Текст книги "Маисовые люди"

Автор книги: Мигель Анхель Астуриас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Кум! – Больше он выдержать не мог. – Кум, дорогой, куплю я у тебя водки!

Ведь у него было шесть монет – осталось после всех их затрат.

– Что ж, заплатишь – продам.

– Я вперед заплачу, чтобы ты мне поверил.

– Верить я верю и так, ты меня не обижай, мы с тобой компаньоны. А даром налить не могу, это против уговора.

Револорио остановился, сдвинув брови, черневшие на светлом лице. Говорил он хрипло, будто удавленник, – бутыль была очень тяжелая.

Он остановился, поставил бутыль, для чего пришлось лечь на землю, снял ее с плеча при помощи кума, который ради водки сдвинул бы гору, отряхнул пыльные руки и налил ровно на шесть песо в тыковку с черным дном.

Гойо Йик, Двуутробец, заплатил ему сколько следует, выпил в три глотка и с удовольствием причмокнул: так птица, напившись вволю, открывает и закрывает клюв. Потом он взял бутыль. Кум Паскуаль свое отработал, пришла его очередь.

Идти стало трудно и дышать труднее, теперь он весил больше, песок под подошвами громко скрипел Позади плелся усталый Паскуаль Револорио. Вдруг он приналег, словно ему что-то срочно понадобилось. Он сильно побледнел, но на светлой коже это не так видно.

– Кум… – проговорил он, приложив руку к сердцу, – худо мне, дохнуть не могу…

– Выпить надо…

– Помираю…

– А ты выпей!

– Постукай меня по спине и налей немножко…

Гойо Йик, Двуутробец, постукал его по спине.

– И налей… – молил Револорио.

– Чем заплатишь?

– У меня шесть монет имеется'.

Револорио взял тыковку с водкой, Гойо – шесть монет.

– Это дело другое, а даром не дал бы, хоть ты тут помри. Водка была как сахар, хотя и не сладкая, и пахло от нее, собственно, не шоколадом, а розой и шипами.

Наступил полдень. Гойо Йик все тащил свое бесценное сокровище, куму было плохо с сердцем. Навстречу им протопали Двадцать мулов, груженных бочонками вина, мешками кукурузной муки и металлическими изделиями. Кумовья прижались к скале. Мулы бежали рысью, вздымая пыль, погонщики шли за ними, а владельцы грузов ехали верхом с бичами в руке

– Хватит, кум, – сказал Револорио, стряхивая землю с лица, моргая и плюясь, – теперь я понесу, ты дольше нес, чем положено.

Гойо Йик два часа без малого отработал, как последний мул, поскольку у кума плохо с сердцем, и теперь, отделившись от скалы, дальше не пошел

– Если тебе не плохо, если не тяжело…

Двуутробец не вполне верил в кумову болезнь. Наверное, притворился, чтобы выпить. Чего-то у него сердце не болело, когда туда шли!

– Уговор дороже денег, моя очередь.

Кум Револорио взял бутыль, смеясь и неуклюже размахивая короткими руками.

– Ладно, только худо станет – скажи, и постой немного, я выпью.

– За деньги?

– А то как? Вот тебе шесть песо. Все по-честному, кум, иначе разоримся.

Револорио получил плату и налил с верхом тыквенную чашку. Водка зазолотилась на солнце. Двуутробец выпил ее одним духом.

Сверху посыпались листья – наверное, орлы или ястребы дрались на какой-нибудь ветке. Во всяком случае, в знойной и ленивой тишине сердито хлопали крылья, а с веток сыпались листья и цветы. Гойо Йик подобрал несколько желтых цветочков, чтобы украсить бесценное сокровище, которое теперь нес кум Паскуаль.

– Выпил бы ты, кум, а что так украшать, – сказал, останавливаясь, Револорио и засмеялся. Щеки у него пылали от солнца – шляпа в полдень не помогает, не дает тени.

– Не могу, кум, денег нету.

–,Хочешь, шесть монет одолжу?

– Спасибо тебе. Начнем торговать – сочтемся. Покладистый ты человек! Не иначе, выручим много…

Револорио дал деньги Двуутробцу и налил ему водки в тыковку с черным дном. Казалось, что водка льется в голый, широко открытый глаз. Двуутробец попробовал – чистый шоколад! – и заплатил куму шесть песо.

– Значит я тебе должен, кум, и болен ты к тому же. Давай-ка я бутыль понесу, идти еще долго.

Они пошли быстрее. Гойо Йик нес бутыль на спине, Револорио ему помогал, как Симон Киринеянин.

– Если не трудно, кум, постой и продай мне водочки. К сердцу чего-то подступает, то оно бьется, то нет.

– Как не продать, обоим нам выгодно: тебе полегче станет, мне – деньги… Вот если бы мы даром пили, было бы нехорошо.

Водка забулькала, кумовья жадно глядели на нее. Двуутробец получил шесть монет, спрятал их и вскинул бутыль на спину.

– Пойдет у нас дело, – говорил он на ходу, – а чего ему не пойти? Хорошо, что мы с тобою, хоть ты и больной, оплачиваем издержки. Когда тебе худо стало, я тебя угостил, вот тебе и издержка. Но я, заметь, не от жалости тебя угощал, а по уговору. Так во г– придет у нас дело, и отправимся мы к такому доктору – Чигуичону Кулебро – он мне вылечил глаза и тебе сердце вылечит. Если, конечно, до того не помрешь.

– Лечили меня. Они говорят, да я и сам чувствую – у меня кровь проспиртованная.

– Ух ты! А чего это?

– Если кто много пил, водка в крови бродит, а попадет она в сердце – и "конец. Не выносит сердце водки.

– Как-нибудь да лечат эту хворь…

– Еще глоточек…

– Ты что го-во-ришь?…

– Пей, говорю, полезно тебе… и денежки плати.

– Вот тебе шесть монет.

Гойо Йик взял деньги и налил полную тыкву. Не водка, а прямо какао!

– Скоро придем, – сообщил Револорио. – Вот с этой вершины видно будет. Тут уже рядом семья Суаснавар, черт их дери, клад закопала. В старину они жили, еще при короле. Золота бочонки, камни всякие… Пока что никто не нашел. Не так давно были тут какие-то люди, белые-белые, прямо великаны, и черные, тоже не маленькие, копали, рыли, динамитом рвали. Весь верх от горы отлетел, во-он там… А клада нет как нет.

– Что поделаешь…

– А перемерли они от того, от чего и мы помрем. Нашли они клад у самогонщиков, там и застряли. Сперва, как пришли, белые отдельно ели, а негры им прислуживали. А потом, когда стали пить, белые служили неграм, и все со всеми обнимались. Водка, кум, штука вредная, но и польза от нее: нет ни дурных, ни хороших, ни бедных, ни богатых. Перед водкой все равны, все люди.

– С тебя, кум, еще шесть монет…

– Верно, да деньги у меня вышли. В долг попрошу – скоро разорюсь, а без денег не нальешь, кум?

– Чего там, кум! Ты мне под честное слово одолжил, и я тебе одолжу. Вот тебе шесть монет, из выручки вычту.

Тыква наполнилась снова, и Паскуаль выпил. Потом он заплатил шесть монет, которые ему одолжил Двуутробец.

– Деньги у меня есть, могу и выпить, – сказал Гойо Йик, расхохотавшись, – так смачно пил его кум.

– Ясное дело, – отвечал Паскуаль, пытаясь засучить рукава. – Дай бутыль, я налью, ты заплатишь.

Так они и сделали.

Паскуаль налил, Двуутробец выпил глоточками. Не дрянь какая-нибудь – тонкий напиток.

– Ах ты, господи, что за красота! – говорил он, смакуя Дивную жидкость, прошедшую глиняные сосуды и почему-то запахшую шоколадом, не дрянь какую-нибудь, тонкий напиток, но и крепкий. – Хочешь выпить, кум, давай бутыль, я тебе в тыковку налью, а ты заплатишь. Все по-честному. Я наливаю, ты плати.

– Хорошо придумал, кум! Люблю, когда честно!

Гойо Йик осторожно взял бутыль, жалея, что у него только Две руки, и налил Паскуалю. Двумя руками трудно держать бутыль на весу. Пустела она очень быстро.

Паскуаль Револорио припал к тыкве, выпятив губу и выкатив глаза, словно конь. Трудно не пролить ни капли, но он не пролил.

– Хочешь выпить, плати! – говорил ему Гойо Йик. – Кумовство кумовством, а дело делом.

Паскуаль чихнул, закашлялся, заморгал и захлопал в ладоши. Г ~~ Из-за тебя, кум, чуть я не захлебнулся! Водка в легкие попала. Вот тебе шесть монет, если ты такой вредный. А вообще, люблю деловых людей, никого они не пожалеют!

– Не вредность это, надо так, а то разоримся. Одни бездельники даром пьют. Водка пропадет – ее из брюха не выудишь, – и друга потеряешь или врага наживешь. Выпьют, а потом говорят: веди меня в тюрьму! А что с нее, с тюрьмы? Хорошо пьешь, смачно. Что-то и меня подмывает…

– Дай бутылочку, продам.

Они обменялись – Двуутробец взял тыкву, Револорио бутыль, которую приходилось наклонять все сильнее.

– Налей, кум! Сейчас тебе заплачу.

– Сам видишь, кум, я тебе доверяю: налью, а потом уж плату беру… А может, просто я очень живой. Бабушка моя говорила: «Живи, как живется, и жив будешь». Не заплатишь – и ладно, вычту из нашей выручки, тысяча двести будет, не меньше, оно и сойдется.

Двуутробец выпил. Лицо у него горело, глаза сверкали, волосы встали дыбом, но внутри, когда он пил, захолодело, даже ноги пробрало, все такие же распухшие, как в те дни, когда он, слепой, милостыню просил под деревом у себя в Писигуилито. Выпил Двуутробец, почувствовал, что свалился на груду шерсти, отсчитал шесть монет и стал осторожно вырывать у кума бутыль.

– Дай-ка мне, кум, нашу бутылочку… нашу красоточку… я тебе налью!

– Ты уж побольше, по-солдатски!

– По-генеральски, да хоть бы и по-мертвецки, все водка! А деньги возьму, да.

– Я тебе плачу, кум, а ты мне налей.

– На шесть монет водки моему куму! Водка запенилась в тыкве.

– Пенится, потому что хорошая.

– Так и вижу, кум, торгуем мы в ихнем селении, чашку – одному, чашку – другому. Оно выгодней, чем бутылками. И главное – за наличные, как мы тут с тобой!..

– Монета к монете! Ну, кум, сейчас ты богатый, выпей последнюю и пойдем…

– Нет, пред-предпоследнюю, я еще жив…

– Ладно, перед-предпоследнюю…

– А ты мне дай на шесть монет и еще на четыре…

– Четыре?…

– Это в долг…

– Подаришь – потеряешь, одолжишь – людей насмешишь…

– Значит, на шесть. Только не скупись и на землю не лей, земля тоже пьющая, да не допьяна, а напьется – трясется. Красивое имя у тебя: Паскуаль. Веселое, как Пасха. На Пасху, наверное, родился, потому и назвали.

Теперь бутыль приходилось переворачивать донышком вверх, Револорио плохо видел, куда льет, а Гойо никак не мог толком подставить свою тыкву под горлышко и водил ею туда-сюда.

– Н-не туда! – восклицал он смеясь и пуская пузыри. – Про-мах-нулся!

Он сплюнул и отер всей ладонью рот, чуть губы не оторвал, чуть не оторвал и губы, и зубы, и щеки. До самых ушей отер.

– Только бы земля не тряслась, – ворчал Револорио. – Подставь-ка поровнее…

– А ты прямо в рот лей. Куда льешь, кум, тыква моя не на земле… Ты что, нарочно? Обидеть хочешь?… Ме-ня… ня… ме…

– Ну вот, кум! Попал.

Водка темным водопадом хлынула в тыкву и расплескалась.

– Кровь проливаешь, кум, чистую прибыль губишь!

– Что нам прибыль, что убыль! Пальцы обсоси. Рука у меня дрожит чего-то.

Револорио с трудом поставил бутыль, а Двуутробец обсосал пальцы, подлизал все вокруг и протянул гыкву снова.

– Перевернем бутылочку, кум?

– Пере-вере-нем…

– Как ты велишь…

– Сперва я тебе дам шесть монет. – сказал Револорио. – На, бери, а то не поверишь.

– Всем верить – но миру пойдешь.

– Бабушка моя Паскуала всегда говорила: «Живи, как живется, и жив будешь».

– Какие у вас имена пасхальные, веселые…

– Матушку окрестили в честь Марии Скорбящей!

– Зерно, она же мать. За матушку твою, я угощаю, вот тебе деньги!

– И я за нее хочу угостить, бери шесть монеток. Заметно полегчавшая бутыль переходила из рук в руки, равно как и шесть монет. Счет вели точно.

– Я выпью, деньги даю…

– Вот тебе… раз, два, три… шесть.

– Теперь я… пять… шесть.

– Я заплатил, а ты не налил…

– Значит, шесть тебе и шесть мне…

Кумовья глядели друг на друга и не верили своим глазам. Кум Двуутробец не верил, что перед ним кум Паскуаль, а Паскуаль не верил, что перед ним Двуутробец. Если бы они в это вникли, они бы разобрались, но куму Паскуалю, в сущности, было все равно. Он глядел на кума Гойо, трогал его и не мог понять, как же это он рядом, когда он далеко, еле виден, в голых песчаных горах, гДе лежит селение, еле виден в горах, среди выжженной травы, сверкавшей в лучах заката, словно раскаленный котел, только скалы белели тощими призраками, и там, за ними, за эквалиптами и гомоном, было селение Святого Креста.

Кумовья шли кто где, иногда натыкаясь друг на друга, шляпы У них сбились на затылок вроде сияния, волосы падали на лицо ветвями плакучей ивы, а губы раздвигались в бессмысленной улыбке. Кумовья собирались торговать водкой, только в бутыли немного осталось, судя и по весу и по слабому плеску, раздававшемуся за спиной у Паскуаля, когда он спотыкался.

Гойо Йик натянул шляпу на лоб, на глаза, чуть ли не на нос, чтобы вернуть слепоту, но не поэтому он вдруг перестал выписывать вензеля. В своих прежних владениях – в царстве осязания и слуха – он встретил Марию Текун. «Как живешь?» – сказала она, и он ответил: «Хорошо, а ты?…» – «Что тут бродишь?» – «Водку продаю, с одним знакомым, мы с ним покумились. Дело завел». – «Много выручишь?» – «Да, – признался он, – кое-что будет…»

Паскуаль дернул его за полу (он упал лицом вверх) и подошел к нему, звеня бутылью, чтобы снять с него шляпу.

– С ума сошел, кум, чего с женой говоришь?

– Не трогай меня, кум, я ее вижу, а еще про детей не спросил!

– Нехорошо с живыми говорить, когда их нету, они тогда тощают и кости у них куда-то растворяются…

– Да тут она, при мне! Ладно, спугнул ты мой сон, дай еще лекарства. Вот, я все ясно вижу: тут – ты, а тут – я, и хочется мне выпить.

– Не пугал я твоего сна, кум, ты не спал, просто говорил, как во сне. Допился…

Револорио упал ничком, бутыль покатилась. Двуутрубец скреб землю не в силах встать.

– Черт те что, – жаловался Гойо Йик, – как же мы будем дело делать? Как будем дело… дело… тьфу… Мы бы разбогатели, верно, кум? А у нас… водки нет… нету водки… зато выручка при нас, мы же за деньги продавали… Выну – сосчитаю. Все по шесть монет да по шесть монет, это много будет… У нас с тобой в карманах… Выну – сосчитаю, сосчитаемся, ты мне мое отдай, мы ком-пань-оны… Дело у нас шло неплохо, дело… шло… это… тьфу… хуже нет, когда худо… хуже худого нет… которое хуже, то и хуже… хуже худшего… а хуже всего, что мы с тобой всю бутыль выпили… выпили… дело загубили…

Револорио храпел.

– Где-де-де… водка, кум? – вопрошал Двуутробец. – Пили мы, платили, значит, при-быль при… нас… Кроме того, что мы вложили… монеток, поди, двести… За-ра-бо-тали мы… на чем?… на гнусном зелье… Монеток… триста… четы-ре-ста… пятьсот… шестьсот без тех во-сьмидесяти…

Тут явился караул из управы, чтобы забрать их за бесчинства в безлюдном месте, и позвал двух полицейских, чтобы выяснить дело с водкой.

Караул состоял из девяти индейцев в белом, с большими мачете, в поношенных широкополых шляпах и ярких – красных и синих кушаках. Когда они поднимали пьяных, темные руки и ноги торчали, как чужие, из белых штанин и рукавов; когда говорили – зубы сверкали, как лезвия мачете.

Коротышки полицейские нюхали бутыль, от нее пахло шоколадом. Кроме запаха, в ней не осталось ничего. Стражи порядка вздыхали, облизывались, потирали руками брюхо, но поживиться не могли.

Двуутробец, кажется, благодарил за услуги – какие счеты, люди свои!.. – только нельзя ли полегче… голова у него упала вниз… закинулась назад… склонилась вправо… влево… моталась туда-сюда, то метя волосами по груди, то с хрустом ломая шею. Уши у него были в крови, жилы на лбу вздулись.

Индейцы волокли его за руки, он бороздил ногами землю, а кума, бутыль и две шляпы они несли, и шляпы казались белыми тенями их черных голов.

Перед судом кумовья предстали на следующий день, запуганные, в кандалах, под стражей. В тюрьме все плохо, но хуже всего в тюрьме похмелье. Дрожа и запинаясь, слушали они вопросы того, кто в тот день выполнял обязанности судьи, и понимали не сразу, отвечали невпопад, с трудом соединяли слова в предложения. Бумажку свою они где-то обронили. Они столько раз вынимали деньги из карманов, что она выпала, и все. Вот чертова бумажка, белая такая, ровненькая!.. А сила в ней была, и печатей много – торгового и питейного ведомств – и подписей. Курили тут сигареты, и бумага уходила дымом, как ушла их бумажка. Без нее – контрабандисты, с ней – честные люди. С ней – ты свободен, без нее – сиди в тюрьме за преступление, которое пострашней убийства. Убийцу выпускают под залог, а контрабандиста не выпустят, и еще надо уплатить в казну, сколько не заплатили налога, только в несколько раз больше.

В тюрьме плохо все, одно другого хуже. Живот болит хуже некуда, нищета – еще хуже, тоска – еще, хуже ее нет. Тюремщики и судьи какие-то ненормальные. Выполняют разные правила, неприменимые к жизни, и сходят с ума – во всяком случае, так их видят те, кто не попал в нелепый круг закона.

Дело выяснялось туго. Те, кто продал им чертово зелье, дали показания, но слова их были недостаточно ясными. Так судья и сказал: «Недостаточно ясны». Кумовья не удивились. Их оглушал шум воды, они одурели от голода, с утра они выпили только по чашке чилате. А как тут будешь ясным, молча думали они, когда поняли странную фразу, если двадцать бутылок желтой, пахнущей шоколадом жидкости им продавали спросонья, кутаясь в одеяло, словно только что родившие женщины!

Поскольку преступники вылакали все до капли и бутыль была пуста, не удалось установить, тайком ли гнали эту водку или по Разрешению, а это отягчало вину. Когда же они начинали объяснять, что продавали за наличные, путалось решительно все, так как у них, сколько ни считай, было всего шесть песо, а должно было накопиться не меньше тысячи. Если в бутыли у них Двадцать бутылок, а в бутылке – десять обычных чашек, а чашка шла по шести песо, у них сейчас должно быть тысяча двести. Деньги исчезли, и тщетно шарили преступники по карманам, торопливо выворачивали ил, надеясь, что бумажки и монеты снова окажутся там. Деньги исчезли словно по волшебству.

Для властей тут ничего странного не было. Деньги истрачены (кумовья знали, что это не так); или утеряны (кумовья подумали и согласились, чтобы с них сняли обвинение в контрабанде или в неуплате налога, если бумага найдется, во что судья не верил, как и в само ее существование); или украдены, когда их обыскивали у входа в селение (тут они заволновались); или, наконец, один из них припрятал их от другого.

В жаркие часы, когда их водили в суд, они исподтишка глядели друг на друга, изучая один другого взглядом, сперва поверхностно, потом – пытаясь проникнуть в самое нутро.

Они не доверяли друг другу, но боялись в том признаться, потому что утратили прямоту, как и все остальное. В тюрьме утрачиваешь все, и уж совсем исчезает то, что лежит у человека в самой глубине и помогает ему жить хорошо, свободно.

– Куда деньги дел, кум? – спрашивал Гойо Йик драчливо, как боевой петух.

– Нет, ты куда их дел? – спрашивал в ответ Револорио, и его густые брови сдвигались в длинную гусеницу. – У нас много пропало, ты подсчитай-ка… – И он засучивал рукава.

– Судья считал, кум.

– Много пропало, а хуже всего, что мы не можем сказать, потеряли мы их по дороге, как бутыль, где еще водка была, украли их или… да что там!..

На «или» и «да что там» фразы кончались, и ни один не смел сказать: «…ты, кум, украл, чтобы со мной не делиться».

Наконец они сказали это друг другу. Гойо Йик не выдержал и признался куму в дурных о нем мыслях, а тот покаялся, что и в нем, словно опара, всходили подозрения. Но этого и быть не могло. Продавая водку, каждый брал точную цену, и у каждого должно было накопиться полвыручки.

Значит, украли. На ярмарках толчется много воров, а это селение, кроме краж и прочих бесчинств, славилось чудесами, и грозами без дождя, и смертоубийствами. Когда ж и убивать, как не в этом месяце, помеченном Крестом Господним, когда жара сменяется дождями, без которых не взойдут посевы, небо становится серым и низким, а счеты с законом легче сводить?

Дело кумовьев заняло много страниц, где что ни строчка поминали их имена и фамилии, присоединяя к ним синонимы слова «преступный» Трудно привыкнуть, что ты преступник, и кумовья откликались не сразу, когда им говорили: «Преступник, отвечайте», «Преступник, смирно», «Преступник, можете идти». Другие преступники, урча животом и зевая, ждали под охраной, играя в поддавки черными восковыми кругляшками.

Тюрьма тут была ненадежная, и всех провинившихся на ярмарке решили отправить в замок испанских времен, расположенный на острове у восточного побережья. В этой партии оказались и кумовья, обвиненные в контрабанде и неуплате налога.

Им связали руки, к спине прикрутили белье в циновке, пончо, простыню, а на шею повесили по котелку для кофе, по тыковке с водой, по чашке и по скляночке миндальною масла. Так и вышли они из селения под охраной солдат, которых вел капитан.

Гойо Йик закрыл глаза, вернулся на мгновение в мир Марии Текун – цветка, сокрытою в плоде, женщины, сокрытой Б ею сердце. Бледный Револорио, сдвинув брови, шел за ним. Ему очень хотелось засучить рукава, но он их не засучивал Он пытался смеяться, как и подобает преступнику с пасхальным именем, чтобы начальство не подумало, что он норовит сбежать. Препоручил он себя Спасителю, надежде всех плененных, и молился Двенадцати Эммануилам. Эту молитву мало кто знает.

В тот день была суббота.