовском тоже было далеко от спокойствия: война на востоке и северо-востоке усугублялась повальным недовольством поведением Пацев, их вмешательством во все сферы жизни Княжества. Против деспотизма этого многим ненавистного рода выступали Полубинские, Огинские, Глебовичи, Радзивиллы и Сапеги – весь цвет Великого княжества Литовского, Русского и Жмайтского.

Михал Казимир Радзивилл также не оставался в стороне. Ему не нравилась гегемония Пацев, тем более, что Михал не без оснований полагал, что Радзивиллы, как ни крути, главенствующий род не только Литвы, но и Речи Посполитой. И в Западной Европе – во Франции, Голландии и Англии – Радзивиллы не считались середничками. Ну, а Пацы стремились усилисть свое руководство над армией, размещали верные им войска в поместьях Радзивиллов, занимали замки в Поднепровье и Подвинье, собирали народную милицию в Жмайтии, которую уже считали полноправной собственностью. Об этом писала в письме Кмитичу и Алеся Биллевич. Она родила девочку, Янину, но после радостного известия с легким раздражением сообщала, что приезжал Крыштоп Пац, и что Пацы чувствуют себя в Жмайтии словно великие князья, считая эту провинцию своей полноправной страной.

«Не удивлюсь, если Пацы заберут и мой маентак, и последних лошадей», – писала Биллевич своему мужу.

И все это так было некстати, так сильно подрывало положение на восточном фронте, где, казалось бы, уже пошли значительные успехи.

Неожиданно, пусть и после долгой болезни, умер Ян Павел Сапега. Пусть его смерть многих заставила облегченно вздохнуть (уж очень многоликим и непонятным был в последние годы хитрый Ян Павел), но с уходом Сапеги должность Великого гетмана переходила к Михалу Пацу. Булаву польного гетмана Пац отдавал Владиславу Воловичу, пользующемуся большим уважением среди литвин. Этот жест значительно ослабил силы противников Михала Паца и Пацев в целом. Михал тут же попытался использовать этот момент в свою пользу. Как раз ему вручили привилей на Виленское воеводство, которым раньше обладал Ян Сапега. Для формального вступления в должность Михал Радзивилл прибыл в столицу во главе тысячи своих солдат. Он полагал использовать заседания Главного Трибунала, которые должны были начаться в мае, для того, чтобы обратить их в сейм, а затем, на сейме выступить с обвинительной речью против Пацев. Михал был далек от идеи превращать выяснение отношений с Пацами в литвинский кровопролитный рокош, какой уже полыхал в Польше. Поэтому Радзивилл все же предоставил возможность Михалу Пацу, который вел заседания Трибунала, завершить заседание в спокойной обстановке, без драк и криков. А сам поехал в Несвиж принимать в гости короля. Домой заглянуть хотелось ужасно, но… только не по такому поводу. Ян Казимир умолял Михала выступить против Любомирского с опытной тысячью солдат Несвижского князя. Войско Михала Радзивилла слыло по всей Речи Посполитой самой опытной и боевой хоругвью после хоругвий Богуслава, а солдаты Несвижского князя имели славу метких стрелков, великолепных фехтовальщиков и ловких наездников. Сотня гусар Михала, пусть и не крылатых, стоила двух сотен прочих литвинских или польских гусар. Одинаково все: и гусары, и мушкетеры – умели обращаться с артиллерийскими орудиями и заменять при случае канониров. Вот для этого и собирался в гости, якобы соскучившись по великолепию Несвижа и его замка, Ян Казимир. Хитрый Великий князь знал, что в домашней обстановке, во время теплой беседы под хмельной венгерский токай он запросто уговорит Михала. И Михал понимал, что в этом случае отказать будет весьма трудно.

И Любомирский также писал листы Михалу, призывая поддержать его как земляка Радзивиллов, поддержать со своим войском его рокош против короля в Литве. Михал же твердо решил взять нейтралитет и в польские разборки не лезть ни при каких условиях, пусть корни у Любомирского и литвинские. Уж если воевать, то там, на востоке, против захватчиков. Тем более, что семейных хлопот прибавилось: у Михала на свет появился очередной ребенок – маленький Ян, тут же, однако, умерший. Увы, но и взросление Богуслава доставляло одни огорчения. Стало предельно ясно, что мальчик неполноценен. Опечаленный Михал обсуждал с женой его дальнейшую судьбу, предлагая единственно правильный, как ему казалось, путь – служение Богу. Катажина соглашалась. Она чувствовала себя скверно из-за того, что дети ее мужа либо нездоровые, либо быстро умирают, как Фекла и Ян. Чтобы не ранить чувствительного Радзивилла Катажина даже стеснялась в присутствие мужа проявлять нежные чувства к своим детям от Острожского и, подавно, к Александру, рожденному от большой любви к Дмитрию Вишневецкому. Теперь Михал завидовал не только Вишневецкому, но даже покойному Острожскому, чьих детей растил и воспитывал, не в состоянии это же самое позволить себе с собственными… Желая вызвать больше расположения Михала, Катажина проявляла много внимания к делам мужа, старалась быть ласковой, советовала, бралась помочь в любых делах… а пока занялась лечением. Правда, лечение проходило весьма странно: Катажина нагой сидела на корточках в начерченном на полу круге, а вокруг с бубном ходила саамская шаманка, отгоняя от Катажины нечистую силу.

Саамку посоветовала одна знакомая фрейлина, полушведка-полулатышка Анна. Она рассказала, что в горных областях Норвегии и Швеции иногда такое тоже происходит: вдруг начинают рождаться слабые болезненные дети или же очень капризные со скверным характером.

– Это значит, что вам ребенка подменили турсы, – делала большие голубые, как небо, глаза Анна, рассказывая все это Катажине. Она поведала, что турсы – это эльфийский народ, живущих на севере Скандинавии в подземных гротах в горных районах.

– Раньше бывало норвежцы часто женились на турсянках, ибо женщины у них высоки и красивы. Но народ этот стал мал и слаб. Поэтому женщины турсов часто подменяют своих детей, воруя их у людей. Наверное, Катажина, не хочу тебя пугать, но на тебя также положила глаз какая-нибудь турсянка. Ее нужно отогнать. Я знаю одну лапландскую колдунью, чары которой действуют и немало добра людям принесли.

Катажина, не вдаваясь в подробности того, что живет вовсе не в горных районах Норвегии, тем не менее, согласилась. Подтолкнула ее к этому и жена Яна Огинского.

– Это все Трасца, – говорила пани Огинская. – Это такие нечистые духи, которые наводят на людей разные болезни. Они выходят из земли и бродят по свету весной и осенью. Это двенадцать сестер разного возраста. Время от времени они собираются на лесной поляне и там обсуждают свои дела. Трасца – опасные, они обязательно доводят до смерти. В названиях четырех трасц – осиновой, можжевельниковой, огневой, ледовой – заключен способ противодействия этим духам: осина, можжевельник, тепло, холод. Испробуй их тоже.

А вот Алеся Биллевич-Кмитич все беды Катажины объясняла не нечистой силой, а неправильным положением при родах.

– Наши бабки да матери на весу рожали, схватившись за сук дерева или перекладину. Или сидя на кукишках, – говорила она при встрече с Катажиной, пусть Алеся и редко общалась с женами друзей своего мужа, не часто покидая свои тихие Россиены.

– Теперь роженицы лежат, но моя служанка Труде к этому очень плохо относится, – поучала Катажину Алеся, – я также сидя рожала и тебе советую. Тогда ребенок быстрее и легче выходит из чрева…

Мария д’ Аркьен, сдружившаяся в последнее время с Катажиной, также советовала прекратить ворожбу с саамкой и перепись не менее странных рецептов от пани Огинской и предлагала испытать куда как более проверенное на ней самой лекарство.

– У меня от Замойского тоже ребенок умер, а второй больным родился, но я стала пить специальный отвар на травах и следующий родился вполне нормальным, – советовала жена Собесского…

Ну, а заваривший «отвар» с Любомирским Богуслав, ушел пока в тень. Слуцкий князь был в шоке от Любомирского, он явно не ожидал такой бурной активности своего союзника и даже в самом мрачном сценарии не планировал никакой гражданской войны. Сейчас Богуслав решил с расстояния понаблюдать, как же поляки сами расхлебают всю эту невкусную похлебку, считая, что все-таки, по большому счету, в гражданском кровопролитии виновен все равно Ян Казимир, наживший себе столько врагов в собственной стране. Сам же Богуслав куда как с большим удовольствием окунулся в более тесное общение с его любимой Аннусей, занимаясь подготовкой свадьбы.