Текст книги "Без него. Развод в 45 (СИ)"
Автор книги: Мелисса Моррис
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)
Глава 4. Кофе без гарантий
За десять минут до встречи я отправила Лиде адрес кафе, фотографию вывески и сообщение: «Стол у окна, людей много, выходов два».
Она ответила почти сразу: «М-м. Он приглашает тебя на кофе, а ты проводишь приемку объекта перед чрезвычайной комиссией. Все правильно. Только не проверяй огнетушители, мужчина может решить, что это намек».
Кафе выбрала сама – в двух кварталах от дворца, людное даже после обеда. Саша не дал мне повода готовить путь к отступлению, но тело все равно отмечало дверь и свободный проход между столами. Осторожность быстро становилась привычкой тех, у кого однажды без спроса переставили всю жизнь.
Саша вошел в четыре, снял пальто и сразу нашел меня. В руках не было ни цветов, ни подарка, способного превратить чашку кофе в обязательство.
– Добрый день, Надежда Сергеевна. Спасибо, что позвонили.
– Добрый. Я сразу уточню условие, чтобы потом не выяснилось, что мелкий шрифт был спрятан под блюдцем. Это не свидание.
Он отодвинул стул напротив и подождал официантку, прежде чем ответить. Не улыбнулся снисходительно, не спросил, всегда ли я начинаю знакомство с регламента.
– Я понял вас еще по телефону. Мы пьем кофе и разговариваем, не присваивая встрече значение, которого вы ей не давали. Если продолжения вы не захотите, основанием для претензии это не станет.
Полная формулировка прозвучала спокойнее любого «разумеется». В коротком согласии слишком часто пряталась счетная книжка.
– Вы всегда отвечаете так, будто ваши слова будут приобщены к делу?
– Только когда собеседник заранее выбрал кафе с двумя выходами.
Я посмотрела на него. Саша раскрыл меню и добавил без насмешки:
– По работе я привык смотреть, как люди входят и как собираются выходить. Вы сообщили условие, я его принял. На этом можно закончить инструктаж.
Я заказала американо и творожное кольцо, Саша – двойной эспрессо и воду. На вопрос об общем счете я ответила раньше него:
– Раздельным.
– Раздельным, – повторил он, не пытаясь оплатить мое право на независимость четырьмястами рублями.
Кофе принесли в толстых белых чашках. Моя стояла чуть левее блюдца. Я протянула руку, чтобы поправить, и остановилась. Пусть стоит.
– Полина получила текст церемонии? – спросила я.
– Получила и повесила в рамке. Дмитрий считает, что это создает нормативное давление на молодого мужа, но пока держится.
– Я предупреждала их, что персональный текст возврату не подлежит.
– У вас жесткие условия. Часто молодожены просят невозможное?
Я отломила кусочек кольца. Сахарная пудра осталась на пальце, и я впервые за долгое время не вытерла ее немедленно.
– Невозможное обычно предлагают родственники. Одна мать жениха просила сделать паузу после регистрации, чтобы бывшая девушка успела войти в зал и понять, что опоздала.
Саша поднес чашку ко рту, но пить не стал.
– Она действительно пришла?
– Пришла только мать жениха и попросила место, откуда будет лучше видно лицо бывшей. Я посадила ее рядом с колонной. Иногда моя работа требует не красноречия, а знания архитектуры зала.
Он засмеялся тихо, без стремления поделиться весельем с соседними столами.
– Теперь я понимаю, почему Полина выбрала именно вас. Она с детства уважает людей, способных использовать колонну по назначению.
– А вы обследуете старые дома и, судя по открытке, чужие паузы. Что из этого опаснее?
– С домами проще. Они не обижаются на точный диагноз и не говорят, что трещина появилась из-за сложного характера инженера.
– Владельцы говорят.
– Постоянно. Недавно хозяин особняка предложил сначала покрасить фасад для инвесторов, а потом разбираться с перекрытиями. Внешне идеальный дом тоже способен упасть. Особенно обидно – с дорогой лепниной.
Метафора легла между нами слишком удобно. Я ждала вопроса о моем браке, но Саша рассказал, как голубь сорвал обследование чердака, приняв лазерный уровень за личного врага. Прибор выжил, инженер потерял перчатку, а голубь сохранил недвижимость.
Я рассмеялась громче, чем привыкла, и женщина за соседним столом обернулась. Я уже приготовилась уменьшиться, но Саша смотрел на меня так, словно ничего лишнего не произошло.
– Так громко я месяц не смеялась, – призналась я и тут же пожалела. Фраза открыла дверь, которую я собиралась держать закрытой до второго кофе, если второй вообще случится.
Саша поставил чашку. Его пальцы остались на ручке, но взгляд стал внимательнее.
– Я заметил, что вам нелегко. Причин не знаю и не стану добывать их вопросами. Можно вернуться к голубю, хотя художественная ценность продолжения спорная.
– Нет. Если все время возвращаться к голубю, он начнет претендовать на отдельную сюжетную линию.
Я посмотрела в окно. По стеклу сползала вода, прохожие поднимали воротники.
– Вы были женаты? – спросила я. – На свадьбе Полины я видела вас с Оксаной. Вы разговаривали так, будто развод не обязан превращать людей в пожизненных врагов.
– Мы развелись одиннадцать лет назад. Сейчас умеем обсуждать Полину, не переписывая заодно весь брак. Сразу после развода получалось хуже.
– Кто ушел?
Он не отвел взгляд, хотя вопрос был прямее всего, что мы позволяли себе до этой минуты.
– Оксана предложила расстаться, а я согласился слишком быстро. Мне казалось, что спокойное согласие докажет мою зрелость. Несколько лет я брал дополнительные объекты, возвращался поздно и уставал вполне убедительно. Я ей не изменял, не оскорблял, занимался Полиной. У меня был список того, чего я не делал плохого, и почти не было ответа на вопрос, что хорошего между нами еще происходит.
За соседним столом звякнуло стекло. Саша подождал, пока шум стихнет, не пытаясь смягчить сказанное.
– Оксана говорила, что одинока рядом со мной. Я защищался фактами: мы живем вместе, ужинаем по воскресеньям, ездим в отпуск. Когда она перестала говорить, решил, что конфликт исчерпан. Хм-м... Мне потребовался развод, чтобы понять: молчание иногда означает не мир, а отсутствие надежды быть услышанным.
– Вы пытались ее вернуть?
– Да. Через полгода, когда уже мог предложить не разговор, а хорошо подготовленный проект исправленной семьи. Оксана спросила, почему ей понадобилось уйти, чтобы я впервые освободил для нее время. Ответа, который не унижал бы нас обоих, у меня не было. Она отказалась, и правильно сделала.
Он не просил признать его хорошим человеком за то, что сумел назвать вину. Оксана в его рассказе не была женщиной, не оценившей надежного мужа.
– На свадьбе вы выглядели почти друзьями.
– Мы не друзья в обычном смысле, у каждого своя жизнь. Но у нас есть дочь, и мы не используем ее как коридор для старых сообщений. Оксана счастлива с другим человеком. Я рад, что научился спокойно это произносить.
Толя тоже говорил о себе развернуто, только каждый его факт приводил к одному выводу: окружающие должны облегчить ему жизнь. Саша не объяснял, почему Оксана обязана была понять его. Он объяснял, почему ее потерял.
– Зачем вы говорите мне это на встрече, которая не является свиданием?
– Потому что вы спросили. И потому что ваш отказ от названия не делает разговор незначительным. Я пригласил вас, значит, должен отвечать честно в тех границах, которые сам считаю допустимыми.
– Очень удобная формулировка. В нее можно положить половину правды и назвать границей.
– Можно. Поэтому вы вправе задавать следующий вопрос и решать, достаточно ли ответа.
Он не отодвинулся и не подался ко мне. Расстояние оставалось прежним, но у меня возникло странное ощущение, будто свободного места за столом стало больше.
– Почему вы развелись, я поняла. Почему через одиннадцать лет вы здесь?
Саша опустил взгляд на свою чашку, и впервые его ответ не был готов заранее.
– Потому что на свадьбе Полины вы сказали о молчании то, до чего я дошел слишком поздно. Потом ответили мне резко и признали это, не приглашая вас утешать. Мне стало интересно, какая вы, когда не обязаны удерживать зал. Но я не знал, свободны ли вы и хотите ли разговаривать. Поэтому оставил номер, а не явился с решением за вас.
На слове «свободны» палец без кольца прижался к чашке сильнее. Свободной я пока не была ни по документам, ни внутри.
– Мой муж ушел к другой, – сказала я.
Саша не изменил позы. Только убрал руку с чашки, словно перестал держаться за подготовленный разговор.
– Это произошло недавно?
– В мой день рождения. Он дождался, пока я накрою стол, принес коробку с лентой и положил внутрь тест на беременность. Не мой. Карине двадцать шесть, я знала ее с детства, после смерти ее матери помогла переехать в Москву и устроиться на работу к Толе. Пока я выбирала ей подарки и слушала выдуманные истории о неудачных мужчинах, они спали вместе. Десять месяцев.
Каждый названный факт освобождал следующий, как листы из плотно набитой папки.
– Вечером он сообщил, что у них будет ребенок и мне лучше уйти из нашей квартиры. Вещи уже стояли в черных пакетах. Серьги моей матери он подарил Карине, потому что решил, будто все, что находится в общем доме, принадлежит ему. Сейчас они хотят получить мою долю квартиры для ребенка и называют мой отказ жестокостью.
Саша слушал без жадного потрясения, с которым иногда принимают чужую беду. Когда он заговорил, голос стал ниже.
– Я сейчас злюсь на человека, которого не знаю. Это моя реакция, а не предложение вам немедленно разделить ее. Вы не обязаны защищать его, успокаивать меня или объяснять, почему жили с ним. Но я хочу уточнить одно: вы сейчас в безопасности?
– Да. Я сняла квартиру. Юрист занимается разделом имущества, Лида знает, где я. Толя давит словами и документами, но он никогда меня не бил.
– Хорошо, что у вас есть жилье и помощь. Но отсутствие ударов не делает давление нормальным. Я говорю это не как специалист по вашей жизни, а как человек, которому вы описали подготовленное выселение.
Я ждала фразы о том, что Толя меня не заслуживает, обещания поговорить с ним или решить вопрос с квартирой. Ничего не последовало.
– И все? – спросила я.
– А чего вы ожидали?
– Обычно люди выдают готовое заключение. Лида предлагает медицинские образы, Ирина – процессуальные действия. Мужчины обещают, что сами бы никогда.
– Я не устраивал жене подобный день рождения. Но превращать отсутствие одной подлости в доказательство своей надежности было бы дешево. Я уже рассказал, как разрушил брак без измены.
У меня вырвался короткий смешок, хотя смешного в разговоре не было. Просто точность иногда выпускала воздух лучше утешения.
– Вы не спросите, почему я осталась с ним на двадцать три года?
– Нет. Если захотите, расскажете сами. Вы прожили с человеком двадцать три года, а четыре недели назад увидели его иначе. Этого достаточно, чтобы не требовать от вас отчета о всей жизни.
Я могла сказать о ребенке, о годах, когда Толя просил еще немного пожить для себя, и о закрытой им теме. Но за словами находилась рана, которую я не собиралась показывать мужчине, встреченному второй раз.
– Есть часть, о которой я сейчас говорить не хочу.
– Тогда не говорите. Я запомню, что эта граница существует, и не стану проверять ее вопросами.
Он произнес это без торжественной бережности. На моей руке осталось несколько крупинок пудры. Саша видел их, но не тянулся стереть.
– Вы очень правильно себя ведете, Александр Андреевич. Это немного подозрительно.
– Я стараюсь вести себя внимательно. Правильно у меня получается не всегда. Например, я уже двадцать минут хочу попросить вас называть меня Сашей и до сих пор молчу, потому что опасаюсь нарушить условия встречи.
– А если я откажусь?
– Буду ждать решения до тех пор, пока «Александр Андреевич» не станет звучать как дисциплинарное взыскание.
Я почувствовала улыбку раньше, чем успела ее остановить.
– Хорошо, Саша. Но я пока Надежда Сергеевна.
– Это неравноправно, однако вполне законно.
Мы вышли из кафе почти через два часа. Дождь прекратился. Я повернула к дворцу: в служебной комнате осталась рабочая папка.
– Я провожу вас до работы. Не потому, что маршрут опасный. Мне по пути еще семь минут, а разговор заканчивать не хочется.
Честное желание оказалось легче принять, чем заботу, которую мне назначали без спроса.
– Семь минут можете использовать. На восьмой начнется самовольное продление встречи.
– У вас действительно жесткие условия обслуживания.
По дороге он рассказал, как на первом объекте провалился ногой сквозь доску. Начальник спросил, внес ли молодой инженер свой вес в расчет нагрузки. Саша ответил, что внесет еще и вес начальника, если тот не подаст руку.
Я рассмеялась на переходе и не стала прислушиваться, слишком ли громко.
У дворца Саша остановился перед ступенями. Вечерний свет делал седину на его висках заметнее. Мне захотелось коснуться ее, и это желание оказалось почти сердитым. Тело не спросило, успела ли я оформить развод и получить разрешение снова замечать мужчину.
Я спрятала руки в карманы пальто. Не от него – от себя.
– Спасибо за кофе, – сказала я. – Условие вы не нарушили.
– Я рад, хотя звучит это как результат проверки. Через неделю будет открытый показ старого кинотеатра перед восстановлением. Там будут Полина с Дмитрием и мои коллеги. Я хотел бы пригласить вас, если реальная пыль не кажется слишком резким продолжением кофе.
Это было не случайное «когда-нибудь увидимся», а конкретное приглашение.
– Пришлите время. Если у меня не будет церемоний, я приду.
– Пришлю сегодня. И не стану считать это согласием, пока вы не подтвердите.
– Саша, если вы будете сопровождать каждую просьбу инструкцией по моему отказу, я начну подозревать, что вам нравится само слово «нет».
Он задержал на мне взгляд, и спокойствие впервые не скрыло мужского интереса полностью.
– Мне нравится, когда ваше «да» нельзя перепутать с уступкой.
Тепло поднялось от воротника к затылку. Подходящего ответа я не нашла.
– До свидания, Александр Андреевич.
– Вот теперь это действительно взыскание. До свидания, Надежда Сергеевна.
Он ушел к перекрестку, а я поднялась по ступеням, не заметив темную машину у противоположного тротуара.
Я забрала папку и вышла через двадцать минут. Темная машина тронулась следом, но тогда я ее не видела. Лишь позже поняла, что в тот вечер Толя узнал мой адрес.
В окне квартиры горело оранжевое пятно чайника. Я поднялась, закрыла дверь на оба оборота и сняла пальто.
Телефон зазвонил, когда вода начала шуметь.
Имя Толи на экране больше не вызывало желания немедленно ответить. Я дала звонку прозвучать четыре раза, затем включила связь, не выключая чайник.
– Надя, нужно обсудить, что происходит. Я приехал к твоей работе по вопросу оценки квартиры и увидел, как ты прощалась с мужчиной. Не собирался вмешиваться, но твое поведение касается наших договоренностей.
– У нас нет договоренности о моей личной жизни. Есть предложение выкупить долю по рыночной цене. Если у тебя появились цифры, отправь Ирине.
– Не переводи разговор на юриста. Мы еще женаты! Прошло меньше месяца, а ты встречаешься с кем-то возле работы. Я не хочу, чтобы потом говорили, будто брак разрушился из-за обоюдных связей.
Чайник щелкнул. Я налила воду и поставила телефон на громкую связь.
– Наш брак разрушился, когда ты десять месяцев спал с Кариной и положил ее тест на мой праздничный стол. Мужчина, с которым я пила кофе, не обязан исчезать ради удобства твоей версии.
На другом конце стало тихо. Толя всегда использовал паузу, чтобы собеседник первым испугался собственной резкости. Я отпила чай и позволила молчанию остаться его расходом.
– Я не узнаю тебя. Ты считала верность важной, а теперь, не дождавшись развода, ищешь замену. Возможно, эта показательная обида была способом оправдать то, чего тебе давно хотелось.
– Ты принес любовницу в нашу квартиру, но сомнение в моей нравственности сумел построить из чашки кофе. Гхм... Даже для директора по продажам это слишком смелая упаковка.
Его вдох стал слышен в динамике.
– Не говори со мной в манере Лиды. Я звоню не из ревности. У меня начинается другая жизнь, и я не собираюсь возвращаться. Но твои поспешные связи влияют на имущественный вопрос. Если рядом появился мужчина, твоя потребность в отдельном жилье выглядит иначе.
Толя снова возвращал личную власть в таблицу: мой кофе превращался в основание лишить меня денег.
– Моя доля не меняется от того, одна я пью кофе или с оркестром. И еще одно: не приезжай к моей работе без согласования. Все документы передавай Ирине.
– Я имею право говорить с женой без разрешения юристов. Ты наслаждаешься возможностью меня наказывать, но это пройдет. Когда интерес нового поклонника закончится, тебе понадобится человек, который знает тебя настоящую, а не праздничную версию за столиком.
Пальцы сжали ручку чашки. Мне хотелось ответить каждой из двадцати трех прожитых лет, но длинный ответ снова сделал бы Толю главным человеком вечера.
– Настоящую меня ты сейчас слышишь. Она закончила разговор.
Я отключилась. Он перезвонил один раз, потом прислал: «Ты ведешь себя неразумно». Я сделала снимок экрана, отправила Ирине и положила телефон дисплеем вниз.
На следующее утро у моего стола стоял огромный букет белых хризантем. Они пахли так настойчиво, будто им поручили свидетельствовать о благородстве отправителя.
Коллега выглянула из-за папок.
– Курьер сказал, от мужа. Я не знала, ставить в воду или вызывать саперов.
– Воду не трать. У нас сегодня четыре церемонии, цветы пригодятся в зале.
Между стеблями была карточка: «Давай поговорим без свидетелей. Я не хочу решать наши вопросы через чужих людей».
Пока я читала, пришло новое сообщение от Толи.
«Я дал оценщику команду пока ничего не оформлять. Если ты продолжишь меня злить и выставлять виноватым перед посторонними, выкуп доли придется приостановить. Позвони до вечера. Поговорим без свидетелей».
Угроза была сформулирована почти деловым языком. Раньше я бы искала в ней тревогу, ревность или неумелую просьбу. Теперь прочитала только написанное.
Я переслала Ирине карточку и сообщение. Добавила: «Отвечать не буду. Все общение по квартире только через вас».
Хризантемы я отнесла в зал. Невеста взяла одну, жених попросил еще две для бабушек, и к обеду от Толиного великодушия остались голые стебли в служебном ведре.
Мое сообщение Ирине было доставлено.
Толе я не ответила.
Глава 5. Чужая роль
На входе в старый кинотеатр мне выдали белую каску и попросили расписаться в журнале безопасности.
Каска сползала на глаза, хотя я затянула ремешок. В синем пальто я убеждала себя, что это обычная экскурсия.
Под ногами лежали настилы, а через трещину над бывшей сценой тянулся ноябрьский свет. Несколько человек слушали молодого инженера с чертежами рядом с Сашей.
– Если анкеры поставить выше, мы сохраним декоративный пояс и избежим вскрытия стены, – закончил тот. – По расчету нагрузки проходят.
– По предварительному расчету, – уточнил Саша. – Состояние кирпича за поясом мы пока не знаем. Я не готов утверждать решение, пока не получим результат обследования.
– Сама идея разумная, Денис. Подготовьте два варианта и позовите реставратора, он видит слой, который мы можем не заметить. Если кирпич окажется слабее прогноза, будем менять схему, а не подгонять данные под красивый чертеж.
Он не напомнил, сколько лет занимается зданиями, и не превратил неточность в публичную казнь. Денис кивнул как человек, которому вернули задачу.
Саша заметил меня, но не прервал разговор. Взгляд задержался на синем пальто чуть дольше, чем требовалось для узнавания, и ремешок каски стал ощутимее под подбородком.
Полина появилась из-за ряда строительных лесов вместе с Дмитрием. На ней была желтая каска, украшенная сбоку маленькой наклейкой в виде короны.
– Надежда Сергеевна! Я хотела выдать вам такую же, но папа заявил, что техника безопасности не должна превращаться в династическую традицию.
– Я сказал, что наклейка не влияет на защитные свойства, – поправил Саша, подходя к нам. – Но и официальной частью экипировки не является.
– Перевожу с инженерного: он заметил корону и не смог пережить ее без заключения.
Саша посмотрел на дочь, затем на каску.
– Она наклеена ровно. Это смягчает обстоятельства.
После кофе прошла неделя. Саша прислал только время показа, схему проезда и вопрос, подтверждаю ли встречу. Ни утренних пожеланий, ни попытки превратить одно согласие в круглосуточный доступ. Я ждала его сообщения и сердилась на собственное ожидание.
– Вам идет каска, – сказал он. – Хотя специалист по охране труда потребовал бы убрать волосы.
– Если это комплимент, у него довольно суровая упаковка.
– Я предупреждал, что с дорогой лепниной работаю хуже.
Полина перевела взгляд с отца на меня, но ничего не спросила.
Он показал мозаику, старую билетную кассу и дореволюционное усиление внутри колонны. Когда не знал происхождения пятен на балке, подозвал реставратора и при всех сказал, что ее версия точнее.
Мне нравилось смотреть, как он работает. Толя входил в переговорную так, будто помещение построили вокруг его кресла. Саша оставлял другим место рядом с собой и не путал ответственность с правом на последнее слово.
Возле сцены Полина остановилась перед сохранившимся куском занавеса.
– В детстве папа два часа объяснял мне здесь устройство перекрытий, пока я ждала кино.
– Тебе было двенадцать, кинотеатр уже десять лет как закрылся.
– Вот именно. Я быстро поняла, что папа способен чинить стену вместо разговора даже там, где стена не просила.
Саша не стал защищаться привычным родительским «ты все не так помнишь».
– Это справедливое замечание. В тот год я считал совместное присутствие достаточной формой общения.
– А я считала, что у меня очень странный выходной. Мы оба выросли.
Полина коснулась его локтя и пошла к Дмитрию. Они знали его ошибку и не разыгрывали прощение при каждом упоминании.
После показа мы вышли во двор. У тротуара стояла машина Саши, и рядом с ней Полина обнаружила большую серую сумку.
– Оо, нет, – сказала она до того, как отец открыл багажник. – Мы едем в Ярославль на два дня, а не пересекаем материк после падения цивилизации.
– Падение цивилизации в комплект не входит. Здесь аптечка, фонарь, два термоодеяла и аварийный молоток.
Дмитрий взял сумку и оценил ее вес.
– Судя по всему, цивилизация будет сопротивляться.
– Папа, в нашей машине есть штатная аптечка.
– Штатную аптечку выбирал человек, который не пытался перевязать руку на обочине. Эту я проверил. Фонарь заряжен, молоток крепится возле водительского сиденья, не в багажнике.
Полина повернулась ко мне:
– В девятнадцать лет мы зимой застряли на трассе. Связь ловила у одного дерева, а в машине нашлись сломанный зонт и шоколадка, объявленная стратегическим запасом. С тех пор папа готовит автомобили к личной войне с климатом.
– Ты съела шоколадку через двенадцать минут.
– Потому что стратег должен поддерживать силы.
Она проверила фонарь и без шутки спросила, как закрепить молоток. Саша показал, потом обнял дочь и попросил написать только после приезда.
– Видите, какой прогресс? – сказала Полина мне. – Раньше контрольные точки включали выезд, заправку и момент, когда я подумала об обеде.
– Неправда. Мы никогда не согласовывали обед.
– Потому что ты присылал адрес кафе заранее.
Они с Дмитрием уехали. В багажнике у боковой стенки осталась такая же серая сумка.
– У вас второй набор.
– Этот мой. Чужая предусмотрительность раздражает меньше, если человек готов соблюдать собственные правила.
Саша закрыл багажник, не предлагая заменить Полине ее набор своим и не проверяя, правильно ли она закрепила подарок.
– Полина смеется, но взяла подарок.
– Она имеет право смеяться. Когда дочь взрослая, забота без самоиронии быстро начинает пахнуть надзором.
Я подумала, сколько раз после развода он звонил дочери слишком часто и учился отличать отцовство от попытки исправить прошлое.
Саше нужно было вернуться на совещание, а мне – переодеться перед поздним ужином. Мы договорились встретиться в восемь у ресторана рядом с моей улицей. В машине я сама пристегнула ремень, не дожидаясь Толиного замечания о смятом пальто.
Серую сумку было видно из пассажирского кресла. Аварийный молоток крепился сбоку у водительского сиденья.
– Вы всегда так готовитесь к дороге? – спросила я.
– После случая с Полиной – да. В тот вечер ничего страшного не произошло, но я слишком хорошо запомнил, как бесполезно выглядят правильные мысли в машине без фонаря и теплой одежды.
– Вы хотели быть хорошим отцом или перестать чувствовать себя виноватым?
Вопрос получился жестче, чем я собиралась. Саша не ответил сразу, перестроился в соседний ряд и только потом произнес:
– Сначала второе. После развода я компенсировал Полине то, что пропустил: покупал нужное до просьбы, решал задачи раньше нее. Потом она объяснила, что моя вина не должна становиться ее дополнительным родителем. Теперь стараюсь спрашивать. Получается не всегда, как видно по сумке.
– Она приняла ее не из жалости.
– Знаю. Иначе не позволила бы мне почувствовать себя настолько нелепо при передаче.
За окном тянулись мокрые стены и ранний московский сумрак. Разговор о Полине коснулся места, которое неделю назад я оставила закрытым.
– Я хотела ребенка, – сказала я.
Саша чуть крепче взял руль, но не повернулся ко мне, сохраняя внимание на дороге.
– Толя в первые годы говорил, что нам нужно пожить для себя. Потом следовало получить повышение, закончить ремонт, съездить в хороший отпуск. Каждый раз причина выглядела временной, а я соглашалась еще на год, потому что любовь представлялась мне умением не давить. К тридцати восьми он сказал, что детей не хочет вообще. Не «пока», не «подумаем», а никогда.
Я смотрела на собственное отражение в боковом стекле. Оно дробилось в каплях и все равно оставалось моим.
– Почему вы остались? – спросил Саша. В его голосе не было обвинения, но и удобного ответа он мне не предложил.
– Потому что мне было тридцать восемь, отца уже не было, а за спиной лежали шестнадцать лет брака. Уйти означало признать, что все эти годы я ждала разрешения человека, которому было удобно без ребенка. Я называла это совместным решением даже перед Лидой. Повторяла достаточно долго и почти поверила.
Саша свернул к набережной и остановился на разрешенном месте. Двигатель продолжал работать, дворники размеренно снимали воду со стекла.
– А теперь у него будет ребенок, – сказал он.
Не вопрос. Факт, которому он не стал придумывать утешительную сторону.
– Да. С женщиной, которую я привела в наш дом. И хуже всего то, что иногда я злюсь не только на них. Я злюсь на этого ребенка, хотя он еще ничего не сделал. Потом ненавижу себя за это. Карина положила ладонь на живот и спросила, неужели я могу отнять у малыша дом. Толя говорит о настоящей семье так, будто двадцать три года со мной были приемной.
– Вы злитесь не на ребенка. Вы злитесь на то, что его существованием оправдывают сделанный вам вред. И на потерю выбора, который ваш муж растягивал, пока время не стало еще одним аргументом в его пользу.
– Вы не можете знать, на что именно я злюсь.
– Не могу, – согласился он. – Тогда скажу точнее: я услышал в ваших словах эту потерю. Если ошибся, вы вправе меня поправить.
Я расстегнула верхнюю пуговицу пальто. В салоне стало жарко, хотя печка работала едва слышно.
– Не ошиблись.
Он выключил двигатель. Тишина в машине не требовала от меня немедленно стать благодарной.
– Я не скажу, что у вас обязательно еще будет ребенок, – продолжил Саша. – Не потому, что считаю надежду глупой. Просто такое обещание было бы распоряжением вашим телом и будущим, о которых я ничего не знаю. И не стану предлагать Полину как доказательство того, что дети могут появиться в жизни другим способом. Она моя дочь, не компенсация за вашу потерю. То, чего вы хотели и не получили, нельзя уменьшить правильной фразой.
Я прижала затылок к подголовнику. В горле стояло плотное, горячее давление, но плакать не хотелось. Хотелось запомнить, как звучит признанная потеря, когда ее не спешат закрыть чужим оптимизмом.
– Лида сказала бы, что вы подозрительно обучаемый мужчина.
– Передайте Лиде: обучение сопровождалось дорогостоящими ошибками и повторной сдачей экзамена.
Уголок его рта дрогнул, но взгляд остался серьезным: свою прошлую ошибку он не превращал в удачную шутку.
– Она потребует диплом.
– Покажу решение о разводе. Там проставлены печати.
Юмор не отменил сказанного, только вернул нам воздух. Саша снова завел машину и довез меня до дома. У подъезда мы договорились, что в восемь он зайдет за мной, и разошлись без прикосновения. Мне хотелось, чтобы он задержал ладонь на моей руке, но просить я не умела, а угадывать он принципиально отказывался.
Без трех минут восемь в дверь позвонили.
Я еще не успела переодеться. Синее платье лежало на кровати, волосы после душа оставались влажными. Решив, что Саша приехал раньше, я открыла, не спросив через домофон.
На площадке стоял Толя.
В одной руке он держал бумажный пакет из пекарни возле нашей старой квартиры, в другой – связку ключей. От пакета пахло капустным пирогом с тмином, который мы покупали по воскресеньям, когда я не хотела готовить.
– Ты нашел адрес слежкой, – сказала я. Не вопрос. Темная машина возле дворца наконец получила владельца.
– Я увидел, куда ты поехала, потому что волновался. Ты сняла жилье неизвестно у кого и никому из семьи не сообщила. Не нужно называть заботу слежкой только потому, что тебе сейчас выгодно видеть во мне угрозу.
– Уходи.
– Надя, я принес ужин. Давай хотя бы поговорим без театра на лестнице. Соседи не обязаны слушать подробности.
Он поднял пакет. Теплый запах прошел в квартиру, и память сработала раньше достоинства: воскресный стол, чай с лимоном, Толя, читающий новости вслух, моя рука на спинке его стула. Ничего из этого не было любовью само по себе, но из таких деталей состоял дом, который я потеряла.
Я отступила, и Толя вошел.
Именно этого отступления я потом стыдилась сильнее всего.
Он прошел на кухню так уверенно, будто маленькая квартира была временным кабинетом наших переговоров. Поставил пирог рядом с оранжевым чайником, осмотрел узкую столешницу и потертый стол.
– Теперь понимаю, почему ты так держишься за деньги от доли. Здесь невозможно нормально жить. Если перестанешь воевать со мной, оценку можно возобновить быстро.
– Ты пришел обсудить выкуп или проверить, достаточно ли мне плохо?
– Я пришел потому, что вчера Карина устроила истерику из-за детской. Ей не подходит ни один цвет, она требует продать диван, боится оставаться одна. Я смотрел на нее и думал, что с тобой мы могли просто сидеть на кухне. Ты не превращала каждое неудобство в катастрофу.
Он достал из кармана ключ от нашей квартиры и положил на стол между нами. Латунная рыбка на моей связке осталась в сумке; на его кольце висел только строгий черный брелок.
