Текст книги "Сети соблазна"

Автор книги: Мэри Бэлоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 12

Джеймс Парнелл и Дункан Кэмерон стояли бок о бок на палубе «Адеоны». Оба они облокотились о поручень и смотрели через реку на Лондон. Судно должно было отчалить с отливом.

– Я доволен, что увидел его, пусть один только раз, – после долгой паузы произнес Дункан. – Но не могу сказать, что мне жаль уезжать. Я предпочитаю спокойную жизнь.

– Да, – согласился Джеймс, – я никогда особенно не любил Лондон.

– А мой отец все-таки решил провести здесь еще одну зиму, – сказал Дункан, качая головой. – Вряд ли я смог бы остаться здесь.

– Согласитесь, что у него были основательные причины для такого решения, – возразил Джеймс. – Джин почувствовала бы себя очень одинокой, простившись с вами обоими, когда она еще даже не обвенчалась.

– Как вы считаете, она будет счастлива с Кортни? – спросил его друг. – Признаюсь, я думал, что она найдет себе кого-то получше. Все-таки она самая красивая в нашей семье.

– Кортни – вполне процветающее семейство, – ответил Джеймс, – и очень трудолюбивое. Их все уважают. И кажется, они в семье очень привязаны друг к другу. Я думаю, в этом браке у Джин столько же шансов обрести счастье, как и в любом другом.

– Ладно, – проговорил Дункан. – Наверное, она сама так решила. Что же до меня, то я жду не дождусь, когда вернусь к своей жене и сыну.

Они погрузились в молчание; мысли одного обогнали его самого и улетели туда, куда он уезжал; они забежали в следующую весну, когда он снова присоединится к отряду, сядет в каноэ, оставит позади цивилизацию и доберется до маленького торгового поста, который называет своим домом, до черноволосой женщины и крепкого черноглазого парнишки, которых он оставил там больше года назад.

Джеймс же не мог думать о том, что его ждет впереди. Мысли его оставались на острове, который он покидал. Он задумчиво разглядывал лодчонки, скользящие по реке, каждая из которых направлялась по своим делам. А видел он свою мать с носовым платком, прижатым к глазам, и Алекс, бледную, улыбающуюся и крепко обнимающую его. И своего отца, удивившего его тем, что он вышел из дома, подошел к карете, когда он уже уезжал, и пожал ему руку, хотя его лицо оставалось холодным.

Отсутствие при отъезде, Мэдлин было весьма заметно, хотя она стояла у переднего окна длинной галереи. Он обнаружил это, когда поднял глаза, отчаянно желая увидеть ее в последний раз. Она не отпрянула, чтобы остаться незамеченной. Но она и не улыбнулась и никак не прореагировала на его приподнятую в знак прощания руку.

Одна из лодчонок, похоже, направлялась к «Адеоне». Джеймс наблюдал за ней без всякого интереса.

– Кажется, я его знаю, – сказал он Дункану, хмурясь и указывая на человека, закутанного в плащ, который сидел посредине приближающейся лодчонки. – Кто это?

Но ответ пришел к нему еще до того, как его друг успел посмотреть на человека, покачать головой и заявить, что этого малого он в жизни не видал. То был слуга из Эмберли-Корта.

Отец! Что-то случилось с отцом. Джеймс почувствовал, как сердце его забилось и кровь застучала в висках.

Когда слуга наконец поднялся на борт, Джеймс был уже наверху лестницы. Он вопросительно посмотрел на человека, молча протянувшего ему письмо.

– Что-нибудь стряслось, Джеймс? – спросил минутой позже Кэмерон Дункан.

– Отец, – ответил Джеймс, не сводя глаз с короткой, торопливо написанной записки в своей руке. – У него апоплексический удар.

– Бог ты мой! – воскликнул Дункан, хлопая друга по плечу. – Плохо дело, да?

– Эмберли, судя по всему, так полагает, – отозвался Джеймс. Он еще с минуту смотрел на письмо, потом скомкал его и взглянул на Дункана с видом человека, внезапно принявшего решение. – Как вы считаете, вы сможете присмотреть, чтобы все мои сундуки принесли сюда, пока я буду разговаривать с капитаном?

Дункан еще раз хлопнул его по плечу, после чего исчез внизу. Полчаса спустя Джеймс Парнелл сидел в лодчонке рядом со слугой из Эмберли, поднимая руку в прощальном приветствии своему другу, оставшемуся стоять у поручней «Адеоны».

* * *

– Алекс… – Граф взял жену за плечи и тихо сказал ей на ухо:

– Вам нужно пойти отдохнуть, дорогая.

Она сидела у постели отца, вслушиваясь в его прерывистое дыхание, всматриваясь в его полуопущенные веки и белые холодные руки, лежащие поверх одеяла. Позади нее у окна сидела мать и плакала; рядом с ней сидела вдовствующая графиня Эмберли.

– Что? – спросила Александра.

– Вам нужно пойти отдохнуть, – повторил граф. – Вы сидите здесь уже пять часов.

Она послушно поднялась; муж обнял ее за плечи одной рукой, и она позволила ему увести себя.

– Мне кажется, ему лучше, – сказала она. – Он дышит ровнее.

– Вам нужно отдохнуть, – сказал он, уводя ее в спальню. – Вы совсем не спали, Алекс.

– Разве вы заметили? – спросила она, подчиняясь нажатию его рук и садясь на край кровати, в то время как он нагнулся, чтобы снять с нее туфли. – Как вы думаете, ему лучше, Эдмунд?

– Будем надеяться, дорогая, – ответил он. – Но не нужно забывать о том, что сказал доктор Хэнсон.

– Он ошибся, – возразила Алекс, нагибая голову вперед, потому что муж принялся вытаскивать шпильки из ее волос. – Я знаю, что он ошибся, Эдмунд. Отец – сильный человек, и он поправился после предыдущего удара.

Эдмунд наклонился и поцеловал ее в губы, а потом на мгновение исчез в ее туалетной комнате, чтобы принести расческу. Затем принялся расчесывать ее волосы.

– Только пятьдесят раз, – сказал он, – а потом вы ляжете. И будете спать. Я побуду здесь, пока вы не уснете, а если не уснете через десять минут, обещаю, что будете наказаны.

– Вы позовете меня, Эдмунд, если что-нибудь… – Алекс бросила на мужа отчаянный взгляд.

– Я вас позову, – пообещал он.

– И если приедет Джеймс? – Она смотрела, как он отнес расческу обратно в туалетную; как ребенок, она ждала, чтобы он отогнул одеяло и она могла бы откинуться на подушки. – Он приедет, Эдмунд, правда же? Ваше письмо застанет его вовремя? И он приедет?

Он укрыл ее, еще раз поцеловал и прилег рядом поверх одеяла, подложив стиснутые руки себе под голову.

– Письмо могло и опоздать, – заметил он. – Корабль уже мог отчалить. Мы оба понимаем это, Алекс. А завтра все узнаем наверняка. К тому времени Питере должен вернуться. Спите, любовь моя.

Мэдлин стояла на арочном каменном мосту над рекой, опираясь о балюстраду и глядя на текущую под мост воду. Она немного отошла от дома и теперь медленно вдыхала свежий воздух.

Она только что встретила сэра Перри, направлявшегося в Эмберли-Корт. За час до того там появился пастор, поскольку Эдмунд решил позаботиться о его присутствии. А незадолго до этого приехали Анна и Уолтер, когда она и сэр Седрик уже принимали мистера Кортни и мистера Мортона.

Задача принимать посетителей, поток которых почти не прекращался, легла в основном на плечи Мэдлин и сэра Седрика. Разумеется, леди Бэкворт и Александра проводили все время, когда не спали, в комнате больного, и там же зачастую находилась мать Мэдлин. Эдмунд должен был заниматься делами имения; к тому же он пытался быть для детей одновременно и отцом, и матерью.

Мэдлин улыбнулась, глядя на воду невидящими глазами. Всего неделю назад она спрашивала себя, что будет делать в дни между отъездом Джеймса из Эмберли и отходом его корабля, как ей удастся не дать воли своим мыслям и чувствам. Ни один из ее старательно составленных планов на первые пять дней не осуществился.

И что будет теперь, если он вернется? Что, если письмо Эдмунда застало его вовремя и Джеймс решит вернуться в Эмберли, а не плыть в Канаду?

Мэдлин подняла глаза к восточному склону холма, на дорогу, по которой обычно подъезжают к дому. Она поняла, что делает это ежеминутно с тех пор, как вышла из дому. Но даже если он и приедет, самое раннее, когда его можно ожидать, – это завтра.

А что, если он приедет? Она не готова к его приезду. Она не знает, как ей быть в таком случае.

А что, если он не приедет? Она не готова к его неприезду. Она не знает, как ей быть и в таком случае тоже.

По склону холма спускался одинокий всадник. Но это, конечно, не он. Его нельзя ожидать раньше завтрашнего дня. Это мог быть мистер Уотсон, или Майлз Кортни, или кто-нибудь еще. Но она выпрямилась и смотрела на всадника; интуиция и участившиеся удары сердца подсказали ей, кто это. даже до того, как он подъехал достаточно близко и его можно было ясно рассмотреть.

Мэдлин осталась стоять на месте и только поворачивалась, в то время как он приближался, так что в конце концов перила моста оказались у нее за спиной. Он был бледен и небрит. Джеймс остановил коня на мосту, и его усталые темные глаза впились в нее.

– Он еще жив, – сказала она.

– Еще? – Голос его звучал хрипло. – Значит, предполагалось худшее?

Он ждал ответа, не сводя с нее глаз. Мэдлин коротко кивнула. Ей показалось, что он хочет что-то добавить, но Джеймс промолчал. Ослабив поводья, он пустил коня шагом.

На ступенях его ждал Эдмунд. Мэдлин увидела брата, когда повернула голову, чтобы посмотреть на дом.

* * *

Была поздняя ночь. Джеймс потерял счет времени. Ведь последние дни и ночи так смешались в его голове, что он не в состоянии был определить, какой нынче день. Он спал пять часов – по крайней мере так сказал ему Эдмунд – после того как приехал, после того как обнял мать и Алекс и провел целый час, стоя у ложа отца и не сводя с него глаз.

И вот теперь он снова стоит здесь – в этой комнате он еще ни разу не присел. Мать сидит у окна, голова ее упала на грудь. Алекс ушла спать по настоянию Эдмунда и свекрови.

Отец дышал с таким трудом, что дыхание его походило скорее на храп. Глаза были полуоткрыты. Руки лежали на одеяле точно так же, как лежали раньше, в тот день, когда приехал Джеймс. Он так и не пошевелился.

Врач сказал, что на выздоровление практически нет надежды. Его отец умирает.

Джеймс коснулся отцовской руки. Она была холодной. – Отец, – сказал он, – вы меня слышите? Не умирайте. Откройте глаза, узнайте меня.

Он помнил, что мать обнимала их и целовала, когда они были совсем маленькими, и время от времени скрывала их мелкие шалости. Например, однажды она велела тайком унести по задней лестнице на кухню его грязную одежду, после того как он нарушил запрет и побывал на торфяном болоте. Но ее вовремя научили, что подобные проявления нежности – это слабость, которая только поощряет в детях своенравие.

– Всего лишь один взгляд, – сказал он. – Один ласковый взгляд, отец.

Отца он боялся и боготворил. Детство и большую часть юности он провел в страстном стремлении жить так, чтобы оправдать отцовские ожидания. Бунтовал он не часто, а когда бунтовал, потом его снедали чувство вины, угрызения совести и ужас перед гневом отца и Господа. Он прожил много лет, тоскуя в ожидании отцовской любви и черпая силы в его нечастых взглядах, в которых мелькала гордость за сына.

– Благословите меня перед смертью, – просил Джеймс того, кто лежал на кровати без сознания, – благословите меня хотя бы взглядом!

А потом были школа и университет; оказалось, что в других семьях жизнь не такая суровая, любовь проявляли открыто. В иных снисходительно относились к слабостям, непослушанию и своенравию, которые сглаживались силой любви.

И тогда он восстал против отца во имя любви. Он увлекся Дорой, которая росла в соседнем имении вместе со своим братом и находилась под опекой герцога Питерли. Джеймс полюбил ее и сознательно, свободно признался ей в любви. Она не противилась. А он мечтал о том, что будет жить с ней счастливо.

Он мечтал о свободе. Но он не был бы свободен, даже и без ужасного вмешательства его отца. Теперь он это понимал. Потому что сковывающие его цепи он нес в себе. Они были частью его воспитания, частью его характера. Он был не способен любить, не способен сделать любовь путеводной силой своей жизни.

Он мог только смотреть на любовь извне и понимать, что никогда не окажется внутри. Мэдлин была права, когда сказала ему много лет тому назад, что он никогда не сможет убежать достаточно далеко, потому что ему никуда не деться от себя самого.

– Я люблю вас, – сказал он отцу. – Скажите, что и вы любите меня, папа. Освободите меня.

Он погубил Дору. Это сделал не отец. Это сделал он. Потому что если бы Джеймс не стал спать с ней, бросив этим прекрасным поступком вызов всему тому, что было правильно в соответствии с теми понятиями, в которых его воспитывали, то его отцу не во что было бы вмешиваться. Дора могла бы свободно стать взрослой и выбрать себе мужа – или ей бы выбрали кого-то гораздо более подходящего.

Он не мог обвинять отца за то, что случилось с ней. Винить нужно себя. Он погубил другого человека.

– Простите меня, – прошептал он отцу. – Я вовлек вас в эту авантюру. Это целиком моя вина, не ваша. Простите меня, папа.

Он не знал, сколько времени прошло, когда дыхание отца изменилось. Джеймс напряженно вслушивался несколько минут, а потом прошел по комнате к двери, открыл ее и спокойным голосом послал слугу, сидевшего у двери, за сестрой и зятем. Потом подошел к матери и осторожно коснулся ее плеча.

Прошел еще целый час, прежде чем его отец умер.

* * *

Леди Бэкворт решила не перевозить останки мужа в Йоркшир. Похороны состоятся в Эмберли, в городке под названием Эбботсфорд. По крайней мере муж будет похоронен неподалеку от имения, где живет его дочь.

Принимать какие-либо решения в такой ситуации леди Бэкворт не могла. После смерти мужа она впала в бессознательное состояние, и никто не мог утешить ее, хотя и сын, и дочь проводили рядом с ней большую часть времени, а граф и его мать удовлетворяли все ее нужды.

Мэдлин с огромной радостью увидела на четвертый день, как карета ее брата-близнеца едет по мосту, объезжает сад и останавливается у парадного входа. С братом приехала Эллен.

– Доминик, – сказала Мэдлин час спустя, когда они вышли подышать свежим воздухом. Эллен сидела в доме, держа за руку Александру. Детей увели наверх в детскую. – Вы и представить себе не можете, как я рада вас видеть!

– Дом, который посетила смерть, – невеселое место, – сказал Доминик. – И агония продолжалась несколько дней? Значит, от всех вас потребовалось необычайное напряжение сил.

– По крайней мере Джеймс приехал вовремя, – сказала она. – За это я всегда буду благодарна.

Доминик высвободился из сестриных рук и обнял ее за плечи.

– Он разговаривает с вами? Дела у вас пошли на лад?

– Он не разговаривал со мной с того дня, как вернулся в Эмберли, – сказала она. – И насколько мне известно, он ни разу не взглянул на меня и не дал понять, что знает о моем существовании. Мы словно незнакомые люди, которые больше не знают о существовании друг друга.

– Если не учитывать, что вам известно, как он переживает, – заметил он.

– Если не учитывать, что мне известно, как он переживает, – согласилась она.

– Ну что же, – проговорил он, погладив ее по плечу, – полагаю, они с матерью уедут отсюда вскоре после похорон. Но даже если этого не произойдет, мы с Эллен приехали только на неделю. Вы можете поехать с нами и жить у нас столько, сколько вам захочется.

Она на мгновение прижалась головой к его плечу.

– Бедные джентльмены, – сказала она. – Интересно, а они знают, что вы строите планы относительно их свободы? Я поеду. И предупреждаю вас – я поклялась выйти замуж в течение года. Мне вовсе не доставляет удовольствия мое теперешнее положение незамужней тетушки. Четырежды тетушки! Вы еще не ждете очередного набора близнецов, кстати?

– Спустя всего лишь четыре месяца? – сказал он. – Пожалейте Эллен. Нет, но я подумал, что, может быть, теперь наступит ваша очередь.

– В таком случае, – заметила Мэдлин, – я обязательно должна найти себе мужа. Есть среди ваших соседей высокие блондины, Домми? Не старше тридцати пяти? С доходом по крайней мере десять тысяч в год?

– Могу с ходу назвать троих, – заявил он. – В Уилтшире мужчины красивы, Мэд.

– Ах, – отозвалась она, – значит, вы обещаете. О, Домми, я так рада, что вы снова дома!

В тот же вечер, позже, прибыла миссис Дебора Хардинг-Смайзи с сыном Эльбертом. Она заплакала, обнимая Александру и невестку, в то время как Эльберт пожимал руки своему двоюродному брату и поздравлял его с новоприобретенным титулом.

Джеймс холодно посмотрел на него.

– Теперь вы Бэкворт, – сказал Эльберт, – мечта вашей жизнь осуществилась, Джеймс, и вам больше не нужно отправляться в Новый Свет на поиски приключений.

– Теперь я вместо него, – ответил Джеймс, чопорно наклоняя голову, – хотя мне это и не нужно.

Эльберт несколько смутился и, повернувшись к Александре, поднес к губам ее руку.

– Дорогая кузина, – произнес он, – вам идет черное. Оно дополняет темный цвет ваших волос.

Александра нахмурилась и ничего не сказала. Эльберт взглянул на суровое и неподвижное лицо Джеймса, улыбнулся с глупым видом и обратился к леди Бэкворт.

– Тетенька! – сказал он голосом, вибрирующим от ласкового сочувствия. – Это ведь действительно к лучшему. Для дядюшки этот мир был недостаточно хорош. Я уверен, вы вспомните, что я всегда это говорил, и всю дорогу из Лондона я утешал маменьку, внушая ей это.

Лорд Идеи прошептал сестре на ухо:

– Вы уверены, что он должен быть высоким блондином с десятью тысячами в год? А что, если я найду его вам среди близких родственников?

Она бросила на него выразительный взгляд.

– Я всегда говорила, что это жаба. Я уверена, вы вспомните. И я буду услаждать ваш слух всю дорогу в Уилтшир, внушая вам это.

– Ах, лорд Идеи, леди Мэдлин, – снисходительно проговорил Эльберт, – рад возобновить наше знакомство и весьма опечален, что это происходит при столь грустных обстоятельствах.

Он почтил их своим вниманием, усевшись рядом и почти целый час занимая их превосходной беседой. И Мэдлин, и Доминик завидовали Эллен, сидевшей наверху в детской и успокаивающей своего сына, который неважно перенес поездку.

* * *

Джеймс сидел подле окна в гостиной, время от времени бросая взгляд в темноту. Хотя был уже поздний вечер, занавеси так и не задернули. И еще он смотрел на свой черный костюм и на черные платья матери и тетки, сидевших на другом конце гостиной.

Значит, он умер и похоронен. Все кончено. Соседи Алекс, заполнившие церковь, в большинстве своем вернулись в Эмберли по просьбе графа и разошлись по домам. Они не поскупились на соболезнования. Это были добрые люди. Жаль, что он не сумел вести себя с ними соответственно.

Лорд и леди Иден сидели по обеим сторонам от его матери. Леди Иден держала ее под руку и серьезно беседовала с ней. Добросердечная леди, но ведь ей отлично известно, что значит потерять мужа. Она потеряла его на недавней войне.

Эмберли только что увел Алекс наверх. После напряжения последних дней она валилась с ног.

Джеймс почти не разговаривал с сестрой после своего возвращения из Лондона. О чем тут говорить? Что смерть отца далась ей нелегко, и баз того ясно. И она, конечно же, знала, что он также не остался равнодушным к его смерти.

Вдовствующая графиня только что вышла вместе с сэром Седриком, оставив Мэдлин беседовать с его теткой и кузеном. Он посмотрел на нее – впервые со времени своего возвращения. На ней было платье приглушенного лавандового цвета. Она сидела на своем стуле очень прямо, сложив руки на коленях. Обычный блеск исчез из ее глаз. Мэдлин была бледна и выглядела так, словно не спала несколько ночей. Однако оставалась по-прежнему красивой.

Этот червяк Эльберт строил ей глазки. Мэдлин краснела. Губы ее сжались. Эльберт ухмылялся и говорил ей что-то. Джеймс не расслышал, что именно.

В нем неожиданно вспыхнул гнев. Но она сама сумеет постоять за себя. Он должен оставить ее в покое, не должен делать никаких движений в ее сторону.

Джеймс встал и прошелся по комнате.

– Не хотите ли подышать свежим воздухом, Мэдлин? – спросил он.

Вздрогнув, она посмотрела на него.

– Я считаю, Джеймс, дорогой мой, что свежий воздух пойдет вам на пользу, – поддержала его тетка Деборы. – Разумеется, если вы уверены, что этим вы выкажете вашему отцу приличествующее уважение. Но я не вижу особого неприличия, ведь вы сейчас на земле лорда Эмберли. Джеймс продолжал смотреть на Мэдлин.

– Леди Мэдлин нужна сопровождающая дама, кузен, – сообщил Эльберт. – Не годится в такое время вызывать кривотолки, что вы, без сомнения, сознаете. Теперь вам нужно помнить, что вы уже не просто мистер Джеймс Парнелл. Вы Бэкворт.

– Благодарю вас, – сказала Мэдлин, вставая. – Я только возьму плащ.

Глава 13

Вдовствующая графиня Эмберли и сэр Седрик Харвей прошли по каменному мосту и медленно спустились в долину.

– После похорон всегда испытываешь нечто вроде облегчения, – заметила графиня. – Но для близких членов семьи тогда-то и начинаются настоящие страдания. Пустота, окончательное понимание утраты. Ах, Седрик, как я сочувствую леди Бэкворт! Она ведь любила мужа, да?

– Хотелось бы знать, найдет ли она в себе силы, чтобы справиться с такой потерей, – сказал он. – Конечно, у нее есть Александра и внуки. И сын ее вовремя вернулся, и теперь он, конечно же, больше не поедет в Канаду – во всяком случае, в этом году.

Леди Эмберли вздохнула.

– На свежем воздухе просто замечательно, – проговорила графиня. – Я, Седрик, себя чувствую так, словно сбежала с занятий. Как вы считаете, мне следовало бы остаться?

– Когда мы уходили, Эллен прекрасно управлялась с леди Бэкворт, – заметил сэр Седрик. – У вас не невестка, Луиза, а настоящий бриллиант. И миссис Хардинг-Смайзи готова предложить утешения в любой момент, не сомневайтесь. Расслабьтесь и погуляйте с удовольствием.

– Ах, непременно, – согласилась она. – Я так рада, что вы уезжаете не в этом году. Не знаю, что я делала бы без вас в прошлом месяце. Вы такой здравомыслящий человек.

– В жизни не слышал более странного комплимента. Это действительно комплимент?

– Разумеется, – ответила графиня. – Седрик, я никак не могу не думать о том, что вы сказали недавно. Вы говорили серьезно?

– О том, что я хочу жениться на вас? – спросил он. – Вряд ли я стал бы шутить подобными вещами, Луиза.

– Мне трудно перестать думать о вас как о друге, Седрик. И это глупо, потому что вы хороши собой. Последнее время я смотрела на вас по-новому и поняла это. Но раньше я никогда этого не замечала. Вы были просто Седриком, моим другом.

– У нас есть деревья, река и лунный свет, – сказал он. – Прекрасные декорации для романа. Почему бы нам не произвести испытания? Позвольте мне вас поцеловать.

– Здесь? Теперь? – удивилась графиня. – Как это глупо! Он остановился и повернулся к ней.

– Если окажется, что это глупо, – проговорил он, – мы сохраним это в тайне. Вы же видите, свидетелей здесь нет.

И, опустив голову, Седрик поцеловал ее в губы. Поцелуй был легким, дразнящим.

– Я весьма признательна темноте, – сказала графиня, когда сэр Седрик посмотрел на нее. – Уверена, что я покраснела точно девица. Вы подумаете, Седрик, что я неловкая. Это было так давно…

– Ну что ж, в таком случае мы попробуем поцеловаться как мужчина и женщина, а не как девочка с мальчиком.

Харвей привлек графиню к себе и снова поцеловал, на этот раз в раскрытые губы. Его руки скользнули по ее спине. Ее руки легли ему на плечи.

– Не такая уж вы неловкая, – пробормотал он ей в губы несколько мгновений спустя. – Прекрасно, Луиза.

Она уткнулась лбом в его плечо.

– Прошло четырнадцать лет, – сказала она, – и у меня никого не было, кроме Эдварда. Вы ведь не хранили обет безбрачия после Энни, да? Боюсь, что вы гораздо опытнее меня, Седрик. Вы показали мне это только что. Я не смогу удовлетворить ваши потребности. Я думаю, что будет лучше, если мы останемся просто друзьями.

– Но я не предлагаю вам стать моей любовницей, – возразил он. – Я не нанимаю вас для того, чтобы вы заботились только о моих телесных потребностях. Вы нужны мне как жена, собеседник, друг, возлюбленная. Я знаю, Луиза, что у вас был только Эдвард. Я и не жду, что вы окажетесь опытной куртизанкой. Но если вы полагаете, что не возбудили мою кровь, вы были не очень внимательны за последние пять минут.

– Это так глупо! – запротестовала она. – У меня трое взрослых детей и четверо внуков.

– Вы боитесь, Луиза? – спросил он.

– Да. – Она подняла голову и посмотрела на него. – Понимаете, я считала, что эта сторона моей жизни в прошлом. Я научилась получать удовольствие, наблюдая за жизнью моих детей. И я построила свою собственную жизнь, создала круг добрых друзей. Спокойную жизнь, достойную и утонченную. И вот я вижу, что после всего мне еще доступны чувственные наслаждения. С моим ближайшим другом. Да, я боюсь, Седрик. Боюсь, что все рухнет. Это все равно что выйти в темноту, оставив позади целый мир света и тепла.

– Я всегда считал, что вы знаток в любовных делах, – произнес он. – У вас с Эдвардом был прекрасный брак. И ваши дети способны глубоко любить, и это последствия вашего воспитания и примера.

– Я всегда считала, что смысл моей жизни придает любовь, – подтвердила графиня.

– А теперь вы боитесь любви? Графиня нахмурилась.

– Не любви, – сказала она, – физической страсти.

– Значит, это вещи несовместные? – спросил Седрик. – Неужели вы погубите нашу любовь, которая проявила себя в дружбе, если станете моей женой и разделите со мной ложе? И – Господи, прости – если сделаете это с удовольствием?

– Ах, – ответила Луиза, отворачиваясь и устремляя взгляд на темные речные воды, – теперь я вижу, что вы используете нашу дружбу против меня. Вы всегда были таким разумным человеком – таким здравомыслящим, как я безрассудно заметила всего лишь несколько минут назад, – и я привыкла слушаться вас и думать, будто все, что вы говорите, очень мудро.

– А разве я сказал что-то немудрое? Это из-за Эдварда, Луиза? Это потому, что вы любили его всем сердцем, потеряли его и с тех пор почти потеряли себя? Если бы вы могли вернуться назад, отвергли бы вы его или стали бы держаться поодаль от него, с тем чтобы не так страдать после его ухода?

– Нет, конечно же, нет, – сказала она. – Мне бы не хотелось изменить ни одного мгновения нашей с ним жизни, даже зная, каков будет конец.

– Или это из-за того, что вы не можете освободиться от своей любви к нему, чтобы полюбить еще раз? – спросил он. – Или вы потому боитесь полюбить меня, что когда-нибудь я умру, и может статься, умру раньше вас?

Графиня повернулась к нему и улыбнулась.

– Я согласилась только на поцелуй, – заметила она, – но не на исповедь. Я также согласилась пройтись, а не стоять на берегу реки и подвергаться допросу. Итак, сэр?

– Итак, сударыня, я понял, что вы трусиха. Стыдитесь, Луиза. Так как же, получил ли я определенный ответ? Моя рука отвергнута? Или мне сказали «может быть»?

– Определенно «может быть», Седрик, – подтвердила Луиза. – Вы дадите мне время подумать? Должна признаться, вы смертельно напугали меня. Я надеялась, что когда вы поцелуете меня, мы с вами оба увидим, как глупо изменять природу наших отношений. Но вместо этого я увидела, что в этой идее есть нечто привлекательное. Я просто очень боюсь.

Седрик взял ее за руку и погладил.

– Тогда мы пойдем дальше и поговорим о чем-нибудь другом, – сказал он. – Я пробуду здесь до конца августа, Луиза, если позволите, но потом я должен показаться в своем поместье. Вы скоро едете в Лондон?

– Да, – ответила графиня, – как только жизнь здесь наладится после этого ужасного события. Эдмунд имеет полное право, чтобы его оставили в покое с женой и двумя детьми. Кроме того, меня влечет в мой лондонский дом.

– Я уверен, что смогу приехать в Лондон к концу сентября, – сказал сэр Седрик.

– К тому времени Бэссеты вернутся из поездки по Европе, – сказала графиня. – Нам нужно как-нибудь пригласить их на обед, Седрик. У них, конечно, накопился запас интересных рассказов.

И они возобновили прогулку по долине.

* * *

Когда они вышли из дома, Джеймс свернул направо. Но не пошел по долине в сторону моря, он стал подниматься на холм. Он двинулся не по тропинке, которая могла бы привести их наверх, к утесам, а пошел по холму, не разбирая дороги. Вряд ли, подумала Мэдлин, он понимает, где идет, и вряд ли у него есть какая-то определенная цель.

Его рука, о которую она опиралась, была напряжена. Лицо его было тяжелым и неподвижным, глаза устремлены вперед. Интересно, помнит ли он вообще, что она идет рядом?

Мэдлин не произнесла ни слова. Каждым своим нервом она чувствовала, что нужна ему. И помнит он об этом или нет, сожалеет или нет, он избрал в спутники именно ее. Джеймс показал, что она ему нужна.

Мэдлин не возражала против того, чтобы идти с ним рядом, чтобы утешить его. Может быть, ей больше никогда не представится такая возможность.

Но ему требовалось нечто большее. Мэдлин поняла это, как только он остановился, повернул ее к себе и припал к ее губам. Она поняла и покорилась силе его рук.

Мэдлин понимала, что ему нужна не романтическая ночь любви. Однако у нее и в мыслях не было отказать ему, потому что любовь может только давать. Как только она начинает требовать что-то взамен, даже если это просто обещание, это уже не любовь. И наконец, Мэдлин поняла, что любит его, что он – это весь мир, что он – это жизнь, а все остальное не имеет никакого значения. И не будет иметь.

Ни в его губах, впившихся в ее губы, ни в неистовствующем языке не было нежности. Не было нежности и в его руках, которые сначала притянули ее к нему, а потом принялись бесстыдно изучать ее тело. Она раскрыла губы и поддалась его рукам, шарящим и скользящим по ее телу. И пальцы ее нежно гладили его по волосам.

Когда он повалил ее, земля у нее под спиной оказалась жесткой, несмотря на траву. Но Мэдлин потянулась к нему и снова прижалась к его губами, в то время как его руки грубо срывали с нее одежду и стягивали белье. И когда он опустился на нее, обратила внимание на то, как неудобна жесткая земля, не поддавшаяся под двойной тяжестью их тел. И запустила пальцы ему в волосы.

Потрясение от боли, когда он вошел в нее, заставило ее крепко зажмурить глаза и изо всех сил закусить губу. Но Мэдлин не вскрикнула, и ее дрожащие пальцы по-прежнему нежно прикасались к его голове.

Все слилось для нее в ощущение неудобства и боли: неровная жесткая земля, тяжесть его тела, его отнюдь не нежный прорыв, глубокие настойчивые движения, последовавшие за ним, причем каждый удар прижимал ее к земле еще больше, – и нарастающая боль. Когда Джеймс кончил, она закусила обе губы и усилием воли сосредоточилась на том, чтобы не разрыдаться.

Но расплакаться ей хотелось не только от боли. Гораздо больше ей хотелось плакать потому, что она окончательно осознала, что произошло, что она сделала и каковы могут быть последствия.

Он использовал ее для удовлетворения своих потребностей. Не Мэдлин как таковую, но женское тело. Ему требовалось облегчить свое горе. Когда все кончится, он отведет ее домой. Через несколько дней Джеймс уедет, и она никогда больше его не увидит. И все тщательно составленные планы на будущее окажутся бесполезными. Теперь у нее никогда не будет ничего, даже удобного замужества по расчету. У нее никoгда не будет никого, кроме Джеймса.