355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Мэгги Лерман » Цена всех вещей » Текст книги (страница 17)
Цена всех вещей
  • Текст добавлен: 29 апреля 2017, 01:00

Текст книги "Цена всех вещей"


Автор книги: Мэгги Лерман



сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

42
Маркос

Было так рано, что земля еще не успела прогреться. Мужчина средних лет на грузовике развозил газеты. Машины на дороге отсутствовали, и в тишине жужжание цикад казалось особенно громким. Когда я подъехал к дому Дианы, дверь открыла ее мама в халате. Она улыбнулась так широко, будто я приехал объявить ей о победе на скачках. Должно быть, Диана не стала рассказывать ей о том, что я натворил. Я ненавидел ее за то, что она на меня не орала.

Вместо этого она позвала Диану и попыталась завязать со мной ничего не значащий разговор, но я сделал в ответ каменное лицо и смотрел куда-то мимо до тех пор, пока не появилась Диана.

Наконец она пришла, в майке на бретелях и пижамных шортах. Волосы ее были собраны в хвост, а лицо при взгляде на меня – хотя прошло уже больше недели – побледнело. Словно я для нее никто. Никакого гнева. Никаких летящих в голову ламп. Ничего.

На секунду я испугался, что она воспользовалась заклинанием и стерла меня из памяти, но потом она обратилась к матери.

– Можем мы на секунду остаться наедине? – Когда ее мама ушла, я заметил – всего на секунду – отблеск боли под маской равнодушия.

– Чего ты хочешь, Маркос? – спросила она.

– Мне жаль, – сказал я. – Мне так жаль. Я был полным придурком – не могу поверить, каким я был придурком – мне просто необходимо извиниться.

– Ты целовался с Кей.

– Это была дурацкая ошибка.

– Ты орал на меня. И не разговаривал со мной почти две недели.

Она спокойно перечисляла мои преступления, и это звучало гораздо более страшно, чем если бы она просто на меня орала.

– Прости меня, Диана.

Она сделала глубокий вдох и выпрямила спину.

– Хорошо. Я тебя прощаю.

Мой рот беззвучно открылся и закрылся раз десять.

– Ты… что?

– Да. Спасибо, что зашел. Это мило с твоей стороны. Пока.

Она начала закрывать дверь, но я протянул руку, чтобы остановить ее. Она посмотрела на руку, потом на меня, и я почувствовал себя личинкой, или, скорее, даже мертвой личинкой, разлагающейся у нее на крыльце.

– Стой – подожди секунду. Мы можем снова стать друзьями?

– Не думаю.

– Но ты сказала, что простила меня.

– Да.

– Не очень-то это похоже на настоящее прощение, если ты больше никогда не желаешь меня видеть.

В глазах ее полыхнула ярость:

– Ты пришел сюда, чтобы прочитать мне лекцию о том, как правильно прощать? Как странно, что из всех людей этим решил заняться именно ты.

У меня не было сил размышлять о том, что именно она имела в виду под словами «из всех людей».

– Я пришел сюда не для того, чтобы тебя учить, нет. Я здесь для того, чтобы ты могла на меня наорать, объявить, что я сломал тебе жизнь.

Она словно выросла дюймов на пять. Ее глаза вдруг оказались вровень с моими.

– Не льсти себе, Маркос. Я выше этого.

– Ты должна дать мне второй шанс!

– Зачем? – спросила она, и ее голос удивительно напомнил мне голос Уина в моей голове.

– Потому что я… – Я осекся, сглотнул и вдруг словно увидел себя со стороны. Увидел этого жалкого лузера, просящего и умоляющего. Еще никогда я не заходил так далеко. Нужно было держать себя в руках. Никакой ерунды. Только правда.

Хотя правда резала глаза.

– Потому что я скучаю по тебе и не могу перестать о тебе думать. Потому что ты действительно мне жизненно необходима. Потому что мне страшно оттого, в кого я превращаюсь, когда тебя нет рядом. Потому что тот парень, парень, которым я был, настоящее дерьмо. – Она открыла рот, словно собираясь возразить, и я торопливо продолжил. Не потому, что надеялся ее убедить, а из-за того, что хотел оттянуть ее неизбежное «нет». – И если уж быть абсолютно честным, каким я сейчас и являюсь или, по крайней мере, стараюсь быть, мне действительно кажется, что я по-своему тебя люблю. Хотя точно я не уверен, потому что никогда ничего подобного не испытывал. Я пытался понять, что сказал бы об этом Уин. Конечно, подобные попытки обречены на провал, но он был более хорошим человеком, чем я, и мне подумалось, он сказал бы, что это любовь. И что я должен признаться тебе в своих чувствах. Что я и делаю. Я люблю тебя. Думаю, так.

Я заставил себя посмотреть ей в глаза и замолчал, потому что она плакала. У меня перехватило дыхание, словно бейсбольный мяч вдруг угодил мне в солнечное сплетение: я заставил ее плакать. Это выражение на ее лице появилось из-за меня.

Вряд ли в этом было что-то хорошее. Возможно, у меня и не было никакого опыта в любовных признаниях, но я сомневался, что безумные рыдания – лучший вариант ответа.

– Пожалуйста, оставь меня одну, Маркос, – сказала она. – Я не смогу сделать тебя хорошим человеком. Почему бы тебе просто не стать им? Самому?

Я сделал шаг назад и покачнулся. Мне вдруг стало холодно. Я попытался вдохнуть, но от боли из груди вырвался только свист.

– Я… Я рассказал всю правду, – произнес я.

– Спасибо тебе за это.

Она закрыла дверь.

Я стоял на коленях на лужайке перед ее домом.

Нужно было подняться, иначе ее мать могла увидеть меня в таком состоянии.

Нужно было подняться, чтобы Диана не посмотрела в окно и не увидела меня на коленях.

Нужно было подняться, чтобы найти бутылку «Маркере Марк» и уйти в забытье.

Я должен был подняться.

Должен был.

43
Уин

После того, что произошло между мной и Эхо в грузовике, я просто обязан был раздобыть денег. Нельзя было оставлять все как есть. В противном случае очень скоро я мог совершить ошибку, после которой уже никогда не смог бы вернуться в исходную точку.

В конце концов, это было не так уж сложно. Мы с Маркосом резались в видеоигры. Мне даже не пришлось отрываться от игры.

– Если бы мне понадобились деньги, – сказал я, – мог бы ты их мне одолжить?

– Сколько?

Ни один из нас не оторвался от экрана. Маркос расстрелял парочку пешеходов.

– Пять тысяч.

Он ничего не сказал, и я даже подумал, что Маркос вот-вот рассмеется. В этом случае я бы тоже рассмеялся и следующие лет тридцать платил Эхо со сдачи, которую находил под автоматами с содовой.

– Хорошо, – сказал Маркос. – Тебе они правда нужны?

– Да.

– Тогда ладно.

А в понедельник между четырьмя и пятью часами дня он протянул мне конверт. Я положил его в свой шкафчик и весь день провел в трясучке.

Но что было делать потом? Должен ли я был пойти к Эхо домой и сразу же его отдать? Должен ли я был ощущать, что теперь можно слопать сэндвич, медленно черствеющий в моем бельевом ящике? Должен ли я вообще был что-то делать?

Нет.

Для начала я принес конверт домой, высыпал деньги на кровать и уставился на получившуюся кучку – самая большая сумма, которую я когда-либо держал в руках. Их было даже больше, чем я мог себе представить. Высокая такая стопка. В основном двадцатки, немного мятых десяток, и пятерок, и однодолларовых купюр, и какая-то ненастоящая сотня. Ненастоящей купюра казалась потому, что только мифические богачи из кинофильмов имели в кошельке такие деньги.

За пять тысяч долларов можно было купить Кару с потрохами. Я мог бы взять для матери подержанную машину взамен той, которая постоянно глохла на светофорах. А если положить эти деньги на сберегательный счет, я мог бы зарабатывать просто сидя на месте. Пять тысяч долларов могли сделать мою мать счастливой или, по крайней мере, немного облегчить ее жизнь на несколько дней или недель. Я мог хоть раз помочь ей рассчитаться с долгами.

Но я планировал потратить их на то, чтобы осчастливить себя.

Как эгоистично. И бессмысленно.

Эти же пять тысяч долларов могли помочь Эхо выбраться из города, найти других гекамистов и спасти ее матери жизнь. Спасти ее собственную жизнь. И мою тоже.

И как я предполагал сделать выбор? Моя мать и Кара против Эхо и ее матери – выбирать между ними было просто непорядочно. А может, нужно было забыть обо всем этом и думать о себе?

Я убрал деньги обратно в конверт. Я слышал, как мама звала меня от входной двери. Заткнув конверт за пояс, я надел рубашку навыпуск.

Если бы мама нашла деньги у меня или в моей комнате, то наверняка захотела бы узнать, где я их взял. И наверняка представила бы что-то ужасное: наркотики, кражу или еще что похуже. Винила бы себя, что она плохая мать. И донимала бы разговорами, заставляя объяснять, что все это значит.

Это в конце концов и решило их судьбу. Как бы я ей объяснил, откуда на меня обрушился этот внезапный денежный дождь? То, что я занял у Маркоса, могло унизить мать. Это испортило бы всю радость от того, что ее жизнь стала чуть легче.

Чуть позже вечером я пошел к Ари. Пока она разговаривала с тетей, я спрятал конверт в глубине ее шкафа в пустой мятой коробке из-под обуви. Я знал, что, если понадобится, всегда смогу достать деньги из коробки, зато мама не сможет случайно на них наткнуться и начать задавать неудобные вопросы. Спрятав деньги у Ари, я уже не так сильно чувствовал себя конченым эгоистом и предателем собственной семьи. Мне почти удалось о них забыть.

И вот мы уже близимся к концу. Финальная сводка. У меня были деньги и заклинание, у меня были Маркос, Ари и Эхо – я находился в секунде от благополучного исхода – я стремительно летел к выходу и впереди уже показались неведомые земли.

Это было затишье перед бурей.

ЧАСТЬ IV
ВСЕ ВЕЩИ

44
Ари

Спустя три дня после дня рождения Кей (через три дня после того, как я должна была уехать в Нью-Йорк) я рухнула во время фуэте[26]26
  Фуэте – в балете ряд последовательных туров на одном месте.


[Закрыть]
посреди своей спальни. С того обеда я еще ни разу не разговаривала ни с Дианой, ни с Кей. Джесс я тоже избегала. С тех пор как она заставила меня пойти к доктору Питтс, тетка так и норовила заключить меня в ободряющие объятия. К Эхо я все еще не ходила, хотя знала, что она готова к заклинанию. Что-то в нашем последнем разговоре выбило меня из колеи. Я не знала, что они там состряпали с Уином. И не знала, как отреагирую, если узнаю. Сидя в изоляции, я получила массу времени, чтобы страдать из-за каждого отбитого пальчика, пропущенной ступеньки или бумажного пореза, считая все это проделками зловредного заклинания.

Во время падения я приземлилась прямо на кровать. Пружинный матрас уехал в сторону, и на пол вывалился альбом – какая-то незнакомая книжка, по-видимому лежавшая до этого в укромном уголке и заполненная очень знакомым почерком. Я потерла ушибленное бедро и присела на пол, чтобы почитать.

Глядя на альбом, я смутно припоминала, что сама убрала его под кровать. Воспоминание было таким же отстраненным и далеким, как и все остальные, касающиеся прошлого года. Я не помнила, чтобы что-то писала в этой книжке, однако почерк определенно был мой. Я открыла книгу. Мной двигало то же любопытство, которое заставляло меня просматривать старые видеозаписи: возможно, здесь я могла найти объяснение тому, что сотворила.

Но альбом ничего не объяснил. По крайней мере, полностью.

В начале книги я наткнулась на краешек вырванной страницы – здесь я написала записку самой себе о том, что воспользовалась заклинанием. А в середине несколько страниц были исписаны очень неразборчиво.

Пропустила сегодня танцы, чтобы встретиться с Уином. Не то чтобы специально – просто забыла про занятия. И даже не вспомнила об этом до тех пор, пока Ровена не позвонила домой. Как же я устала от Ровены, ее пучков и вечной безукоризненности. Как устала.

Уин говорит, что делать что-то хорошо – особый дар. Как мое умение танцевать. И что я буду жалеть, если не поеду в Нью-Йорк. Но Уин разыгрывает из себя Хорошего Парня Уина, и я понимаю, что он будет по мне скучать. Он был таким странным. Еще более грустным, чем обычно. Я расстроилась. Он не говорит, в чем дело. А у меня есть и собственные печали. Джесс в таком возбуждении. У нее десяток предложений по работе. Постоянно трещит про Гринвич-Виллидж, Музей Современного искусства и концерты в Центральном парке. Эта поездка в Нью-Йорк – единственное, чем я могу отплатить ей за последние девять лет. Вывезти ее отсюда. Не могу даже представить, как буду проводить по шесть часов в день так далеко от Уина. Наверное, я должна об этом мечтать, но пока такая учеба кажется лишь бесполезной тратой времени.

Закончив читать, я обнаружила, что сижу на краю кровати, сжимая запястье так сильно, что рука покраснела. Боль пульсировала внутри, точно молот, ритмично бьющий по наковальне. Слова прежней Ари полностью выбили меня из равновесия.

Она не любила танцевать.

Я не любила танцевать.

Внутри все похолодело, точно меня опустили в холодную воду.

Я предполагала, что мы с прежней Ари должны были иметь много общего. У нее был Уин, у меня нет, но мы обе танцевали. Не могло же нечто настолько важное измениться так сильно, верно?

Если только это не наши взаимоотношения с Уином привели к тому, что я больше не желала танцевать. Или, точнее, не нуждалась в танцах. Потому что именно так я всегда об этом думала – я нуждалась в балете.

Джесс думала, что заклинание должно защитить меня – то, которое уничтожило воспоминания о пожаре. Но она ошиблась. Танцы возродили меня к жизни после смерти родителей. Без них я пребывала бы все в том же состоянии: бессмысленно озирающаяся по сторонам, мечтающая исчезнуть.

Я проверила часы. Занятия в балетном классе вот-вот должны были закончиться. Я села в машину и поехала к студии, а потом спряталась под рулевым колесом и сидела там до тех пор, пока все студенты не вышли.

Ровена вышла последней, закрыла дверь и пошла к единственной (помимо моей) оставшейся на парковке машине.

Я почти вывалилась из машины на ватных конечностях. Увидев меня, она поначалу удивилась, но тут же взяла себя в руки.

– Ариадна. Как приятно тебя видеть. – Глаза ее пробежались по моим ногам, рукам – я застыла на месте, чтобы не выдать свою тайну. (У меня еще оставалось смутное воспоминание о том, каково это – чувствовать танец, ощущать контроль над каждой частью своего тела. Смутное воспоминание о былой уверенности, которую мне никогда уже не ощутить вновь даже несмотря на заклинание Эхо.) – Ты хорошо выглядишь.

– Я в порядке, – сказала я. – Ты уже слышала… О моем заклинании?

Она кивнула.

– Я говорила с Джесс. И с девочками – такие сплетницы. Но я понимаю твои трудности. Побочные эффекты, да?

– А я… Ровена, я хотела продолжать танцевальную карьеру? До того, как погиб Уин?

Ровена слегка облокотилась на водительскую дверь, уставшая, но аккуратная, с прямой спиной, выдержанная и спокойная.

– Нет, – сказала она. – Нет, не думаю.

– Из-за Уина? – с горечью спросила я.

– Не совсем. Ты никогда не говорила об этом прямо. Но теперь ты изменилась. – Она улыбнулась. – Я всегда готова к тому, что мои девочки меняются. Так приятно видеть, когда кто-то становится тем, кем должен быть.

– Даже если этот человек хочет вернуться к танцам?

– Даже если. Существует множество не менее важных, а может, и более важных вещей, чем танцы. Цели передвигаются. Меняются. Ты была талантлива, как всегда, и в Манхэттенском балете заметили это прошлым летом, но к концу года в твоем сердце больше не осталось места для балета.

Меня захлестнула волна стыда.

– Я бросила.

– Танцевальный мир бывает очень узок. Твой, напротив, расширился. – Она уставилась на тонкую полоску кустарника, огибающую парковку, словно там леса, горы и реки. – А потом, после того как Уин нас покинул и ты вернулась, я, конечно, была счастлива тебя видеть, но совершенно не удивилась тому, что твое тело отказывалось подчиняться. Мое умозаключение оказалось неправильным, но оно казалось вполне логичным, по крайней мере, для меня.

Я видела, что Ровена собирается закончить на этом разговор, но не могла позволить ей уйти как раз в тот момент, когда я пыталась понять смысл всего этого.

– Итак… даже если сейчас мне кажется, что я хочу танцевать… То, встретив какого-нибудь парня, месяцев через шесть я могу вновь поменять свое мнение?

– Не знаю, – сказала Ровена. – Возможно, это относилось лишь к вам с Уином. Уникальная химия. Могу сказать одно: страх перед изменениями – это самый безнадежный страх, который способен испытывать человек. Изменения будут происходить, Ариадна. Раны. Влюбленности. Смерти. Не существует момента, в котором зафиксирован твой окончательный вариант, все меняется. Изменения вечны.

Я понимала, что мне следует поблагодарить ее – за то, что она обо мне заботилась, учила, приглядывала за мной – но, стоило мне открыть рот, я бы разрыдалась. Поэтому я просто вернулась обратно к своей машине, беспомощно кивнув на прощание. Она кивнула в ответ.

Я выехала с парковки танцевальной студии в последний раз. В этом я была уверена.

45
Маркос

Каждую ночь, сидя на лужайке возле Дианиного дома и глядя на ее окно, я добавлял к отчаянному, беспросветному вою пару новых нот. И все же я продолжал это делать, ночь за ночью. Если бы братья узнали, чем я занимаюсь, то заперли бы меня в комнате ради собственного блага. Однако на завтраке я больше не появлялся, а значит, и не обязан был выслушивать, как мне следует распоряжаться собственной жизнью.

Я пришел к Диане во двор, как только стемнело, и сидел там до тех пор, пока не уснул. Обычно я просыпался перед рассветом и шел домой, а потом целый день спал на ходу, чтобы на следующую ночь повторить все по новой. Мои ночные дежурства не преследовали никакой цели или задачи. Я просто нуждался в этом.

Я не пытался о чем-то заявить, что-то доказать. Я не пытался продемонстрировать Диане, как сильно ее люблю или что-то в этом духе. Я вовсе не надеялся, что неизвестный голос шепнет ей на ушко: «Видишь? Этот парень проводит у тебя во дворе ночь за ночью? Должно быть, это серьезно». Я чувствовал себя не более серьезным, чем вчера. И все же это расслабляло. Хотя звучит безумно.

Я сидел, прислонившись спиной к дубу, ел упакованную с собой еду и пил гаторейд. В первую ночь Дианина мама вышла на несколько минут вскоре после того, как я обустроился на месте. На мой импровизированный пикник она посмотрела с отвращением, а на меня с жалостью. Меня жалела какая-то мамочка. Это был новый и по-своему даже забавный вид унижения.

– Маркос, милый? Что стряслось?

Сначала я решил не отвечать, но это был ее дом и мне вовсе не улыбалось, чтобы она вызвала копов. Диана не раз замечала, что она очень боязлива.

– Ничего.

– Но я не думаю, что Диана захочет тебя видеть.

– Я знаю. Поэтому и не звоню в дверной звонок.

– Значит… ты собираешься сидеть здесь?

– Да.

– Зачем?

Потому что в противном случае я могу больше никогда не выйти из дома.

– Возможно, она изменит свое решение.

Миссис Норс кивнула.

– Что ж, да, надеюсь на это… Но, может, лучше было бы подождать, пока она сама тебе позвонит? Дома?

– Лучше я подожду здесь.

Она снова кивнула, поймала упавший с дерева лист и завертела его между пальцев.

– Приятно, конечно, видеть такое признание в верности, просто это… Это может быть не слишком приятно.

Я прислонился к стволу и закрыл глаза. Она пыталась меня зацепить, но я был надежно укрыт не одним слоем дерьма, чтобы повестись на такие глупости.

– Не обращайте на меня внимания, миссис Норс. Я не побеспокою вас, или Диану, или мистера Норса. Я просто хочу посидеть здесь немного.

Через секунду она пожала плечами и вернулась в дом, предварительно отбросив лист в сторону и отряхнув ладони так, словно отмахивалась от меня и проблем дочери.

– Она должна была выставить меня вон.

– Почему?

– Я представляю угрозу.

– Так уходи.

– Но я больше не причиню ей вреда.

– Кто говорит, что нет?

– Я говорю.

– Люди ранят друг друга. Именно так они и поступают. Никто не может утверждать, что больше никогда никого не ранит.

– Но я постараюсь. Это ведь чего-нибудь стоит?

– И поэтому ты сидишь здесь? Чтобы что-то доказать?

– Нет. Я просто не могу придумать ничего лучше.

– Тогда… остается смотреть на окно.

– Смотреть на окно.

– И что дальше?

– Возможно, она выйдет, чтобы поговорить…

– Вряд ли.

– Или я перехочу здесь сидеть. Уберусь отсюда и навсегда об этом забуду. Сойдет любой вариант.

На следующую ночь я нашел под деревом одеяло, которое, по-видимому, оставила Дианина мама. Эта женщина заботилась о Диане всю свою жизнь. Было что-то необъяснимо приятное в том, что теперь она заботилась и обо мне.

Сидя под деревом и завернувшись в одеяло, остается лишь размышлять. И мне казалось, что вся моя жизнь – каталог дурных знаков и дурных воспоминаний, которые необходимо рассортировать. Там были мои собственные ошибки, вроде поцелуя с Кей, предательства друзей, вроде заклинания Ари, стершего Уина из ее памяти, и Дианы, которая лгала мне. Были там и воспоминания, поначалу казавшиеся хорошими, но со временем прогнившие: все, что относилось к Уину, то есть практически вся моя жизнь, начиная с пятилетнего возраста. И еще несколько недавних воспоминаний о Диане, начиная с парковки возле закусочной и заканчивая тем самым пляжным костром. Все они испортились, раскалившись добела так, что к ним стало опасно прикасаться.

Я старался ни о чем не думать. Медитировать. Но в моей голове не осталось пустоты. Ни одного уголка, куда можно было бы спрятаться.

Оставалось лишь разговаривать с самим собой и мечтать о будущем. Менее ужасном, чем то, которое мне предстояло.

Я представлял, что засыпаю поддеревом и просыпаюсь в одной постели с Дианой, свернувшейся калачиком рядом со мной.

Представлял, что гуляю по магазину и вижу, как мама и братья очищают пространство, распределяя все вещи по отделам и выстраивая ровные ряды стеллажей так, что тупиков и развилок больше нет.

Представлял, что у меня другие братья, которые понимают меня не хуже Уина.

Представлял, что засыпаю и просыпаюсь в мае, еще до того, как все произошло, возвращаю матери украденные деньги и больше нет никаких заклинаний юной гекамистки, никакой последней ночи на пляже и никаких похорон.

Во время этого чудесного путешествия во времени я будто бы настаивал, чтобы Ари взяла Диану на наши посиделки. И как будто я был не таким, как раньше, не страдал ерундой, давал Диане шанс и в итоге все были счастливы.

Да, правильно.

В остальное время я смотрел и ждал.

На четвертую ночь, в пятницу, едва я устроился, зазвонил мой сотовый телефон. Я прислонился головой к небольшой ямке в стволе и ответил.

– Что?

– Маркос, ты где?

– Не дома.

Он вздохнул. На заднем фоне я слышал звонки мобильных телефонов и звуки голосов. Видимо, брат звонил с работы.

– Кэл пропал.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что мы не можем его найти, придурок.

– Возможно, он вернется домой утром.

– Никто не видел его со вчерашнего вечера. Он даже не открыл магазин. Мама сходит с ума.

Я несколько раз ударился головой о ствол: бум, бум, бум.

– И что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Помоги Деву в поисках. Он проверяет пляж. Я присоединюсь к тебе через час.

– Займись этим сам. Ты ведь коп, – ответил я, прекрасно понимая, как отвратительно это звучит, но мне не хотелось покидать пост.

– Прошу прощения, – совершенно бесстыдным голосом прервал меня Брайан. – Я тебя от чего-то отрываю? Возможно, ты проводишь открытую операцию на сердце? Если так, я перезвоню позже.

– Хватит, Брайан…

– Мама сказала, что ты отсутствовал всю ночь, а когда вернулся, не разговаривал с ней. И никто ничего тебе не сказал, хотя, может, и следовало бы. В этом нет ничего клевого, Маркос. Пришло время вырасти. Стать членом семьи. Нельзя оставаться дитятей, когда тебе стукнуло восемнадцать. В этом нет ничего умилительного.

Я так сильно ударился о ствол, что даже вздрогнул.

– Мне семнадцать.

– Просто сделай это, Маркос. Пересмотри свое отношение и помоги найти брата. А потом можешь возвращаться к своим глупостям.

Я посмотрел на Дианино окно. В комнате горел свет. Если бы она выглянула из-за занавесок, я бы не ушел. Если бы я увидел ее тень на стене, я бы не ушел. Если бы занавески сдвинулись хоть на дюйм, я бы не ушел.

– Маркос? Ты там?

Я смотрел на окно, всем сердцем желая, чтобы что-нибудь произошло. Надеясь на это.

Но занавески не двигались, и я так и не увидел ее лица.

– Хорошо, – сказал я и повесил трубку.

Уходя, я старался не смотреть на окно, но совладать с воображением был не в силах. Краем глаза я будто бы заметил, как колыхнулась занавеска. Конечно, когда я остановился в конце подъездной дорожки и оглянулся, там никого не оказалось.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю