Текст книги "Касабланка (ЛП)"

Автор книги: Майкл Муркок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Эти привычные сводки были почти утешительными. Когда следом начались трансляции фольклорных выступлений, они заставили меня поморщиться, после чего я наткнулся на тунисскую дискуссию о меняющемся облике Франции. Жители Магриба разделяют то сложное очарование своими бывшими правителями, которое индусы испытывают к англичанам. Не все выигрывают от колониализма, и во имя западного прогресса приходится нести много потерь, но я не могу списывать всякую империалистическую экспансию как исключительно вредную. Я был воспитан в традиции, которая в некоммунистическом мире стала старомодной ещё до моего рождения, и мне до сих пор трудно не смотреть с отеческой заботой на то, что когда-то именовалось Третьим миром, тем более что там преобладает патернализм. Мы, русские, понимаем и принимаем природу власти куда охотнее, чем, к примеру, амбивалентные англичане или те, кто унаследовал и развил их особый тип империализма – американцы.

Пока я балансировал на грани сна, я не думал о том, что рассказал мне аль-Булех. История египтянина казалась фантастической выдумкой какой-нибудь далёкой разведслужбы, у которой просто не осталось реальных дел. По утверждению алжирцев, мне предстояло встретиться с молодым человеком, чьё шарифское происхождение – только по одной из линий – восходило к султанам Марракеша из династии Алавитов XVII века. Обладая столь мощным родством, утверждал египтянин, можно было бы сместить Хасана и его семью и установить в Рабате режим, более тесно связанный с социалистическим миром. Мне этот план, даже если бы происхождение парня было безупречным, казался настолько бессмысленным и напоминающим глупый османский заговор XIX века, что я едва удерживался от того, чтобы не высмеять его прямо на месте. И всё же египтянин показал себя человеком, глубоко вовлечённым и преданным этому замыслу. Без сомнения, у него были и свои, сопутствующие амбиции.

– Подождите, пока вы с ним не встретитесь, – сказал он. – Он вас покорит.

У меня был приказ. Выбора не оставалось. На следующее утро нам предстояло перевалить через Высокий Атлас и направиться в небольшой городок на краю Сахары, который был колонизирован «Клуб Мед^{3}» и посещался преимущественно французами среднего класса в возрасте под сорок. В 1928 году Уарзазат был гарнизонным городком Иностранного легиона на месте старой касбы^{4} и не раз подвергался нападениям различных банд решительных повстанцев, которые отказывались принимать европейское покровительство и не были окончательно усмирены даже к началу Второй мировой войны.

В то время трасса P31, ведущая через перевал Тизи-н-Тичка к долине Драа, после первых нескольких миль становилась довольно унылой, поднимаясь примерно на 8000 футов среди вершин, всё ещё покрытых снегом и часто столь же бесплодных, как те районы Озёрного края в Англии, где я в 1960-х годах, будучи студентом по обмену, ходил в походы. До весны, когда дикие цветы делают их яркими, это ничем не примечательные горы, усеянные полуразрушенными касбами, из которых местные вожди, контролировавшие караванные пути и тропы, совершали набеги столь же успешно, как шотландские разбойные бароны в Хайленде.

Мой спутник, очевидно знакомый с этим хребтом, вёл наш арендованный в Avis «Рено» на бешеной скорости по горным дорогам, непрерывно сигналя и временами едва избегая столкновения с грузовиком или туристическим автобусом. Радио работало на полную мощность. «Слишком устал, чтобы дойти, слишком устал, чтобы бороться за это», – подпевал аль-Булех группе Eagles. Спускаясь к Драа, мы двигались вдоль вади Имини на юго-восток через сланцевые склоны и серо-чёрные скалы, изредка оживляемые чахлой зеленью, узкой полоской возделываемой земли, небольшим стадом коз или пыльной разрушенной башней.

На протяжении двадцати лет Старый Уарзазат, столица провинции, служил съёмочной площадкой для столь многих голливудских фильмов, что сразу же заиграл в душе романтической струной. Невысокие симпатичные дома, зубчатые стены, полуразрушенная касба, пальмы и оазисы, куда кочевники приходили торговать, были знакомы каждому, кто хоть раз видел «Лоуренса Аравийского». Реальность столь полностью подтверждала фантазию, что казалось, будто это одно и то же.

Аль-Булех немного рассказал мне о своей работе с партизанами Полисарио. По его словам, ещё недавно они разбивали лагеря всего в сотне миль отсюда. Алжирцы были слишком осторожны, чтобы напрямую задействовать своих людей, поэтому офицеры связи, как и сам аль-Булех, были выходцами из дружественных арабских стран, либо недовольные берберы, а иногда и марокканские туареги, подыскивающие новые варианты для карьерного роста. Под давлением с нашей стороны, а также со стороны американцев и Лиги арабских государств, Алжир согласился прекратить даже косвенную поддержку Полисарио. Война истощала всех и приносила партизанам лишь чисто стратегические результаты. Ирония судьбы заключалась в том, что в своё время Марокко было вынуждено вкладывать в это конкретное противостояние больше людей и средств, чем французы тратили на удержание власти над всем Магрибом.

Аль-Булех устал от дороги и хотел выпить. Я предложил остановиться в местечке под названием «Зитун», что переводилось как «Оливковая роща», но он покачал головой.

– В Уарзазате теперь трудно найти приличный бар. В «Зитуне» не продают алкоголь. Знаете, какое-то время у «Клуб Мед» тут была монополия. Вы когда-нибудь пробовали купить пива в Мулай-Идрисе?

– Вряд ли это удачный пример. Это же священный город.

Он пожал плечами. Как и многие молодые арабы, он отождествлял употребление алкоголя с современностью. Он ни за что не пошёл бы в кафе, где не наливают спиртное, точно так же, как не стал бы сидеть и слушать любовные песни Умм Кай Тоум, классической египетской певицы, которой я восхищался. По его словам, он слушал только американский поп, например, Dire Straits.

– То есть, – ответил я, – вы предпочитаете слушать, как немолодые миллионеры из Сан-Луис-Обиспо завывают о своём презрении к микроволновкам и цветным телевизорам?

В его голосе звучала знакомая нотка пуританства, перекликавшаяся с мыслями знакомых мне писателей, отвергавших сюжетность, или художников, ненавидевших всё хоть сколько-нибудь фигуративное – позиция, которая в Европе лет двадцать назад казалась радикально прогрессивной, но теперь вызывала у меня лишь неловкость. Мы вступили в более консервативную фазу нашей культурной истории, и это меня утешало. Но, по крайней мере, он приоткрыл передо мной свои моральные взгляды, и я почувствовал приятное удовлетворение, словно таинственным образом получил преимущество в незнакомой игре.

Недалеко от старой касбы Глауи мы нашли приятный ресторанчик со столиками на крыше, откуда открывался вид на постоянно разрастающуюся главную улицу Уарзазата, где в лавках туристам продавали побрякушки, изделия ручной работы и пакистанские латунные поделки. В беспощадной, почти пустынной жаре немецкие автомобили лавировали, пытаясь разъехаться с ослами, велосипедами, всадниками и старыми грузовиками, чьё пёстрое убранство напоминало палатки кочевников, мимо которых мы проезжали по пути сюда. Один раз мимо промаршировал отряд подтянутых марокканских солдат. Я чуть было не принял их за десантников. Их присутствие меня удивило.

– Что, в Сахаре снова начинаются проблемы? – спросил я, потягивая «Вальгрейв».

– Кто знает? – Он вытянул свои длинные ноги и был расслаблен так же, как и полные надежд коты, что вежливо сидели вокруг нас.

– Возможно, вы? – с сарказмом заметил я. Я догадывался, что у него большие амбиции.

– О, мы всего лишь посредники. Вы же это понимаете. В лучшем случае, мальчики на побегушках. Даже вы, месье Фолькер, несмотря на ваш ранг.

Меня слегка позабавила эта демонстрация осведомлённости. У меня не было на него никаких данных, но кто-то явно показал ему моё досье.

– Я простой торговец антиквариатом, – сказал я. – Чешский эмигрант.

– Я и забыл. – Это прозвучало как искреннее извинение.

Когда он допил пиво, мы поехали к корпусам «Клуб Мед». Огромные стены в стиле касбы выглядели так, словно могли бы выдержать натиск всей племенной армии Абд аль-Крима в 1920-х годах. Если бы не какой-то особый пропуск, который предъявил аль-Булех, думаю, мы бы не смогли добраться до зоны регистрации.

Заведение было оформлено во франко-мавританском стиле – довольно неудачном сочетании двух великолепных эстетик, и нас встретила хорошенькая молодая берберка, стильно одетая в парижский повседневный наряд. Её звали Р'Кия, и она была специалистом по связям с клиентами. Её предупредили о нашем визите. Обычно, по её словам, клуб не приветствует визиты родственников. Она была очаровательна. Она была уверена, что мы понимаем, почему существуют эти правила.

Я ответил, что и сам большой сторонник правил, и она выказала подкупающую благодарность. Она провела нас мимо бассейна, где почти обнажённые женщины нежились на шезлонгах, а их мужчины играли в водный футбол или читали шпионские детективы в мягких обложках. Мы прошли через арку, поднялись по короткой лестнице и остановились перед ярко-синей дверью, в которую она постучала.

Пока мы ждали, я заметил:

– У вас тут свой собственный мир.

Мы все говорили по-французски.

– Да. Отсюда можно вообще не выходить, если не хочется. Всё предусмотрено. – Она позвала через дверь: – Месье Макен. К вам пришли ваш дядя и его друг.

Дверь открыл красивый юноша лет двадцати, одетый в шорты и серую шёлковую пляжную рубашку. Он был ниже среднего роста, но обладал телосложением бодибилдера. Он пожал нам руки, поздоровавшись с изысканным парижским акцентом. Я догадался, что французский был для него родным языком. Сразу стало понятно, почему аль-Булех был так уверен в успехе и почему наш одесский офис поверил в эту схему. Мальчик буквально излучал бараку.

Ален Макэни ничего не знал о причастности моих людей и, как я полагаю, его никто не извещал об исторической миссии, уготованной ему каким-то отделом алжирских спецслужб, состряпавшим этот руританский заговор с целью поставить во главе марокканского государства. Аль-Булех описывал мне своё видение: блистательный новый монарх, являющийся из пустыни во главе оснащённой алжирцами и Советами армии, чтобы объединить Магриб, включая Ливию, в одну мощную державу. Каким бы диким ни был этот план, в те времена всеобщих перемен многие поверили бы в него. Мифы о надежде были в дефиците. Это был далеко не самый причудливый план, изобретённый мировыми разведками, и не самый опасный. Действительно, оглядываясь назад, я вижу в нём даже некоторую невинность. Однако тогда, в совершенно ином политическом климате, я был настроен крайне скептически.

Макэни отвёл нас в бар с широким балконом, с которого открывался вид на зубчатые крепостные стены, пальмы и мелководный ручей. Когда я попытался заплатить за наши напитки, он рассмеялся и протянул официанту несколько цветных бусин из своего кармана.

– Это единственная валюта, которая у нас здесь разрешена.

Мальчик верил, что проходит собеседование на ответственную должность представителя одного из крупных международных банков, где его происхождение сослужит ему отличную службу в работе с арабскими клиентами.

Я расспросил его о родителях – они оба были парижанами во втором поколении. Его дед по отцу приехал из Ливана, а бабушка – с Синая. Во время войны они жили в Касабланке. Его дедушка и бабушка по материнской линии были палестинскими арабами, эмигрировавшими в Лион после 1947 года. У него были свидетельства о рождении, семейные фотографии, всевозможные документы от доброй половины французских и арабских ведомств, включая упоминания о его предках в различных исламских исторических текстах. Его дед по отцовской линии был сыном общего предка марокканских султанов. Это была выдающаяся семья исламских судей и учёных. Занявшись торговлей во Франции, они какое-то время были очень богаты. У меня не было сомнений в его родословной, как не удивляло и недавнее прошлое его семьи. Не каждый ведь жаждет быть принцем или выдающимся святым мужем.

– Мои родители – граждане Франции, – сказал он. – Мой отец был социалистом.

– А вы? – небрежно спросил я.

Он пожал плечами.

– Я дитя своего века. Мне нужна хорошо оплачиваемая работа, которая позволит наилучшим образом использовать мои таланты.

– Вы свободно говорите по-арабски? – спросил я на этом языке.

– Немного подзабыл, – ответил он мне. – Но практика это исправит. Верно, месье? – Он одарил меня чудесной улыбкой. Думаю, он прекрасно знал цену своим достоинствам.

Мы с египтянином переночевали в местном фондуке^{5}, напоминавшем те пансионы, что когда-то встречались во французской провинции, и обладавшем тем же ощущением засиженного мухами уюта. У каждого из нас было по железной кровати, а туалет восточного типа находился этажом ниже.

Аль-Булех был на седьмом небе от счастья, уверенный, что встреча прошла успешно.

– Разве он не идеален? – Он снял европейскую одежду и сидел на краю кровати в сине-белой александрийской галабее.

– Он определённо убедителен, и у него есть харизма. – Я аккуратно сложил свои вещи и положил их на плиточный пол. – Будем надеяться, что он успешно пройдёт медосмотр.

Он нахмурился, лёжа на подушках с книгой в руках.

– Врач? Зачем?

– О, это одно из наших правил, – сказал я. – Вы же знаете, что такое бюрократия. Москва потребует этого.

– Он не похож на человека, у которого может случиться сердечный приступ. – Затем он улыбнулся. – А, я понял. Вы беспокоитесь из-за СПИДа. Уверен, он абсолютно гетеросексуален.

Я ничего на это не ответил. И не стал говорить ему, как сильно мне понравился этот молодой человек и что я – вопреки своим привычкам – не желал, чтобы его погубила авантюра, которую я считал заранее обречённой на провал. Алжир вынес из нашего опыта неправильные уроки. Времена и методы стремительно менялись. На том этапе мы надеялись предотвратить то, что американцы называли «крупным конфликтом».

– К тому же он всегда может подтянуть свой арабский, – добавил аль-Булех.

На следующее утро мы вернулись в Марракеш. На обратном пути египтянин был необычайно дружелюбен и даже выключил радио по моей просьбе, после чего принялся расписывать великие выгоды от объединения Магриба.

– То, что Хасан сделал для Марокко, Хамед – это его настоящее имя – сделает для всей Северной Африки. Представьте себе! Единый социалистический арабский альянс по всему Средиземноморью от Атлантики до Красного моря. И какой пример для остальной Африки! Через пару поколений они могли бы создать блок, столь же могущественный, как Европа!

Была ли эта наивность представлением, разыгранным специально для меня?

Я ответил, что завидую его старомодному оптимизму. В моей собственной стране великий ленинский идеал уступал место не менее великому ленинскому прагматизму, и вошло в моду рассуждать о том, как Сталин сбился с пути, и что Ленин предвидел возможные ошибки и потому ввёл новую экономическую политику, которую, по сути, сейчас воспроизводили большинство устоявшихся социалистических государств. Иногда нет ничего хуже, чем когда тебя принимают за представителя идеала – или даже сексуальных предпочтений, – от которых ты сам уже давно отказался под грузом жизненного опыта.

В Марракеше, ожидая в аэропорту задерживающийся рейс, я попытался позвонить к себе на квартиру, но телефонист сказал, что не может установить соединение, хотя я настаивал, что слышал гудки. Я решил сделать последнюю попытку прийти к согласию с Надей и остро чувствовал, что она должна об этом знать.

Самолёт наконец прибыл из Агадира. Он был набит раскрасневшимися на солнце туристами в купленных на местном рынке соломенных шляпах, рубашках от Розы Саркисян, усыпанных стразами и позолоченными ковбойскими эмблемами, и в дешёвых кафтанах. Я нашёл место на курящей стороне салона. Марокканцы решили проблему мест для некурящих, просто разделив самолёт вдоль пополам. На полпути к Касабланке я купил у стюардессы пачку английских сигарет, но закурил только у выхода из аэропорта, ожидая машину.

Я направился прямиком в офис и представил отчёт шефу.

– Вы, кажется, не впечатлёны, – сказал он. Всё ещё шёл сильный дождь. Вода стекала по витринному стеклу, словно ртуть. – Мне немного неловко.

– Он очень приятный молодой человек. Просто скажите ему, что он должен пройти медкомиссию, прежде чем мы сможем дать окончательный ответ.

– Обычно вы не столь настойчивы. – Без лишних слов он взял сигарету Silk Cut из моей пачки. – Ну хорошо. Я передам в Одессу. А они передадут в Москву. И через месяц мы получим ответ. Вы ведь считаете этот план безумием, верно?

– А вы?

Я не ждал ответа.

Он пожал плечами.

– В остальном, вы бы сказали, что он тот, за кого себя выдаёт?

– Думаю, это другие выдают его за кого-то. Всё, чего хочет он сам – это непыльная, хорошо оплачиваемая работа. Но да, он кошерный. – Я улыбнулся, поднимая сумку. – Мне кажется, алжирцы просто пытаются вернуться в игру. Он – это всё, что у них сейчас есть.

Его это тоже позабавило.

– Очень романтично, Эрих. Прямо Большая игра, да? – Типичный представитель своего поколения, он был страстным поклонником Киплинга и Джека Лондона. – Больше похоже на заговор рубежа веков. Вы не чувствуете ностальгию? Словно персонаж Джона Бакена. Или одного из старых фильмов Александра Корды?

– Наши судьбы точно так же предопределены мифологией, как и судьбы наших предков. – Некогда меня пугала эта мысль.

– Кстати, у вашей девицы появился новый кавалер. Тунисский оптовик, торгующий сардинами. По имени Хафид. Вы будете у себя в отеле?

– На квартире. Мне нужно забрать там кое-какие вещи.

Он ничего не сказал, провожая меня взглядом. Мне доставила удовольствие прогулка под дождём до стоянки такси. Машина повезла меня вдоль набережной с её закрытыми барами и заброшенными ночными клубами, залитыми водой пляжными зонтиками и порванными красно-бело-синими полосатыми тентами, с её пьяницами в грязных европейских костюмах и унылыми шлюхами. Я был уверен, что у мальчика обнаружат отсутствие обрезания. Необрезанный мусульманин – это оксюморон. Если он плохо знает арабский, он не знает Коран, и, следовательно, у него нет никаких шансов заполучить корону этим путём. Без нашей поддержки он не представлял ни малейшей угрозы для Хасана или его сыновей, каждый из которых получил основательное исламское образование. Египтянин, очевидно, имел в этой схеме свой финансовый интерес.

Такси высадило меня у побелённых стен моего дома. Когда я набрал код на электронном замке, возникли какие-то неполадки, и я не смог войти. Вздрогнув от сырости, я прижал палец к кнопке собственного звонка, и мне ответил голос Нади.

– Это Фолькер, – сказал я. – Я вернулся из Марракеша.

После короткой паузы она нажала кнопку, впуская меня. Я поднимался по лестнице, смутно думая о том, что должен дать ей немного времени, прежде чем дойду до двери, но она уже открыла её и ждала меня. На ней была незнакомая одежда. Узкая красная юбка и золотистая блузка. Макияж превратил её в незнакомку. Она уже полностью вошла в свою новую роль.

– Я уезжаю утром, – сообщила она мне. В комнате стояло несколько упакованных коробок и чемоданов. – Возьму совсем немного.

– Пожалуй, оставь мои ключи консьержу, – сказал я.

– Конечно, – ответила она. – Ты выглядишь усталым. Поездка не пошла тебе на пользу.

– О, я, пожалуй, неплохо провёл время. Немного. – Я повернулся, собираясь уходить. – В отделе знают о твоём тунисце. Надеюсь, ты будешь осторожна. Без глупостей. Обо мне – ни слова.

Она выслушала моё предупреждение без каких-либо эмоций, а затем серьёзно поцеловала меня.

– Какое-то время, – произнесла она, – мне казалось, что я совершила чудо. Я убедила себя, будто вернула к жизни мертвеца.

Моя ответная улыбка, кажется, встревожила её.