355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Мэгги Лерман » Цена всех вещей » Текст книги (страница 14)
Цена всех вещей
  • Текст добавлен: 29 апреля 2017, 01:00

Текст книги "Цена всех вещей"


Автор книги: Мэгги Лерман



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

35
Маркос

Я проснулся с глубокого похмелья и с гадким привкусом во рту. Это был уже пятый день подряд.

Мне вдруг вспомнился следующий день после смерти Уина. Я был еще слаб из-за побочных эффектов заклинания, а потом выпил полбутылки водки и разрушил домик на дереве, который находился на заднем дворе. Мне сильно повезло, что я не сломал шею. Я рыдал, пил и отдирал от ветвей прогнившие доски, сдирая кожу на ладонях, однако было трудно ощущать себя счастливчиком, когда самая жуткая вещь в мире уже случилась.

Знаете, а ведь я вспомнил прошлый вечер. Алкоголь лишь притупляет сознание. Но наутро оно вновь кристально ясное.

После того как гекамистка рассказала о заклинании памяти, которым воспользовалась Ари, и мы с Кей поцеловались, в скобяной лавке я больше не появлялся. Я вообще перестал куда-либо ходить. Нет, правда. За исключением гостиной, кухни и ванной. Даже подняться по ступенькам в собственную комнату мне было лень. Кроме того, по телевизору всегда показывали какие-нибудь дурацкие фильмы, в холодильнике стояло пиво, а в видеоигре можно было кого-нибудь замочить.

Мама пыталась привлечь меня к какому-нибудь делу, но игнорировать ее было так легко. Она или приносила мне гамбургер, или сидела рядом на диване, или орала на меня, стоя в дверях. Скукотища.

– Тут есть немного кукурузы в початках, – сказала она однажды ночью, или днем, точно не помню, и поставила тарелку возле моих босых ног. – Тебе нужно есть что-то помимо чипсов.

Я оттолкнул тарелку пяткой.

– Так себя вел в старости Говард Хьюз.[21]21
  Говард Хьюз – американский предприниматель, инженер, режиссер, продюсер, пионер авиации. Был известен своим эксцентричным нравом.


[Закрыть]
Ешь.

– Я не стану есть то, что ты мне приносишь.

Она отшатнулась:

– Почему это?

– А вдруг тебе вздумается запихнуть мне в масло заклинание «счастья»?

Она побледнела. Это было… не то чтобы приятно, но удовлетворительно.

– Когда ты украл у меня деньги, – сказала она ледяным тоном, – я спустила тебе эту выходку. И очень жалею об этом. Ты многое пережил, но мы так и не обсуждали те деньги и для чего или для кого они предназначались. Никогда.

– Как будто мне есть до этого дело. – Я натянул флисовое одеяло на голову, чтобы не слышать то, о чем она собиралась говорить.

А потом на меня навалились братья. Старшие на младшего. Брайан явился в униформе и прочитал лекцию о «мужестве» и умении «отпустить ситуацию». Дев пытался острить, рассказывая о моей толстой заднице, на которой я сижу и ничего не делаю, отчего скоро стану слабаком. Потом моя рожа станет настолько ужасной, что от меня сбегут все девчонки (даже если мне удастся отыскать душ) – а потом он наконец заткнулся, потому что я запустил каменным подносом ему в голову.

Когда ко мне заявился Кэл, я уже от всего устал. И не оставил ему ни единого шанса выманить меня со стула. Зная Кэла, я догадывался, что он скорее всего будет улыбаться и трепаться о чем-нибудь забавном в попытке меня рассмешить. Таков был Кэл – возможно, самый добродушный из нас. И никогда не ворчащий. Он не заслуживал моего плохого настроения.

В детстве после смерти отца мы вместе пережили период, когда он вытаскивал из меня все дерьмо – мы прыгали с крыши гаража на его скейтборд, воровали всякую ерунду из магазина, пытались произвести впечатление на Дева и Брайана, выпивая столько жидкости, что Кэла потом рвало. Но к тому времени, как он перешел в среднюю школу, а я в неполную среднюю, Кэл сдулся. И превратился в классического мальчика Уотерса, такого же, как остальные.

И еще он встречался с Кей. Ходил с ней на ярмарку. Ей казалось, что они пара. При одной мысли о ней что-то съежилось у меня внутри, и я махнул сразу полбанки пива.

Кэл выглядел так же фигово, как я себя чувствовал: покрытое капельками пота лицо, расфокусированный взгляд. Пошатываясь, он ввалился в гостиную.

– Оставь меня одного, – сказал я.

Он громко откашлялся в кулак и шмыгнул носом.

– Чувак, что с тобой стряслось?

– Простудился, – ответил он.

– Иди вздремни.

– Хотел с тобой поговорить. Потому что тебе плохо.

Я поставил полупустую банку пива на пол:

– Я целовался с твоей девушкой. Что ты об этом думаешь?

Кэл пожал плечами:

– Она не моя девушка. Мы уже неделю не виделись.

Я ненавидел его за то, как просто он это сказал. Словно это очевидно. Естественно, она не его девушка. Естественно, поцелуй не имеет значения. Я тоже так хотел.

Но желание ни о чем не беспокоиться – всего лишь один из видов беспокойства.

– Расскажи мне, что происходит. Мы все обсудим, – сказал Кэл, вытирая нос о толстовку.

Возможно, какой-нибудь другой парень – Брайан, например, или Дев – принял бы его предложение. Вылил все наружу. Проанализировал проблему. Поплакал. Почувствовал себя лучше. Возможно, нормальному брату это помогло бы справиться с ощущением одиночества. Возможно, я бы тоже так поступил, если бы они хоть раз за последние два месяца попытались до меня достучаться. И если бы я не чувствовал себя обязанным жить на этом диване и злиться на весь мир.

Я вспомнил, как мама запаниковала при упоминании о деньгах для заклинания. Она и правда не хотела мне ничего рассказывать. Просто замечательно. Я не был уверен в том, что деньги и заклинание предназначались для Кэла. Для чего оно нужно, я тоже не знал. Но бросить эти слова ему в лицо и посмотреть, как его это уязвит, само по себе было достаточно приятно. Подразнить Кэла и взбесить мать – два в одном.

– Возможно, это не простая простуда, – заявил я. – Готов поспорить, у мамы кончились деньги и она не смогла оплатить твое заклинание в этом месяце.

– Мое что?

– Твои заклинания, болван. По воскресеньям, не так ли? Так что, возможно, сегодня они снова начнут работать. На полную катушку, на все свои шесть тысяч долларов. Может, они делают тебя умнее? Тогда тебе срочно нужна очередная доза.

На лице Кэла отразилась растерянность.

– Я не пользуюсь никакими заклинаниями.

– Вот черт, – почти радостно воскликнул я. – А мама каждый месяц их оплачивает. Я видел деньги, и даже украл их.

Может, они спасают тебя от неудач? Я готов в это поверить, ты выглядишь каким-то жалким. Кстати, я хотел сказать…

Перед тем как меня поцеловать, Кей заявила…

Он бросился через комнату, согнутой рукой обхватил меня за шею, а другую занес для удара. Но жизнь с тремя старшими братьями не прошла для меня даром. Я расслабил шею – потому что, если ее напрячь, получится только хуже – и замер в ожидании боли.

Ничего не произошло. Я приоткрыл один глаз и увидел напряженное лицо Кэла, занесенная для удара рука дрожала от усилий. Он зарычал. Но ударить меня по лицу так и не смог.

И даже вторая рука, обвивающая меня за шею, бессильно обмякла, едва он попытался рвануться вперед.

– Что ж, вот и ответ на один из вопросов, – сказал я и оттолкнул Кэла. Он покачнулся, но напасть не решился.

Не смог.

Кровь отлила от его лица. Кэл действительно находился под действием заклинания. Удачная догадка. Заклинания не позволяли ему навредить мне, а возможно, вообще никому.

Брат уставился на меня, словно я только что его треснул.

Мне вдруг захотелось рассказать обо всем Диане.

И в тот момент – шок сделал меня слабовольным, – когда я мысленно произнес ее имя, увидел ее и вспомнил, как хорошо мы сидели в закусочной напротив друг друга и рядышком в машине, я понял, что скучаю. О боже, как я по ней скучал! По Уину я скучал тоже, но тосковать по мертвому другу – это совершенно другое, и дело не в том, что с Уином я не встречался. По Уину я скучал глупо и бессмысленно, поскольку часть меня осознавала, что смерть неизбежна, жизнь конечна, ангелов не бывает и так далее и тому подобное. Но Диана. Боль от потери Дианы была как удар в живот, потому что она была где-то рядом, гуляла, разговаривала с людьми, трогала свои волосы. Но хуже всего было то, что, возможно, она ощущала себя несчастной и сломленной из-за того, что я сделал. Ведь именно я бесповоротно разорвал наши отношения и целовался с Кей, хотя понимал, что ничего этого делать нельзя.

Кэл все еще оставался в комнате. Растерянный, даже не подозревавший, что сидит на лошадиных дозах транквилизаторов или что-то в этом роде.

– Ты плачешь? – спросил он. Я не стал отвечать, потому что это и так было очевидно, а вопрос предназначался лишь для того, чтобы меня уколоть.

– Я сделал глупость.

Я поднял глаза, ожидая, что брат кивнет, но он продолжал растерянно смотреть на собственные руки, сжимая и разжимая кулаки. Нахмурившись, он потер левое запястье.

– Не парься по поводу заклинания, – сказал я. – Из меня вовсе не обязательно выбивать дурь, потому что я и сам себя постоянно казню.

Кэл покачал головой:

– Не могу поверить в то, что мама так со мной поступила.

– Она сказала, что приглядывает за тобой.

– И как давно?

– Пару лет. По меньшей мере.

Кэл больше не предпринимал попыток меня развеселить. Он ушел, и я снова остался в гостиной один.

Но долго наслаждаться одиночеством мне больше не удавалось, потому что в голове у меня тут же начинал звучать голос.

– Вот дерьмо.

– Ну да.

– Я имею в виду это, это крупное дерьмо.

– Если никогда не выходить из гостиной, все станет еще хуже.

– Но мне здесь нравится. Здесь безопасно.

– Безопасно?

– Ну да, безопасно. Защищенно.

– Да неужели?

36
Ари

Я не знала, чем еще заняться, поэтому, как обычно, пошла на работу в «Свит Шоппе». Но ритм зачерпываний окончательно сбился. Было не холодно, но меня била дрожь.

Когда вошла Диана, я стояла, крепко сцепив пальцы и облокотившись на витрину с мороженым. И размышляла о заклинании, которое пообещала мне Эхо. Если оно позволит мне танцевать, я могла бы уехать в Нью-Йорк через неделю, как и планировала. Все возвратилось бы на круги своя. Оставалось пережить эту неделю. И я готова была на это пойти, если наградой станет вернувшееся умение танцевать.

– Я получила твое сообщение, – сказала она.

– Спасибо, что пришла. Я хотела извиниться – знаю, Маркос узнал о заклинании. Мне не представилось возможности рассказать ему первой.

Она пожала плечами:

– Ты никогда и не собиралась рассказывать ему правду. Ты сказала мне это только для того, чтобы я заткнулась.

– Это неправда.

– Все нормально, Ари. Ты была права по поводу Маркоса. Мы не любили друг друга. Оставим это, и пусть все идет, как раньше.

Я ненавидела этот ее тон, ровный и безэмоциональный. Ненавидела Маркоса за то, что он с ней сотворил. И особенно я ненавидела тот факт, что все случилось именно так, как я и предсказывала.

– Хочешь мороженого? – спросила я.

– Конечно, – ответила она. Диана готова была согласиться на что угодно – съесть мороженое, сделать тату на лице, утопиться. Я наполнила вафельный рожок «Каменистой дорогой» и протянула ей.

Диана буравила мороженое взглядом, но не съела ни кусочка.

– Еще до того, как ты рассказала мне о своем заклинании, я много размышляла об этом. Наши отношения вдруг резко изменились, и я не могла понять почему.

– Мне было трудно… подобрать слова, я не знала, что стоит говорить, а что нет.

Она покачала головой:

– Я не об этом. Я думаю – нет, я знаю, что наши взаимоотношения изменились еще до того, как ты воспользовалась заклинанием. Ты не… Мне приходилось звонить Кей. Я больше не чувствовала, что могу на тебя положиться. И еще мне казалось, что у вас образовался клуб по интересам под названием Ари-Уин-Маркос, куда меня не пригласили вступить. – Она вздохнула. – Какой-то жалкий голосок нашептывал мне, что ты решила приберечь Маркоса для себя и пытаешься заранее избавиться от конкуренток.

– Диана, честно, я никогда не думала о Маркосе в таком ключе.

– Тогда почему ты никогда не приглашала меня с собой? Вечером накануне смерти Уина вы ходили куда-то втроем. Как всегда. Обо мне ты даже не вспоминала – и не только в тот вечер. Всегда.

Я сощурила глаза и попыталась вспомнить. Но вспомнила только Маркоса – как он меня поддразнивал, как его выставляли из ресторанов и боулингов, как он во всю глотку распевал рок на пассажирском сиденье грузовика, когда за рулем сидел… Пустота.

Воспоминания казались забавными, но я видела картинку как бы со стороны, без внутреннего диалога, отчего смысл происходящего прыгал и ускользал от меня, истончаясь, словно бумага.

– Диана, я не знаю, почему не приглашала тебя. И, честно говоря, не уверена, что хочу знать ответ.

– Что во мне было такого плохого?

– В тебе нет ничего плохого. Ты это ты. Просто, когда принимаешь решение, нужно следовать ему до конца.

Я не была уверена, что это правда. Единственное решение, которому я следовала до конца, касалось удаления Уина из моей памяти.

– Мне правда очень жаль, – сказала я.

Продолжая смотреть на мороженое, Диана покачала головой:

– Ты даже не знаешь, за что извиняешься.

Когда Джесс вернулась домой с работы, я лежала на полу в гостиной. Спину сковал спазм. Если бы не он, я бы ни за что не прекратила работать над плие. Лежать было больно, но, по крайней мере, схваткообразная пульсация закончилась и меня больше не трясло, как тряпичную куклу. (Успокаивала лишь мысль о том, что заклинание Эхо меня спасет. Это заклинание я готова была ждать сколько угодно.) Я видела лишь клумпесы[22]22
  Клумпесы – башмаки, вырезанные из дерева.


[Закрыть]
Джесс, и больше ничего.

– Привет, – сказала я.

Она села на колени и крепко обняла меня обеими руками, положив голову на ковер. От ее одежды пахло кофе, а от короткой стрижки – гелем для фиксации.

– Эй, ты чего? – спросила я, пытаясь отстраниться.

– Прости меня, Ари, – пробормотала она в ковер.

– За что?

– Тебе, наверное, было так больно.

Я закрыла глаза:

– Ты узнала.

– Я узнала.

– От кого?

– Несколько подростков перешептывались в кофейне. Видимо, им рассказал Маркос или кто-то из его братьев. – Я представила компанию одноклассников – даже несколько компаний – которые с восторгом обсуждают последние новости. Все видели меня на похоронах. Представляли, как мне плохо. – А потом я пошла к Ровене. Она сказала, что ты не посещала класс все лето.

– О нет, Джесс…

– Я должна была понять это много недель назад. – Джесс отстранилась и села на пятки. – Должна была уделять тебе больше внимания. Заметить что-то. Я полная идиотка.

– Брось, Джесс, ты не идиотка.

Джесс покачала головой:

– Я пыталась заботиться о тебе.

– Никто не просил тебя об этом.

– Хочешь сказать, что мой провал – это очень даже хорошо? – Джесс потерла руками глаза. Это напомнило мне утро после заклинания. Джесс тогда плакала и хотела поговорить.

А я ушла танцевать. Оттолкнула ее. – Порой мне кажется, будь твоя мама жива, она выбрала бы кого-то другого для этой работы.

Запястье начало пульсировать, и я задержала дыхание, чтобы перетерпеть боль.

– Не говори так, – сказала я, вовсе не уверенная в том, что тетя меня слышит. Даже сидя так близко.

– Я всегда слишком быстро верила тому, что на поверхности. Замечала лишь очевидные проблемы. А если ты казалась в порядке, я считала, что так оно и есть. Проницательность никогда не была моим коньком – наверное, это что-то вроде материнского инстинкта, которого у меня нет. У Кэти он был. – Кэти – это моя мама. За последние годы Джесс почти не упоминала о ней. – Она всегда видела, что человек думает на самом деле. Но мне достался другой набор генов.

– Если я выгляжу нормально, значит, так и есть, Джесс.

– Ну да – только я знаю, что это не так. – На лице Джесс появился отпечаток скорби. Морщинки возле глаз и рта стали четче, словно кто-то провел по ним черным карандашом. – Я оплатила тебе абонемент к доктору Питтс и отказалась от перевозки.

Я поднялась на локтях:

– Ты сделала что?

– Тебе нужно с кем-то поговорить. Мы редко говорили по душам, и, мне кажется, я должна как-то исправить этот недостаток, так что…

– Только не это. Нью-Йорк.

В глазах ее было столько вины и жалости, что я не могла устоять.

– Мы не можем ехать в Нью-Йорк.

– Нет, можем. Ты даже не спросила меня.

– Ты ведь не можешь сейчас танцевать, Ари? Покажи мне. – Я осталась лежать на полу. Джесс кивнула. – Ровена сказала, что не видела тебя после падения в классе. Это было сразу после смерти Уина.

Джесс не злилась на меня. Она не кричала и даже не выглядела разочарованной. Возможно, она предполагала провал. Считала, что я могу бросить единственную вещь, которая мне удавалась. Сев окончательно, я попыталась обнять руками колени.

– Скоро я смогу танцевать.

Джесс посмотрела на меня с невыносимой, неестественной жалостью и ничего не сказала. Лишь взяла за руку, за пульсирующее запястье. У меня чуть сердце не выскочило из груди.

– Прости за то, что я с тобой сделала, – сказала она, поглаживая мое запястье большим пальцем. – За то первое заклинание. Иногда испытывать боль хорошо. И иметь тяжелые воспоминания хорошо.

Я выдернула запястье у нее из рук и вздрогнула от боли в локте.

– Прекрати. Ты все сделала правильно.

Но она лишь покачала головой.

– Возможно, если бы не я, ты не пыталась бы забыть Уина.

– Это неважно. Нью-Йорк важен. – Я не могла согласиться с Джесс. Я не считала, что это ее вина, что она должна была понимать… Заклинание действительно было огромной, ужасной ошибкой – но это была моя ошибка. Не ее. Ее ошибкой было желание отложить поездку. – Мы должны ехать в Нью-Йорк.

– Доктор Питтс ждет тебя.

– Джесс, нет. Ты принимаешь все слишком близко к сердцу. Нам надо ехать в Нью-Йорк. Скажи мне, что мы поедем в Нью-Йорк.

– Сначала я отвезу тебя к доктору Питтс. А потом мы это обсудим.

Мне не хотелось ни с кем разговаривать – ни со странной, грустной и какой-то неправильной теткой, ни, уж тем более, с доктором Питтс. Но я все равно пошла к машине.

Джесс не злилась на меня, как Маркос, и не разочаровалась во мне, как Диана. Так почему же ее любовь и жалость давили на меня тяжелым грузом?

После того как я объяснила, что именно сделала, доктор Питтс откинулась на стуле, глядя куда-то на стену за моей головой. Повисла долгая пауза. В итоге первой заговорила я:

– Как видите, все ваши попытки заставить меня страдать обречены на провал. Но, может, это и к лучшему. Вы не будете винить себя за то, что не смогли меня починить. Дело вовсе не в вас.

Она покачала головой, всем видом выражая фальшивую Симпатию. Словно грим на лице актера. Я не могла это принять. Гораздо больше мне нравилось, когда она заставляла меня кричать на нее.

– Ари, мы не занимаемся «починкой» во время терапии.

– Я шучу.

– Не думаю. Именно твое восприятие боли – которую, как тебе кажется, можно починить – заставило тебя обратиться к гекамистке, вместо того чтобы работать с собственными чувствами.

– Боль можно убрать. Уверена, вы пользовались тайленолом, доктор Питтс.

– Неужели ты действительно веришь, что заклинание, которое разрушает мозг, это то же самое, что и тайленол?

Я проигнорировала выпад насчет «разрушения мозга».

– Я только хочу сказать, совершенно не важно, во что я «верю». Это правда. Прими таблетку, и головная боль пройдет. Я воспользовалась заклинанием, и горе ушло. Я не знаю, насколько это правильно, но это работает.

– Ты решила заплатить умением танцевать?

– Я буду танцевать снова. – Я прижала больное запястье к груди. Заклинание Эхо. Она обещала. На днях. Нужно лишь потерпеть.

Доктор Питтс по-прежнему излучала облако ядовито-фальшивой симпатии. Тошниловка. Не знаю, как ее саму от этого не вырвало.

– Как? – спросила она.

– Просто… просто буду.

Она покачала головой.

– В подобных вещах нет выбора, Ари. Ты не можешь просто проглотить это и идти дальше. Существуют последствия.

– Например, приходится сидеть тут с вами.

Ее добродушное лицо дернулось. Если уж мне необходимо было находиться в этой комнате, я решила стать доктору Питтс врагом. Враги не пытаются тебя разгадать. Враги обычно бросают тебя в одиночестве.

– Слушайте, я понятия не имею, чего добивается Джесс, заставляя меня ходить сюда. Я понимаю, что вся эта ситуация жутко запутанная. Я даже готова извиниться перед Джесс, и перед Дианой, и перед Кей, и даже перед Маркосом, если только вы меня отпустите. Ладно?

Доктор Питтс едва на меня взглянула. Возможно, мне следовало извиниться и перед ней тоже.

– Давай поговорим о твоих родителях.

– Зачем?

– Они тоже умерли.

– Я этого не помню.

– Ты не помнишь пожар. Но я уверена, что мир по-прежнему кажется тебе непредсказуемым и враждебным.

– То есть, вы считаете, раз мои родители погибли от несчастного случая, значит, я пытаюсь контролировать жизнь всеми доступными способами? Весьма проницательно. Я обязательно подумаю об этом, когда в три часа ночи буду разглядывать ночное небо, размышляя о существовании рая.

– Ты замечала, что всегда пытаешься сменить тему при помощи сарказма?

Я пожала плечами:

– Как бы то ни было, это работает.

Доктор Питтс покачала головой:

– Это не работает. Однажды ты окажешься наедине с самой собой и тебе придется столкнуться с правдой лицом к лицу.

Я проглотила очередное саркастическое замечание. Она сложила руки и сделала глубокий вдох.

– Скажи мне, Ари. Почему тебе не хочется говорить о родителях?

– И что я должна сказать?

– Что угодно.

– Но я их едва помню.

– Что конкретно ты помнишь?

Все мои воспоминания о родителях можно было уместить на паре музыкальных болванок.

– У мамы были тонкие прямые волосы, как у меня. Папа носил бородку.

– Хорошо.

– Мы часто слушали вместе музыку.

Музыка в машине, музыка дома, музыка на заднем дворе. Классика, инди,[23]23
  Инди – направление в альтернативной музыке.


[Закрыть]
попса, песни из мюзиклов. Думая о родителях, я всегда представляла, как они поют.

– Именно поэтому ты начала танцевать? Из-за музыки?

– Возможно. – Я помнила день, когда отец подарил мне мой первый айпад – одну из самых старых моделей. Он закачал на него кучу собственной музыки, а я была слишком взволнована, чтобы добавить туда что-то свое. Но все равно засыпала в наушниках.

Возможно, это было не так – спросить не у кого, – но мне почему-то казалось, что в тот роковой день я не слышала звона пожарной сигнализации. Именно поэтому к тому моменту, как отец вынес меня на улицу и бросился обратно за мамой, дом полыхал уже в полную силу.

Но после стирающего память заклинания я уже ни в чем не была уверена.

– Интересно. Что еще ты о них помнишь? – спросила доктор Питтс.

– Слушайте, я вынуждена с вами не согласиться. Я не считаю это интересным. Это просто дурацкие воспоминания, в которых нет ничего важного. Мы слушали музыку. Ну и что с того?

– Ты чувствуешь свою вину?

Во рту пересохло. Я никому и никогда не рассказывала о наушниках.

– Нет. Какую еще вину?

– Что ты выжила, а они нет.

– Я в этом не виновата. Прекратите подгонять меня под свою дурацкую таблицу.

Доктор Питтс протянула мне салфетку. Я не плакала, но лицо у меня, видимо, было такое, словно я на грани. От ее жеста я судорожно сглотнула, но потом сделала глубокий вдох и сдержалась, настроенная более чем когда-либо не выказывать слабости.

– Я не пытаюсь оттачивать на тебе теорию, Ари, – мягко сказала она. Я не нуждалась в этой мягкости. В ее симпатии. – Я просто пытаюсь показать, что на ситуацию можно посмотреть с разных сторон.

– То есть я вовсе не слабая, жалкая соплячка, которая стерла из памяти любимого парня, а потом врала об этом всем вокруг? Лучше обвинить во всем мертвых родителей?

– Существует не одна-единственная точка зрения. Если ты будешь знать, по какой причине ощущаешь те или иные эмоции, тебе будет легче ими управлять.

– Но я не хочу знать, – бездумно выпалила я.

Доктор Питтс на мгновение замолчала, позволив словам повиснуть в воздухе.

– Не хочешь знать чего, Ари?

– Ничего. Я просто возразила.

– Чего ты не хочешь знать? Себя?

– Не важно. Просто вырвалось.

– Пожалуйста, скажи мне. Ты не хочешь знать…

– Я не хочу знать, зачем я это сделала! Зачем стерла Уина. Я ничего не хочу об этом знать.

Я боялась, что если чересчур вникну в проблему, то обнаружу, что изменилась слишком сильно, потеряла контроль над ситуацией. Прежняя Ари казалась мне другим человеком. Человеком, который бросил Диану и предпочел какого-то парня всему остальному, включая танцы. Даже самая далекая Ари – малышка Ари с подаренным ей айпадом и поющими родителями – больше не была мной с того момента, как я стерла воспоминания о пожаре. Но эти изменения были запланированы. Это был мой выбор, даже если я не понимала, зачем поступила именно так. Я не желала знать, какие еще изменения произошли во мне спонтанно, без моего согласия.

Я хотела предсказуемых реакций на определенный набор ситуаций. Мне хотелось быть уверенной в том, что я предсказуемый человек. Что мой выбор всегда одинаков. При одной мысли о случайных, незапланированных переменах страх пробирал меня до костей.

Я улыбнулась доктору Питтс так широко, что почувствовала боль:

– Потому что незнание лучше.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю