Текст книги "Храбрость (ЛП)"

Автор книги: Майкл Флетчер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

Майкл Р. Флетчер
Храбрость

Michael R. Fletcher – «The Bravery»

© 2025 by Michael R. Fletcher – «The Bravery»

Перевод выполнен исключительно в ознакомительных целях и без извлечения экономической выгоды. Все права на произведение принадлежат владельцам авторских прав и их представителям.

* * *

Пиная комок земли впереди себя, Чезарет бродил между коническими шатрами племени. Загорелые шкуры сушились на солнце, а запах сухой травы долетал до него из загона, куда он отправился навестить любимого пони своего отца.

Ему следовало бы взять оружие.

Будь он вооружен, он мог бы прямо сейчас оседлать Йилдирима и пуститься в погоню за убийцами своего отца. Чезарет бросил взгляд в сторону семейного шатра, менее чем в пятидесяти шагах от него. Все, что ему было нужно, было там.

И что? – подумал он. – Что тебя останавливает?

Похороны, – ответил он, ненавидя себя за ложь. – И брать пони было бы неправильно. Самый быстрый скакун в племени, Йилдирим, достанется по наследству старшей сестре. Если ему повезет, он может получить одного из потомков животного.

Понуро опустив голову, он наблюдал, как плотно утрамбованный комок земли крошится с каждым ударом. Было что-то завораживающее в том, как все разваливалось на части.

Такова жизнь, подумал он, когда от нее откололся еще один кусок. Мы начинаем целыми, окруженные своей семьей, а затем года один за другим сбивают с нас защитные слои.

Его мать умерла первой, убитая во время войны с киевскими племенами. Следующей весной его брат пал от лап медведя, на которого охотился. Теперь, едва прошло два года, не стало и отца.

Он мертв, – поправил себя Чезарет.

"Ушел" звучало так, будто он еще может вернуться.

Пойманный в одиночку тремя киевскими воинами, которые забрались на территорию Алтын Орды глубже, чем обычно, он подвергался пыткам в течение нескольких часов, прежде чем им надоела их игра. Затем его убили.

Чезарет снова пнул комок грязи, наблюдая, как он покатился по земле, осыпая почву и пыль, обнажая серый камень в своей сердцевине.

Это я.

Жизнь пинала бы его снова и снова, пока не осталось бы ничего, кроме камня.

Растоптав комок грязи, он растер его ногами, чтобы обнажить оставшуюся часть гальки в сердцевине. Он посмотрел на восток. Достигли ли киевские воины уже реки Гушлу? Как только они пересекут границу и вернутся на свою собственную территорию, они окажутся вне досягаемости его мести.

Он зарычал, ему не терпелось броситься в погоню. Если бы Рух Хирсизи, шаман племени, не настоял на том, чтобы похороны его отца состоялись сейчас, он был бы уже в пути.

Это правда? Никто не осудит тебя за охоту на них. Убийца должен быть наказан!

Я не трус, – прошептал он. – Клянусь, я уйду сразу после погребального костра.

Закрыв глаза, он представил, как находит лагерь киевлян поздно ночью. Тихий, как Байанай (дух-хозяин природы в Якутской мифологии), Бог охоты, он убьет двоих, прежде чем они даже узнают о его присутствии. Но он оставит одного из них, чтобы научить, что такое настоящая боль. Может быть, он отпустит его, чтобы этот калека навсегда стал бы предупреждением для других.

Но это все в теории. Страх возможно снова возьмет вверх, или он найдет другой предлог, чтобы отложить свою вендетту.

– Младший брат, – произнесла Кардес, обходя ближайшую палатку. – Я искала тебя. На полфута ниже него, она была одета в юбку из оленьей кожи и церемониальную черную рубашку доставшуюся от матери.

Чезарет вздрогнул, чувствуя, что его трусость каким-то образом раскрыта, и уставился на старшую сестру. Он сердито указал на восток.

– Они все еще там. Нам следовало выехать в погоню прошлой ночью!

Кардес взглянула на восходящее солнце.

– После погребального костра. – В ее устах это звучало так, будто Кайра Хан (Бог-творец в Тюркской мифологии), белоснежный гусь, вечно летающая над бесконечным пространством времени, милосердный создатель всего сущего, спустился с неба и приказал им отложить свою месть.

Ему хотелось наброситься на нее в гневе, назвать трусихой. Но он знал она не была трусихой. В отличие от него, она сражалась и убивала.

– А теперь, – добавила она, – Приходи проститься.

Она повернулась и зашагала прочь, направляясь к палатке шамана на северной окраине деревни.

Спорить не было смысла и Чезарет последовал за ней.

Остальные члены племени уже собрались на похороны. Они стояли сбившись в кучки, как комья прилипшей земли, которые еще не раздробили ногами. Рух Хирсизи опустился на колени рядом с телом отца Чезарета. Старик был похож на яблоко, слишком долго оставленное на солнце. Урча и бормоча древние заклинания, передававшиеся от шамана к шаману на протяжении ста поколений, он проводил ритуальный обряд.

Погребальный костер стоял позади палатки Руха, ожидая отца Чезарета. Они не зажигали его до тех пор, пока не сядет солнце и изгнанные боги не вернутся, чтобы пролить свой бледный свет на этот мир.

Чезарет заставил себя внимательно изучить холмик из высушенной на солнце травы, корней и сучьев. Он старался все запомнить и сохранить в памяти.

Кожа отца выглядела бледной, как будто с нее сошла вся краска, бесчисленные раны были тщательно зашиты, кровь смыта. Черная грязь заполнила его глазницы, которые были выбиты киевскими воинами. Его волосы были вымыты и заплетены в длинные косы, свисающие до пояса. Можно было бы подумать что он спит, если бы не ужасающая неподвижность. Дух покинул это тело.

Ты научил меня охотиться, и я буду гордиться тобой, – пообещал Чезарет.

В то время как идет погребальный костер, киевляне уходят все дальше и дальше.

Если бы я не был трусом, я бы ушел прошлой ночью. Они были бы уже мертвы!

* * *

У Чезарета перехватило дыхание. На его отце лежали два отполированных камня, в центре каждого из которых было просверлено отверстие. Красный кварц покоился над его сердцем, а белый лунный камень балансировал между залепленными грязью глазами. По легенде, раз в десять поколений появлялась черта характера или навык, настолько редкий и ценный, что шаман племени считал, что его стоит сохранить и передать по наследству. То, что у его отца их было два, было невообразимо. Чезарет знал что Кардес забрала себе лучшее от их отца – силу, храбрость, умение сражаться. Может и ему достанется что-то в наследство?

Еще два кристаллических камня, каждый с отверстием посередине, лежали в раскрытой ладони его отца, положенные туда Рухом. Чезарет распознал в них навыки и черты характера, которые были переданы от древних предков. Голубой кианит олицетворял храбрость какой-то давно забытой бабушки, а блестящий обсидиан – умение далеких дедов обращаться с седельным топором. По праву, как первенец, Кардес могла претендовать на все четыре камня как на свои собственные.

Чезарет молился, чтобы она не была жадной.

Рух выпрямился, потирая спину. Запавшие глаза, обведенные черным углем, изучали племя.

– Буйюк сделал нас лучше.

По толпе пронесся ропот согласия. Отца Чезарета любили и уважали.

Чезарет едва слушал, пытаясь угадать, какие черты характера его отца, по мнению шамана, были настолько редкими, что их стоило запечатать в камне.

Шаман вспомнил рассказы отца.

Поздно ночью все племя собиралось у костра и слушало, как Буйюк потчевал их историями, которые узнал от отца своего отца. Они почти всегда были забавными. Кардес утверждала, что все они содержали скрытое послание, урок, спрятанный за юмором. Чезарет сомневался, что это правда. Зачем портить хорошую историю скучным нравоучением?

Рух поднял красные и белые камни и положила их на ладонь Буйюка рядом с остальными.

– Мы все слушали рассказы Буйюка, но это было больше, чем простые сказки.

Снова племя пробормотало согласие.

– Его истории были источником мудрости и смеха, и именно эти две черты он нес в себе в таком изобилии, что без них мы были бы ничтожеством.

Рух указал на красный камень.

– Мудрость Буйюка будет направлять нас на протяжении многих поколений.

Он указал на белый камень.

– Не менее ценно и то, что его чувство юмора поможет нам пережить самые темные ночи.

Три года назад, когда шаман не выявил никаких важных черт от его матери, Чезарет потребовал объяснить, почему ранее не были собраны все навыки и сильные черты характера, чтобы сохранить их для будущих поколений.

– Твоя мать была замечательной женщиной, и нам будет ее не хватать, – сказал тогда Рух. – Она была честной и преданной. Она любила свою семью больше всего на свете. Но люди должны кое—чему научиться сами. Нельзя прийти на все готовое, так же как нельзя получить не отдавая ничего взамен.

Чезарет потопал прочь, разозленный отсутствием ответа.

Сейчас он не мог оторвать глаз от голубого кианита. С такой храбростью, хранившейся в этом камне, он бы уже отправился в погоню за теми, кто убил его отца. С этим камнем он бы точно не колебался. Дождавшись наступления темноты, он дал бы киевлянину еще один день, чтобы сбежать через реку. Надо быть справедливым, особенно обладая силой. Он мудро дождется утра. Ночью на лугах может быть опасно. Все самые страшные хищники вели ночной образ жизни.

– Кардес, – сказал Рух. Запавшие глаза, почти скрытые на морщинистом лице, обшаривали толпу. – Как перворожденная, камни силы переходят к тебе. Возьми же храбрость, силу, мудрость и чувство юмора своего отца.

Племя расступилось, и Кардес вышла вперед. Она склонила голову и приклонила колено перед шаманом.

– Это слишком много для одного человека. Я бы разделила камни поровну со своим братом.

По толпе пронесся одобрительный ропот. Делиться всегда считалось хорошим знаком. В глубине души Чезарет надеялся что так и будет. По крайней мере, это означало, что если бы она пала в битве или была взята в плен, все ее черты характера не были бы утрачены.

Рух махнул старческой рукой.

– Как пожелаешь. Но возьми сначала камень. Ты первая.

Сжав губы в жесткую линию, сузив темные глаза, Кардес взглянула на брата.

– Чезарет может выбрать первым.

В толпе воцарилась тишина. Хотя делиться таким богатством было не редкость, но предоставить младшему брату или сестре право первого выбора было неслыханно. Еще никто так не распоряжался камнями в их племени.

Чезарет шагнул вперед и встал рядом со своей сестрой. Она крепко обняла его и прошептала:

– Выбирай мудро, братишка.

– Я так и сделаю, – пообещал он.

Ему хотелось плакать от любви и радости. Она увидела его сомнения и предложила ему способ осуществить месть, которой он слишком боялся. Чезарет знает, что ей это не нужно. Кардес всегда была уверена в своем мастерстве. Она была сильной, владела оружием и могла постоять за себя.

– Я... я выбираю голубой кианит, – объявил он. – Я унаследую храбрость моей семьи.

По толпе прокатилась еще одна волна одобрения, но когда он посмотрел на свою сестру, ему показалось, что он увидел намек на разочарование.

Кардес выбрала следующий камень, им оказался юмор, и все казались более довольными, чем они были, его выбором.

Что он делает не так? Почему она выбрала бесполезный камень? Чезарет не понимал. Истории их отца были занимательными, но они вряд ли подавали еду на стол или помогали убивать врагов.

Его очередь выбирать. Взгляд Чезарета остановился на обсидиане. Много веков назад какой-то предок был настолько искусен в обращении с седельным топором, что шаман счел нужным заключить эти силу в камень, чтобы передать будущим поколениям.

Она сделала это нарочно! Кардес, должно быть, знала, что храбрости будет недостаточно, чтобы победить трех киевских войнов. Хотя ее младший брат был опытным охотником, он никогда не дрался и не убивал.

– Я возьму навык топора, – объявил он, и оглянулся на сестру. Она в молчании склонила голову.

То, что последовало дальше, было размытым пятном. Люди толпились вокруг, хлопали его по спине, обнимали его и его сестру. Они говорили добрые слова о его отце, но он не слушал. Скоро он станет храбрым. Скоро он научится обращаться с топором. Скоро ничто не сможет помешать ему осуществить свою кровавую месть.

Как только Рух передал Кардес ее выбор, он подошел к Чезарету.

– Ты выбрал могущественные и древние камни.

В отверстия была продета кожаная нитка, чтобы их можно было носить на шее. Камни должны были касаться плоти, чтобы быть эффективными.

Шаман тоже знает, что я сделал разумный выбор.

– Спасибо.

Морщинистое, как яблоко, лицо выглядело более осунувшимся, чем обычно.

– Будь с ними осторожен. Такие...

– Я так и сделаю, – ответил Чезарет, прерывая шамана. Он хочет убедиться, что я не сделаю какую-нибудь глупость и не потеряю их. – Я обещаю.

Отвернувшись, он проталкивался сквозь толпу, пока не нашел свою сестру. Затем он обнял ее и прошептал "Спасибо" ей на ухо. Никому не нужно было знать, что она сделала для него и почему. И теперь они никогда не узнают о его трусости. Ему не придется встречать завтрашнее утро в отчаянии, пытаясь найти еще один предлог, чтобы не уходить.

Отпустив сестру, он нырнул в толпу.

Он пробыл там достаточно долго, чтобы его отъезд не привлек внимания. Когда все, казалось, отвлеклись, он нырнул в палатку, которую делил с отцом и сестрой. Вещи отца уже были собраны и разложены на его спальном матрасе.

 Чезарет схватил свой дорожный рюкзак и запихнул в него спальный мешок. Он также положил немного сушеного мяса, висевшего в задней части палатки. Он хотел путешествовать налегке, и небольшой голод только обострил бы его чувства. Костяной кинжал с гладкой рукоятью он заткнул за пояс. Взяв седельный топор(Табарзин), он проверил лезвие и нашел его острым. Отец всегда хорошо заботился о своем оружии.

Я тоже буду, – пообещал он сам себе.

На рукояти виднелась засохшая кровь.

Это, должно быть, от отца.

Чезарет потратил бы все камни мира, чтобы все исправить и вернуть отца к жизни.

Ему было приятно держать топор в руках, как будто он был вырезан только для его пальцев. Он ощущал его тяжесть в своих костях, глубоко в своей душе. Его семья носила этот камень и владела этим оружием на протяжении многих поколений.

Наконец, он надел кожаную петлю на шею и позволил камням повиснуть у него под рубашкой, на коже.

Я действительно собираюсь отправиться в путь один?

Да, это так.

Холодная каменная уверенность наполнила его сердце.

Собираюсь ли я охотиться и убить трех киевских войнов?

Без колебаний, – ответил он.

Взяв седло и перекинув его через плечо, Чезарет выглянул из-за полога палатки, чтобы посмотреть, не смотрит ли кто в его сторону. Несколько человек поблизости были поглощены беседой, без сомнения, обсуждая как сестринскую щедрость, так и его собственный блестящий выбор. Он выскользнул из палатки, борясь с желанием убежать, и направился к загону, где паслись пони. Официально сестра поделилась только камнями, а не пони. Но Чезарет был уверен что она поймет и простит его. Как только он приблизился, Йилдирим заржал и затопал ногами, ему тоже не терпелось поскорее уйти. Прошло мгновение – животное было оседлано, а отцовский топор водружен на место, Чезарет вскочил Йилдириму на спину. Он пригнулся к шее пони, чтобы его не увидели те, кто был за забором.

– Мы едем на восток, навстречу возмездию, – сказал он Йилдириму, почесывая за ушами. – Поездка будет тяжелой. Ты готов?

Пони фыркнул, как бы говоря: "Поехали уже!"

Йилдрим с легкостью перепрыгнул через забор, и они понеслись галопом по лугам и полям.

* * *

Солнце начало клониться к закату еще до того, как Чезарет добрался до места, где было найдено изуродованное тело его отца. Иссушенная жаждой земля выпила пролитую кровь, и теперь осталась только запекшаяся трава, уже почерневшая от гнили. Спешившись, он осмотрел вытоптанное место.

Я не знаю, почему я испугался. Почему сразу не решился на погоню и месть?

Это ничем не отличалось от охоты на кроликов. Он подумал об этом и решил, что, возможно, это больше похоже на охоту на медведя или волков. Его добыча была опасна, и ее нельзя было недооценивать.

Они будут мертвы прежде, чем поймут кто их убил.

Вспомнив свою мысль оставить одного из киевлян в качестве урока, он ухмыльнулся. Во-первых, он сделает все то же, что они сделали с его отцом, и в тысячу раз хуже. Киевлянам теперь точно не поздоровиться. Они сто раз пожалеют о своем варварском решении напасть на старика.

Чезаерет отвлекся от мыслей об мести и посмотрел под ноги. Следы вели на восток, к реке Гушлу, и он снова сел на Йилдирима и отправился в путь, не колеблясь между храбростью и своим новым умением обращаться с седельным топором, он чувствовал себя неуязвимым. Сколько киевских войнов пало, от руки храбрых и умелых войнов?

Десятки. Может быть, сотни. Но эти три, однако, были бы самыми важными.

И, возможно, если Бай-Ульген (Бог Милосердия в Тюркской мифологии, сын Кайра хана), сочтет нужным, один из тех, на кого он охотился, сможет выбрать собственные камни, поминая собратьев. Он ухмыльнулся, представив гордость Кардес за достижение ее младшего брата. Если он вернется с редкой и ценной чертой характера, возможно, она воспользуется отцовскими камнями, чтобы рассказать историю о своем брате, которая будет жить дольше его лет. Чезарет был почти уверен, что про него будут слагать легенды.

Он мчался на восток, доводя пони до изнеможения, прежде чем, наконец, позволил ему замедлить ход. Даже у могучего Йилдирима есть пределы, и убить такого ценного скакуна было бы неловко и опрометчиво.

Когда солнце село у него за спиной, окрасив небо в багровый цвет свежей крови, он спешился и повел пони за собой.

Час спустя, идя в темноте, он почувствовал вонь человеческого дерьма, И ему не потребовалось много времени, чтобы отследить по запаху место, где киевлянин справил нужду. Сейчас этот поганый убийца лежал на боку. Чезарет подкрался как можно тише и ткнул в спину киевлянина кончиком костяного кинжала. Тело было свежим, все еще мягким. Его жертва не вскочила, не закричала и не убежала, не помчалась обратно, чтобы пересечь реку Гушлу, разделяющую их племена. Воин не шевелился. Чезарет схватил его за плечо и развернул к себе, и лишь увидев пропитанную кровью рубашку из оленьей кожи, он понял почему киевлянин не сопротивлялся.

Он вспомнил кровь на своем топоре. Выходит отец ранил по крайней мере одного из них. Грудь Чезарета наполнилась гордостью, и на глаза навернулись слезы. Он удивленно моргнул, не в силах вспомнить, когда плакал в последний раз, а затем, рыдая, рухнул на землю.

Моего отца больше нет.

Эта мысль повторялась снова и снова, наполняя его страданием. Он был так зол, так поглощен желанием отомстить и пониманием того, что был слишком труслив, чтобы добиться этого, что не остановился, чтобы признать потерю. Чезарет опустил голову, закрыв лицо руками, и пожалел, что Кардес нет рядом, чтобы разделить его боль. Их отец был не только хорошим рассказчиком, но еще и мог постоять за себя.

Когда слезы, наконец, прошли, он выдавил из себя улыбку и потянулся за голубым камнем под рубашкой. Он думал, храбрость защитит от такой слабости. Он не мог представить свою сестру плачущей, как ребенок. Она была воином до мозга костей. Он не знал никого храбрее. Значит камень сработает и сделает и его сильным.

Закрыв глаза, слушая, как ветер шелестит в бескрайних травах, он держал камень, пока его сердце не успокоилось и уверенность не наполнила его. Снова готовый, он повел Йилдирима на восток, когда над головой начали появляться изгнанные боги, их глаза-булавки белели в покрове ночи.

Чезарет шел и думал, о том что сейчас происходит в их лагере. Шаман Рух разжигает отцовский погребальный костер. Племя наверняка уже собиралось, чтобы рассказать свои любимые истории о Буйюке и выпить кумыса – кисломолочного напитка, приправленного козьей кровью. Будут смех и слезы, но не те жалкие рыдания, от которых он упал на колени. Это было почти так, как если бы совместное горе уменьшало бремя. Каждый член племени нес свою часть ноши. Здесь, в одиночестве, Чезарет был вынужден вынести всю тяжесть потери.

Когда он увидел впереди рощицу шиповника, он остановил Йилдирима, и пони остановился без жалоб, довольный, что не надо идти дальше. Подняв нос и глубоко вдохнув, он уловил слабый запах крови. Это мог быть труп, брошенный равнинными кошками после того, как они наелись досыта, или это могла быть его добыча.

Чезарет удивленно улыбнулся. Он был в ужасе, что наткнется в темноте на кошачий прайд, но после ухода из племени не задумывался об этом.

– Успокойся и ложись, – прошептал Чезарет, и Йилдирим сделал, как было велено, опустившись на траву. – Оставайся здесь, пока я не вернусь.

Глаза бусинки, поблескивающие в темноте, подчинились. Он слышал истории о пони Алтин Орды, найденных мертвыми, ожидающими там, где им было приказано, всадников, которые так и не вернулись.

Йилдирим заслуживал лучшего.

– Если я не вернусь к рассвету, возвращайся домой.

Пони тихо заржал.

Мысль о неудаче казалась странно нереальной. Боги позаботились о том, чтобы снабдить его всем необходимым для осуществления своей мести – храбростью, топором и умением им пользоваться. Он не потерпит неудачу.

Выхватив из седла отцовский топор, Чезарет подкрался к деревьям. Запах крови становился все сильнее, и вскоре он услышал низкий стон человека, страдающего от боли. Это был не брошенный труп; он нашел киевских воинов, которые убили его отца.

Как бы ни было приятно издать боевой клич и ворваться в их лагерь подобно Кызагану (В Тюркских языках "Злой"), Богу Войны, он сдержался. Это была охота, а не битва. В любом случае, если он напугает их, они могут разделиться и убежать на луга, что затруднит убийство их всех.

Терпение, напомнил себе Чезаре, – суть скрытности.

Еще ребенком он усвоил, что если не торопиться, то можно подкрасться незаметно даже к самой бдительной добыче. Оставалось надеяться, что этим воинам не так уж сильно повезло, они устали нести своего раненого товарища и крепко спали.

Добравшись до деревьев, Чезарет замедлил шаг. Пока изгнанные боги кружили над головой, он потратил час, преодолев менее двадцати шагов. За следующий час он преодолел половину этого расстояния, двигаясь, как один из больших южных ленивцев, и часто останавливаясь, чтобы прислушаться. К счастью, стоны боли раненого заглушали любой шум, который он мог бы издать

В шести шагах от своей жертвы Чезарет все же остановился. Присев на корточки в траве, он осмотрел трех воинов. Раненый мужчина, одетый только в набедренную повязку, лежал на спине с чем-то похожим на разорванную рубашку, обернутую вокруг живота. От него воняло гноящимся кишечником.

Его товарищи должны были бросить слабого.

Но по какой-то причине, они оставили одного раненного возле навозной кучи, а другого тащили через поля. Возможно раненый сын их вождя.

Рядом с раненым мужчиной сидела женщина. Заплетя волосы в длинные косы, она теребила оперение стрелы, приглаживая журавлиные перья. На ее коленях лежал короткий лук.

Она – Лучник!

Она была очень опасна. Киевские лучники стреляли с невероятной скоростью и одинаково комфортно делали это и верхом и спешившись. Он слышал истории о конных лучниках, низко раскачивающихся, чтобы выстрелить из-под брюха своих пони, и наносящих урон со смертельной точностью. Возможно, ей даже не нужно будет подниматься на ноги, чтобы всадить стрелу в сердце Чезарету.

Еще один киевский воин, молодой человек, лежал на спине, глядя на изгнанных богов наверху. На нем не было рубашки, он отдал ее раненому воину, чтобы остановить кровь, топор лежал в траве рядом с ним. Юноша, на лице которого не было и намека на бороду, выглядел не старше Чезарета.

Чезарет ухмыльнулся. Раненый мужчина не представлял угрозы, а этот молодой воин едва ли орудовал топором лучше его.

Воистину, Боги благословили меня!

Юноше не сравниться по мастерству с Чезаретом, который позже разберется с раненым. Он не выглядел как угроза. Даже если бы он попытался сбежать, его было бы легко выследить.

Сначала надо убить лучника – решил Чезарет. Но потом подумал что лучник женщина. Он не был готов к такому повороту событий. Планируя свою месть, он ожидал что будет сражаться с крещеными в войнах мужчинами.

Приспосабливаться, быть гибким и главное храбрым – вот его задача. Чезарет нащупал на веревочке камни и решил: первой он убьет девушку-лучницу, потом возьмется за парня. После добьет раненого или проявит снисхождение.

Чезарет оскалил зубы в свирепом рычании.

Ты боишься? – спросил он сам себя.

Пытаясь найти в себе следы страха, он покачал головой. Топор лежал в его руках так, словно он был рожден с ним.

Настало время кровной мести.

* * *

Чезареет поднялся с травы. У женщины было время напрячься и сказать: «Что?» – а затем его топор с безупречной точностью раскроил ей череп до зубов. Он высвободил его с привычной легкостью, чего никогда раньше не делал, но сделал здесь и сейчас.

Оставшийся парень откатился в сторону и одним плавным движением поднялся на ноги с топором в руке. Он двигался как равнинный кот – канаты мускулов и идеальное равновесие.

Прежде Чезарет пришел бы в ужас при мысли о таком противнике. Он спарринговал и боролся с друзьями, и всегда держал удар, но встретиться лицом к лицу с кровожадным воином в смертельной схватке – это совсем другое. Но сейчас с камнем он чувствовал только уверенность. Каким бы чистокровным ни был этот воин, он не был взрослым мужчиной.

А Чезарет получил отцовский топор и мастерство поколений!

Чезарет прыгнул вперед и атаковал с ошеломляющей скоростью. Топор пел в ночи, его лезвие рассекало темноту с гадючьим шипением. Но молодой оппонент либо отбивал атаки, либо они не достигали цели.

Пригнувшись под удар, воин ударил рукоятью своего оружия в лицо Чезарета, разбив ему нос. Ошеломленный и замеревший от боли, он пропустил два новых удара. Молодой воин знал куда бить – одна атака раздробила ребра и разорвала одно из легких. Вторая рассекла кожу и пронзила почки.

Чезарет как подкошенный свалился в траву.

Он лежал, глядя на стоящего над ним киевлянина.

– Я уже дважды предсказал одну и ту же атаку, – задумчиво произнес юноша. Подняв руку, он продемонстрировал сразу шесть кристаллических камней вживленных в его плоть, – Хотя мне кажется, что один из моих предков умел это делать давным-давно.

Чезарет закашлялся кровью.

Молодой воин усмехнулся, качая головой, и занес свой топор для смертельного удара.

– Между нами говоря, я чуть не описался, когда ты убил мою подругу. Но я знал, что тебе не совладать с моей силой, с мощью моих предков!

В тот момент когда он собирался обрушить топор, из груди киевлянина вылез наконечник стрелы. Молодой воин отступил на шаг, не веря своим глазам он обернулся и поднял топор. Вторая стрела пронзила его сердце, и он упал замертво.

Новый приступ кашля сотряс Чезарета, и теплая струйка крови брызнула ему в лицо. Он открыл глаза и увидел Кардес. Она опускала лук и бежала к нему.

– Почему ты уехал без меня? – спросила она, склонившись.

У него не было ответа. Сначала он был слишком напуган, чтобы говорить об этом, опасаясь, что она утащит его на луга прежде, чем он будет готов. Затем, когда у него были камни, он не захотел ждать.

– Я хотел... убить их, – выдавил он. В лучшем случае это была полуправда. Он хотел доказать себе и всему племени, что он храбрый...

– Один?! – Воскликнула Кардес. Она не отвела взгляд, не попыталась скрыть свое страдание. Он понял, что это тоже своего рода храбрость, хотя и не та, которой он обладал сейчас.

– Как ты это делаешь? – спросил он сестру.

Она моргнула, вытирая слезы тыльной стороной руки.

– Делаю что?

– Умеешь быть храброй без камней...

– Я не уверена, что была храброй, – призналась она. – Я сказала себе, что киевляни уже сбежали обратно через реку Гушлу, что нет смысла преследовать их.

Она взяла его руку в свои.

– Я выехала только после того, как поняла, что ты уехал. И ты взял без спроса Йилдирима!

– Я хотел отомстить...

– У тебя это получилось. Они все мертвы.

– Что? – прошептал Чезарет. Он чувствовал холод и слабость, как будто ночь впитывалась в его рану и крала душу.

– Они мертвы.

Он не заметил, как она прикончила раненого.

– Чезарет, – сказала она, когда еще больше слез хлынуло наружу. – Я дала тебе первый выбор камней, чтобы ты мог выбрать мудрость или его юмор, две самые ценные черты характера.

– Я хотел отомстить. – Казалось, что его глаза весят больше, чем самый жирный осенний кабан. – Как я мог, будучи хорошим рассказчиком, добиться этого? Как можно использовать мудрость в качестве оружия?

– Я воспользовалась мудростью отца, чтобы понять, что если они победили его в битве, то по крайней мере один из них должен был лучше сражаться на топоре. И поэтому я не спешила сражаться с ними. Я бы просто убила их во сне. Храбрость и умение без мудрости – глупость.

Чезарет выдавил сдавленный смешок.

– Ты знала это до того, как надел камни?

Его старшая сестра издала печальный звук, нечто среднее между смехом и всхлипыванием.

– Может да, а может и нет.

– Я умираю.

Она никогда не умела хорошо лгать.

– Ладно, я поняла это сразу.

Чезарет изобразил подобие улыбки.

– Выходит, ничто из того, что осталось во мне, не сохранится. У меня нет выдающихся черт характера, которые можно было бы передать по наследству.

– Это неправда, младший брат. Ты самый преданный человек, которого я знаю. Потом, когда ты перестанешь болеть, я отнесу тебя домой. Я обещаю написать об твоей преданности историю.

Это звучало мило. Она всегда заботилась о нем.

– Возьми другие камни, – сказал он. – И те, что впаяны в руку.

Она усмехнулась над варварской практикой, но кивнула.

– Я устал, – признался Чезарет.

Кардес прерывисто вздохнула, когда потекло еще больше слез.

– Пожалуй, я закрою глаза, – сказал он. – Всего на мгновение.

– Только на минутку, – согласилась его старшая сестра.