355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Ульянов » Приворотное зелье » Текст книги (страница 6)
Приворотное зелье
  • Текст добавлен: 28 сентября 2016, 23:09

Текст книги "Приворотное зелье"


Автор книги: Михаил Ульянов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Когда по разным обстоятельствам эти планы были отвергнуты, Симонов предложил телевидению сделать документальный фильм о маршале. Но, к сожалению, и этим планам не суждено было осуществиться…

Последний раз я видел Константина Михайловича в больнице, где он лежал в очередной раз. Я пришел его навестить, не застал в палате и отправился искать на территории больницы. Он шел мне навстречу, тяжело дыша и слабо улыбаясь. Выглядел он очень плохо. Ему не хотелось говорить о болезни, он сказал лишь, что собирается в Крым. И тут же заговорил о делах, о планах.

Когда Симонова не стало, все были поражены, как много всего он успел за свою жизнь сделать. Но как же много из задуманного он сделать не успел!

Я благодарен судьбе за встречу с этим человеком.

Следуя примеру Симонова, я тоже старался, пользуясь своим положением, решать какие-то проблемы театра, его людей, отстаивать наши интересы… Но можно ли назвать такую деятельность политической?

…Когда много лет спустя, в 1989 году, Олег Ефремов, Кирилл Лавров и я стали депутатами избранного уже демократическим путем Верховного Совета СССР, мы думали, все будет по-другому, демократично. Недолго нас согревала эта надежда. Вскоре мы поняли, что и в этом раскладе нам отведена та же представительская роль.

И позднее, когда я наблюдал уже по телевидению за работой Верховного Совета России, я вконец убедился: представительство ничего не дает той группе, которая посылает в законодательный орган своего депутата, хотя бы потому, что все вопросы решаются простым большинством голосов.

Так имеет ли смысл заниматься политикой отчасти, наряду со своим основным делом? Не лучше ли отдавать время и силы только этому делу? Ты политик – вот и сиди в Думе, думай думу. Ты актер – вот и будь актером.

Уйдя из политики, я сохранил хорошие воспоминания от общения, недолгого и нечастого, с Михаилом Сергеевичем Горбачевым: пожалуй, лишь в нем я видел ответную заинтересованность в наших театральных делах. Он любил актеров, и иногда на каком-нибудь заседании, когда обсуждались серьезные вопросы, мог спросить: «А что по этому поводу думает товарищ Ульянов?» И пару раз я высказывал свою точку зрения.

Впервые за многие десятилетия партией, а значит страной, руководил деятельный, полный сил человек, прислушивающийся к жизни, а не к своему больному организму, не страшащийся, а жаждущий перемен, новых веяний.

М. С. Горбачев был в курсе нашего поистине революционного съезда Всесоюзного театрального общества, на котором оно было переименовано в Союз театральных деятелей. На том съезде меня избрали председателем СТД.

Помню, Михаил Сергеевич при встрече с нами заметил, не перегибаем ли мы с определением «деятели». Ну, а как же иначе, возразили мы (ему можно было возражать), не называть же актеров, режиссеров, критиков, театроведов просто работниками. Они, конечно, работники, но все-таки отличаются от работников других, нетворческих сфер. Он согласился.

То было хмельное время первых лет перестройки, время головокружительных надежд на лучшее будущее взамен отживших свое старых, косных устоев. Помню глаза Горбачева, счастливые глаза человека, верящего в то, что он многое может сделать, многое изменить, были бы на то воля и желание. В том заключалась его ошибка: он хотел многое изменить волевым порядком, радикально ничего не меняя. Его целью был «социализм с человеческим лицом». А до того мы какой строили? И, главное, оставался прежним путь достижения этой цели.

Горбачев не учел того, что пружина долголетнего зажима, при котором жил народ, слишком была сжата, и когда она разжалась, полетели не только фигуры, полетела главная задача жизни.

Ситуация вышла из-под контроля. Почувствовав реальную возможность свободы, республики начали бороться за выход из Союза. Страна стала распадаться. На голову Горбачева посыпались обвинения.

Как-то мы с Кириллом Лавровым подошли к Михаилу Сергеевичу и, рассказав, в каком положении находятся творческие союзы, выдвинули предложение, чтобы с творческих организаций не брали налог. Он пообещал поставить этот вопрос «в верхах». Я не почувствовал в нем прежней уверенности в своих силах. И глаза уже были другие.

Я был делегатом XIX партийной конференции, памятной по заявлению на ней Б. Н. Ельцина, по выступлению главного редактора журнала «Огонек» В. Коротича с материалами следователей Гдляна и Иванова о взяточничестве некоторых членов ЦК партии, по многим другим ярким и тревожным эпизодам.

Я не только присутствовал на конференции, но и выступал. Говорил я о прессе, о том, что надо дать ей свободу. «Пресса, – говорил я, – это самостоятельная серьезная сила, а не служанка некоторых товарищей, привыкших жить и руководить бесконтрольно». Зал возмущенно зашумел: «Ишь, чего! Свободу!» Несколько резких реплик в том же духе бросил во время моего выступления Горбачев. Ясно было, все боялись прессы, как ядовитых змей…

XIX партконференция, это я четко ощутил, имела целью объединить членов партии, сжать ее в кулак. Не еще больше укрепить, как то было раньше, ее власть, а удержать эту власть.

Но сделать это было уже невозможно.

За переменами в нашей стране следил весь мир. Буквально на второй-третий день после конференции я вылетел в Аргентину на гастроли. Первое, о чем меня там спросили, было: «Что такое у вас произошло с Горбачевым?» Подумать только: у черта на рогах уже все знали!

Многих удивило горбачевское «ты», с которым он обратился ко мне. Но так обычно обращаются крупные, да и не крупные партработники к своим нижестоящим товарищам. Это «ты» не свидетельствовало о каких-то наших тесных отношениях. Хотя, вероятно, чем-то я был интересен Горбачеву.

Они с Раисой Максимовной одними из первых посмотрели моего Наполеона I, которого я играл у Эфроса. Были на моем шестидесятилетии – я послал им приглашение на свой вечер.

Горбачев любил наш театр. Он смотрел у нас «День-деньской» А. Мишарина, «Брестский мир» М. Шатрова.

«Брестский мир» он не принял. Особенно сцену, где Ленин становится на колени перед Троцким, – о ней тогда вообще было много споров, некоторые считали ее унижающей достоинство вождя революции, недопустимой ни при каких обстоятельствах для обнародования. Да и вообще: Троцкий, Бухарин наравне с Лениным на сцене – трудное испытание для партократа.

В спектакле кипели страсти. Там, в конце уже, Ленин (играл его я) в сердцах швырял стул. А стул был венский, таких теперь не сыскать. Наши декораторы всё упрекали меня, что я такие дорогие стулья ломаю. Я и предложил им сварить железный. Сварили. А я, значит, как обычно, метнул его, весом с пуд, от души! И словно обухом по руке! Связки порвал.

Ну, это так, к слову и к вопросу об азартности Ленина.

На спектакль «Мартовские иды», инсценировку романа Уайлдера, приходили многие члены Политбюро – тогда оно еще существовало.

Я там играл Юлия Цезаря. Как и Ричард III, и Наполеон I, личность эта накрепко связана с переломом эпохи, сдвигом пластов истории.

Со страниц романа встает страшная картина гибнущей Римской республики. Гибнущей не после проигранной битвы с врагом или революции: Рим гибнет прежде всего в человеке.

Разврат. Вседозволенность. Безответственность чиновников и военачальников. Чудовищный эгоцентризм – существую только Я. Я превыше всего и всех, дороже народа, страны, государственных интересов. Низменные страсти, политическая игра, корыстные расчеты. Борьба за воздействие на Цезаря, выгода дружбы с ним…

Нет, спектакль не рассказывает о причинах падения Римской республики. Во вступлении мы называли «Мартовские иды» фантазией о некоторых событиях и персонажах последних дней ее существования. В этой «фантазии на тему» ничего не было присочинено и не подправлено, чтобы «осовременить» ее. И тем не менее…

М. С. Горбачев смотрел «Мартовские иды» уже после Фороса. Когда кончился спектакль, он пригласил меня в ложу. Улыбаясь, спросил: «Это что наглядное пособие для понимания нашей жизни?» – «Да, Михаил Сергеевич, что-то в этом роде», – ответил я.

Человек он здравомыслящий… Мы проговорили тогда минут сорок. Когда вышли из театра, увидели, что его ждет толпа человек в двести. Нам сказали, что поначалу толпа была просто гигантской, но многие ушли. Люди бросились к нему, закидали вопросами. Охрана еле сдерживала их натиск.

К Горбачеву относятся по-разному. У меня к нему огромное уважение. Я не считаю, что лично он виноват в распаде страны. Он не ожидал и, конечно, не желал этого – таков был ход истории. Горбачеву она дала первое слово. Во что выльются начавшиеся при нем перемены, будет ясно много позже.

…С эпохой Горбачева кончилось мое прямое участие в политических организациях или органах, делающих политику. Прошли времена и художественной публицистики, когда бурный успех имели пьесы на политическую тему, в которых обличались и разоблачались пороки общества и системы. Театр вернулся на свое собственное место, на вечное и высокое место искусства. К познанию и исследованию жизни человека своими средствами и без оглядки на господствующую политику и идеологию.

В театр пойдут сегодня не за политической «изюминкой» или скандальчиком, а ради наслаждения искусством зрелища, актерской игрой.

Я сознательно отказался от участия в политике. Но я не могу отказаться от внутреннего своего долга человека и гражданина России иметь собственное мнение по всем проблемам, в том числе и политическим, касающимся моей страны, моего народа, моих товарищей.

Кафедрой для провозглашения моей веры служит не трибуна, а сцена, театральные подмостки.

КОГО БЫ Я ХОТЕЛ СЫГРАТЬ

У актеров обычно спрашивают, по какому принципу они выбирают роли, не учитывая того обстоятельства, что самому актеру выбирать вряд ли приходится: тут на первом плане диктат репертуара, воля режиссера. Корректнее был бы вопрос, какую роль актер хотел бы сыграть. И многие отвечают, допустим: короля Лира, Бориса Годунова, Чацкого…

Но есть такие, к ним принадлежу и я, кто не может ответить так определенно, потому что мечтают сыграть героя, который по сути своей прежде всего был бы созвучен сегодняшнему дню, с его радостями, печалями и надеждами.

Я нашел таких героев – у Василия Макаровича Шукшина.

Писатель. Актер. Режиссер.

В. М. Шукшина много читали, играли, о нем много писали, спорили, его произведения возносили и ниспровергали, о них отзывались восторженно и критически. И не могли оторваться от него, от его творчества.

На мой взгляд, Шукшин – один из самых лучших не только современных писателей, но русских писателей вообще.

Впервые я встретился с Василием Макаровичем на съемках фильма «Простая история». Проходили они в деревне под Москвой. Мы жили в здании школы, в огромном классе. Наши кровати стояли у противоположных стен.

Мы с ним практически не виделись: он работал – я был свободен, я работал – он был свободен. Я, когда удавалось, ходил на лыжах. Он не отдыхал, он все время писал, нещадно куря. Он неразговорчивый человек, я тоже не болтливый – перекинулись мы с ним, быть может, парой фраз. Так и расстались.

В тот раз отношения не завязались. Духовные узы соединили нас потом, когда я познакомился с его творчеством.

То было как озарение! Читая Шукшина, я находил для себя и правду, и помощь, и друга, и ответы на мучившие меня вопросы. Я испытал небывалую радость от встречи с этим самобытным, глубинно народным талантом. Шукшин дарил мне возможность через произведения выразить свои размышления о жизни, о людях, о творчестве, об истории, о народе, о вождях. Шукшин стал мне жизненно необходим.

Я загорелся идеей поставить на сцене его пьесу-сказку «До третьих петухов».

Пьеса эта запала мне в душу тем, что при всей ее балаганности, лубочной наивности и простодушии она куда как метко и остро сатирически отражала нашу жизнь. Все это чертячье безумие, которое в ней творилось, с невыдуманной бабой Ягой и ее сумасшедшей дочерью, сорвавшейся с цепи, с вполне реальными существами человечьего рода в обличье чертей, – было вовсе не сказкой, не развлечением, а нашим сегодняшним днем.

Получив разрешение от Шукшина на постановку пьесы и начав работу над ней, я договорился о встрече с ним.

Это было в самый разгар славы Шукшина. После выхода на экраны «Калины красной» его буквально рвали на части. То был пик его признания, его звездный час. Он был всем интересен, нужен. Он имел возможность что-то сказать, что-то защищать, за что-то бороться. Он увереннее смотрел в завтрашний день: наконец-то сбудется его мечта – он приступит к съемкам фильма о Степане Разине…

Шукшин приехал в Москву буквально на несколько дней: он снимался в фильме С. Бондарчука «Они сражались за Родину», играл, как оказалось, свою последнюю роль – Лопахина. К слову, он очень похож на этого героя человека, изглоданного жизнью, но сопротивляющегося обстоятельствам со скрытой до поры до времени силой сжатой пружины. Я ощутил в нем эту пружину.

Мы поговорили о «Петухах», я рассказал, как я мыслю себе эту постановку, оставил ему кое-какие заготовки с просьбой высказать по ним свое мнение. Он пообещал, когда закончит, дать мне почитать сценарий «Я пришел дать вам волю». Мы распрощались.

Это была последняя моя встреча с Василием Макаровичем.

…Обдумывая форму спектакля «До третьих петухов», я после нескольких прикидок остановился на ярмарочном балагане.

Скоморохи, деды-раешники, Петрушки несли большой заряд жизнеотражения. Прикинувшись мужичками-простачками, они зло высмеивали царя и господ – под каламбуры, непритязательные стишки, озорное зубоскальство, шутки, побасенки. В наивно-мудром образе скомороха народ воплотил сам себя, театральное представление всегда кончалось его победой над царями-господами, чертом и даже самой смертью. Балаган сочетал в себе элементы фарса и трагедии, чем тоже для меня был привлекателен.

Г. А. Товстоногов поставил в БДТ спектакль по «Энергичным людям» Шукшина. Евгений Лебедев, актер, которым я не устаю восхищаться, играл там жулика. Незабываема сцена, когда жулик этот просыпается после чудовищного запоя и ничего не может понять: где он, что происходит. Это была виртуозная актерская работа, роль скоморошьего, клоунского, балаганного плана. Товстоногов придал этой глубоко реалистической вещи фантасмагоричность. Передо мной стояла задача придать фантасмагорической пьесе реалистическое звучание.

Спектакль начинал скоморох-зазывала разными шутками-прибаутками: «А вот и я пришел вас позабавить, с праздником позравить! Здорово, ребятишки! Здорово парнишки! Бонжур, славные девчушки, быстроглазые вострушки! Бонжур и вам, нарумяненные старушки! Держите ушки на макушке! Ну, друзья, нечего крутить на карусели, заходите посмотреть, как пляшут мамзели! А мне бросайте в шапку медяки, да не копейки, а пятаки!»

Через этот бесшабашный, задорный пролог я переходил к народной драме.

Работая над пьесой, я, как то иногда делаю, вел записи, для себя, чтобы не упустить то, что считал главным. Я определил характер некоторых сцен. Например, в сцене столкновения монастыря с чертями я отметил не святость, а скотство всех этих обитателей монастыря, с их вседозволенностью, которая выводит их за грань духовного, человеческого. Сатанинское празднует над ними победу.

Но пьеса не поддавалась, и где-то в середине работы я понял, что не одолею «сопротивление материала». То ли потому, что она была больше читабельная, чем игральная, то есть больше проза, чем драматургия. То ли потому, что я перегрузил эту в общем-то прозрачную пьесу, в которой сказки было больше, чем сатиры, публицистикой, но получилось не страшно и не смешно, беззубо и не обжигающе.

Меня постигла неудача. Я жалею и не жалею об этом. Жалею, потому что хорошая вещь оказалась «не по зубам». Не жалею, тому что познал еще одну грань таланта Василия Шукшина, окунулся в чудесный мир народно-поэтического творчества.

Я жалею, что эта пьеса, «До третьих петухов», так и не была поставлена. Делал попытку друг Шукшина Георгий Бурков. Уж насколько он был близок к Шукшину, понимал его, сам был очень своеобразным актером, на грани правды и чертовщины, балаганщины, скоморох по сути, а не актер, ему бы, как говорится, и карты в руки. А он походил, походил вокруг – и отступился. Видимо, тоже не сумел сбалансировать легкость и нагруженность, балаган и драму.

Шукшинская тема в моих поисках, актерских, режиссерских, была и остается одной из главных.

В. М. Шукшин – человек здоровых народных корней. Он родился таким, родился с ощущением понимания, что такое русский мужик, его натура. Он даже Степана Разина хотел сыграть не как выдающегося народного героя, а как простого русского мужика, который в силу своего независимого характера, таланта бунтаря поднял крестьян на борьбу за волю, а что с этой волей делать – он не знает. В этом трагедия русских людей, которые стремятся к чему-то, добиваются – и вдруг останавливаются в полном недоумении: а что дальше делать? И находятся такие, которые говорят: «Я знаю, что делать!», берут запыхавшуюся лошадь под уздцы и ведут черт-те куда.

Когда Шукшин уже умер, мне довелось сниматься в фильме по его сценарию «Позови меня в даль светлую». Это добрая, человечная, смешная и грустная картина. Хорошая Русь в ней показана, поистине со светлой далью.

Я играл Николая, брата главной героини Груши (в ее роли снималась Л. Федосеева-Шукшина), дядю мальчишки Витьки. Я этих дядей навидался на своем веку довольно много, и мне не составляло труда создать этот образ на экране. Бухгалтер, на сто двадцать рублей тянет семью, заботится о сестре и племяннике…

С поразительным знанием деревенской жизни написал Шукшин этот сценарий. Фильм негромкий, но добротный и правдивый.

Характер, который я играл, доставлял мне огромное удовольствие, потому что я, как актер, не могу обходиться без какой-то житейской «оснастки». Мне обязательно нужна характерность, я теряюсь перед камерой и перед залом, не ощущая под собой этого фундамента. Без него я не могу придумать какие-то свои штучки-дрючки, «ухваточки», подробности, без которых нет живого человека на экране или на сцене. Может, кто и обходится без всего этого, но я не могу. В этой роли я, к примеру, не раз произношу: «А, язви тебя в душу!» У меня тетя так ругалась. А дядька у меня был – я его не помню, знаю по рассказам мамы – так у него такая присказка была, проговаривал он ее быстро: «Главна штука, главна вешш в том…» Это я тоже использовал в одном фильме.

И вот этот мужик, которого я играл, в общем-то нормальный, по чьим-то меркам, может, и недалекий, обнаруживает тонкость и проницательность в понимании каких-то вещей поразительную.

Дочка учит отрывок из гоголевских «Мертвых душ» о «птице-тройке» (кто из нас не учил!), и он, слушая ее, вдруг задумывается, с кем это птица-тройка так несется. Кто седок-то? Чичиков? Это что ж получается: Русь несется неизвестно куда с этим отъявленным мошенником? Значит, это перед ним расступаются другие народы и государства? Ему дают дорогу?

В самом деле, если мыслить конкретно, как привык мой герой, бухгалтер, мужик, который ничего просто так не принимает на веру, – так оно и есть. Но никому на свете до него эта простая мысль в голову не пришла.

Совсем не простые у Шукшина эти обыкновенные мужики, которых миллионы по всей России!

Кирзовые сапоги, ватник, замусоленная кепчонка-шапчонка на голове, вечное курево, поддатость. Питие – трагедия русского народа. Мы отмахиваемся: пьяный мужик! Но мы не знаем, не хотим знать, о чем думает он трезвый, какие чудеса рождаются в его голове. А Шукшину как раз это интересно – в каждом найти особинку, «чудинку». Ведь это тот же талант по-своему смотреть на мир, видеть удивительное и неожиданное в привычном. Кому-то вот Чичиков в башку влетит, кому-то еще какая холера.

Мне нравилось все, что писал Шукшин, знакомство с его «чудиками» приносило большую радость. Они навели меня на мысль сделать концертную программу по произведениям Шукшина.

Я не ахти какой чтец, не Дмитрий Николаевич Журавлев, но с этой программой я успешно выступал во многих залах, перед разными аудиториями: и в Библиотеке им. Ленина, и в Доме художников, и в клубах. Всюду залы были полны.

Я читал его рассказы, такие немудрящие, об обыкновенных людях; что-то мне, может, и удалось, но в чем-то я оказался безоружным перед их простотой и сложностью. Каждый раз я вновь и вновь вглядывался в них, открывал что-то новое, но разгадать тайну их магнетизма так и не смог.

Вот живет столяр, в общем-то несчастный человек, в вечных заботах о хлебе насущном, о семье, но лелеет он заветную мечту, не о благоденствии земном, не о богатстве, – он мечтает купить микроскоп. И покупает. Зачем он ему? А вот что-то его беспокоит, какая-то мысль, желание докопаться до чего-то, ему интересно узнать, отчего бывают болезни, что это за штука такая – микробы… Это рассказ Шукшина «Микроскоп».

Я вспомнил чудиков Шукшина, когда прочел недавно о том, как в какой-то деревне под Курганом два мужика пятнадцать лет строили и все-таки построили самолет из дерева. Это не литература – это жизнь. Мало того, что они вырубили из дерева самолет, вплоть до такой сложной детали, как пропеллер, железным был только мотор от мотоцикла, который тянул этот самолет, – он у них полетел! Мужики эти, без специального образования, окончившие сельскую школу и работавшие в деревне, построили самолет. Они летают на этом самолете – не чудо ли? Правда, им категорически запрещают полеты, заботясь о жизни новоявленных Икаров. Они и в самом деле уже падали с неба, что-то там ломали себе. Но это их не останавливает. Как тут не восхититься!

В рассказе «Миль пардон, мадам!» Бронька Пупков на полном серьезе рассказывает, как он сам лично стрелял в Гитлера. Суперфантастическая история, поведанная с неподдельными слезами (он промахнулся!) и с такими подробностями, что не поверить в нее было как-то совестно. Самозванец, но подобных ему по России всегда было пруд пруди.

Почему их у нас так много? Да потому, что наш народ поэтичный. Он любит всякие сказки, загадочные истории, любит сочинять байки, небылицы. В них он проживает часть своей жизни. Побасенки, побасенки, говорил Гоголь; мир задремал бы без этих побасенок!..

И шукшинский «Раскас» – тоже о сочинителе…

Конечно, многие мужики пьют и ничего, кроме этого, не делают. Но Шукшин искал в русском мужике вот это: самолеты, придумки, изобретательность, философскую жилку, стремление докопаться до корня обычных явлений. Его увлекала суть народного характера.

Пересказывать шукшинские рассказы дело неблагодарное. В них важен человеческий характер, язык, незримое присутствие автора. В них нет сюжета. Шукшин вообще считал, что сюжет не нужен, так как он непременно несет в себе мораль. Поучение в искусстве он отвергал.

…Я выступал с концертом, играл в театре, снимался в кино, но мне не давала покоя, как я ни приглушал ее, ни отгонял от себя, мысль поставить спектакль о Степане Разине, по роману-сценарию Шукшина «Я пришел дать вам волю». Я перечитывал роман с замиранием сердца, прикидывая, что бы я взял из него, в какой последовательности построил действие. У меня в голове будто мотор работал. Мысль о спектакле набирала и набирала обороты…

Наконец я перешел Рубикон.

Еще до поездки в Астрахань на выбор натуры для своего фильма «Я пришел дать вам волю» Шукшин пригласил меня на пробу. Я приехал к нему на студию.

Он ходил по кабинету, в черной рубашке, взволнованный и возбужденный, и тут же стал рассказывать мне о своем замысле. Я пробовался на роль Фрола Минаева, человека, который находился со Степаном Разиным в вечном споре, так что Василий Макарович как бы и меня убеждал в чем-то.

Я представляю себе, говорил он, бескрайнюю степь. Полную, огромную, как солнце, луну, серебристо-белесый мир, и по степи скачут на лошадях два озверевших человека. Это Фролка уходит от Степана, потому что тот в ярости лютый бывает и вполне может убить… И вот эта половецкая степь, эти половецкие полудикари как бы задавали тон не только этой сцене, а всему фильму. Я только спросил его, не боится ли он надорваться: замысел грандиозный, а он и режиссер, и в главной роли.

– А-а, я все на это поставил, должен справиться! – ответил он.

Он действительно поставил на этот фильм все, вплоть до собственной жизни: он работал над сценарием ночами, много курил, пил кофе – и сердце не выдержало такого напряжения.

…Я понимал всю сложность задачи, стоящей передо мной. Шукшина мучила вековая загадка русской воли, несущей в себе зерно трагедии. Он задавался мучительным вопросом: что же такое творится с русским мужиком? Не с точки зрения истории, а с точки зрения сути, философии, основы характера русского мужика, которые определяют его самоощущение, мировосприятие. Для него Разин не был таким уж легендарным героем, как это могло показаться: это был простой, талантливый, умный мужик, может быть, более свободолюбивый, чем его собратья, но вовсе не сказочно приукрашенный, каким он воспевался в народных песнях.

О Степане Разине написано великое множество песен, столько, пожалуй, не написано ни о ком. Почему столь популярна в народе была эта фигура, весьма противоречивая, я бы назвал ее фигурой мрачного российского средневековья. Думаю, Шукшин тоже искал ответ на этот вопрос.

Мужик был рабочим скотом, товаром, его можно было продать, убить, хозяин за это никакой ответственности не нес. Нищета, унижения были спутниками всей его жизни…

Когда я был в Индии, в Дели, везли нас как-то поздно вечером в отель, и на разделительном газоне я увидел лежащих буквально впритирку один к одному индусов. Мы ехали минут десять по этой широкой освещенной улице, а газон все не кончался. У этих людей, кроме набедренной повязки и подобия рубахи, ничего не было. Они работают день ради горстки риса, работают как каторжники (я видел, как они, поднявшись с тяжелой ношей по строительной утлой лестнице, цементом заливали стены домов), а потом спят, чтобы утром начать все сначала. Живут эти несчастные не больше тридцати лет, так рано они изнашиваются. Никогда не забуду, как подошла ко мне за подаянием девочка лет тринадцати, и такая мольба была в ее огромных черных глазах!

Что-то подобное этому было на Руси. И тут появляется Степан Разин, с награбленными в Персии богатствами, победитель, которого, как известно, не судят, и ведет он вольную жизнь и задумывает дать волю и русскому мужику. Ну, российский мужик, известно, готов снять с себя и отдать последнюю рубаху, но может из-за бутылки водки и человека убить. А если речь идет о справедливости…

Степан Разин начал с жестокости. «Нет, не тем я, люди, грешен, что бояр на башнях вешал. Грешен я в глазах твоих тем, что мало вешал их». Он зверствовал так же, как его враги зверствовали по отношению к нему и восставшим мужикам.

Восстание было потоплено в крови. Если Разин вешал бояр на башнях, те вешали мужиков на баржах и пускали эти баржи по Волге, для устрашения всех остальных. Эта кровавая бойня ничего не принесла народу, но Степан Разин остался в его глазах героем, борцом за справедливость.

Историк Костомаров характеризует Разина как человека без малейшего чувства сострадания или жалости. Это не так. Разин отразил в себе характер своего времени, страшного и жестокого. В то же время его свободолюбие, удаль, самоотверженность сделали его самым поэтическим лицом в русской истории, как сказал о том Пушкин.

Мне, чтобы сыграть Разина, надо было понять как можно глубже замысел Шукшина, его трактовку этой противоречивой фигуры. Шукшин всегда пытался постичь душу искаженную, в злом понять правого, выйти к нравственно чистой истине. У него не было и тени умиления и заискивания перед своими героями. Он вообще не заискивал ни перед людьми, ни перед временем, и был понят людьми и нужен времени.

Я как актер решил идти от своего эмоционального ощущения этого образа и исторического времени, выпавшего на долю Степана Разина. Простой мужик, грешный, путаный, опаленный болью и состраданием к людям, он кинулся сломя голову защищать их и наводить порядок на земле русской. А как делать это, он толком не знал – и заметался в противоречиях, тупиках, ошибках. Несчастный, темный в общем-то человек. Трагично столкновение в его душе двух противоположных стихий – жестокости и жалости…

Мука мученическая играть такого Разина. И счастье редкое. Ибо это Русь, это жизнь, пусть страшная, но жизнь, а не историческая схема, сконструированная и приспособленная к требованиям времени.

Когда ты работаешь над ролью, даже когда ты только на подходе к ней, ты ни о чем другом уже думать не можешь. Ты погружаешься в этот образ, разговариваешь, соглашаешься, споришь с ним. Он постоянно с тобой, даже когда ты спишь. И неважно, дается он тебе или нет, – ты еще не знаешь этого, тебя тревожит сам характер, тема, возможность что-то очень важное для себя, не только как актера, понять и решить.

Вот так я заболел Степаном Разиным.

Сценарий написали втроем: драматург Александр Ремез, сорежиссер по спектаклю Гарий Черняховский и я.

Инсценировки, хочу попутно заметить, дело чрезвычайно сложное. В редких случаях удается перенести глубину идей, размах мысли и чувства из прозаического произведения в драму. Идет усекновение, прилаживание к сценическим условиям – все это болезненно для литературы. Мы понимали, что жизнеподобным спектакль сделать нельзя: невозможно изобразить битву или воссоздать на сцене ту самую степь, о которой так вдохновенно говорил Шукшин, и многое другое.

И тогда возникла идея решить историческую народную тему через скоморохов, которые всегда были певцами народа, голосом времени, оппозицией власти, говоря современным языком. Скоморохи стали своеобразным стержнем сюжета: то, что мы сыграли, или то, что произошло «за кадром», они «растолковывали» в своих песнях.

Музыку к спектаклю написал Валерий Гаврилин, на мой взгляд, самый талантливый из наших современных композиторов. К великой скорби, он рано ушел от нас. Музыка, то раздольная, то ритмичная, народная по своему звучанию, будоражила чувства, настраивала на нужный лад: у каждого скомороха была своя музыкальная тема. Музыка была сильной стороной спектакля.

Основной упор был сделан, конечно, на главного героя – Степана Разина. Мы постарались максимально приблизиться к шукшинской трактовке этого образа. Разин идет к добру через страдание, в котором испытывается, изламывается его душа. Дорога его к правде трудна, он взвалил на себя тяжкую ношу. Он призывает, молит, угрожает, творит расправу над врагами и с ужасом видит, что те, ради кого он поднял восстание, отходят от борьбы, предают его. К своему страшному концу он приходит один…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю