Текст книги "Любимый ястреб дома Аббаса"

Автор книги: Мастер Чэнь

ГЛАВА 10
Человек-копеечка

– Вам передают привет из Самарканда, Юкук, – сказал я длинному воину, сидевшему напротив меня под стеной больницы.

На его довольно выразительном лице, однако, в этот момент невозможно было прочитать что-либо – если не считать того, что взгляд этих светло-серых глаз был, как и в прошлый раз, очень внимательным. Этот человек, кажется, попросту не имел привычки моргать.

– Привет в каких выражениях? – наконец проговорил он.

Я знал, что он имеет в виду. Уместные в этом случае выражения оттягивали мне пояс впечатляющим весом чистого золота. Я подозревал, что разорванная дорога между Мервом и Самаркандом создала для спасшего меня воина трудности, сравнимые с тем, что пришлось пережить целителю, – другое дело, что этот человек к трудностям, видимо, был более привычным. Но, запуская руку в подвешенный к поясу мешочек, я не отказал себе в удовольствии дать ему и прямой ответ:

– Вы знаете, наши послания довольно экономны по части слов – но что касается вас, то слова там такие: надежный и верный.

Юкук удовлетворенно опустил голову. И поднял ее снова, увидев перед собой мою руку, которая скрывала от возможных любопытных глаз стопку даже не динаров халифа Абдальмалика, а их старших братьев – денариев византийских императоров. Когда-то из-за появления в халифате золотых двойников вот этих монет, да еще и бесстыдно названных почти тем же именем, вспыхнула очередная война между двумя империями.

Денариев было десять. То есть сто дирхемов. Очень, очень впечатляющая сумма, накануне заставившая меня даже погрызть какое-то время в размышлении пальцы.

– Это – за прошлое, за все неприятности, которые теперь позади, – сказал я.

Юкук вздохнул, принял деньги, поклонился. И сказал, видимо, для того, чтобы помочь мне начать серьезный разговор:

– Итак, вам удалось восстановить сообщение с Самаркандом?

Я ответил точно таким же вздохом. Потому что сейчас мне предстояла самая сложная часть разговора.

Оттягивая ее, я задал ему новый вопрос:

– Сообщение я восстановил. Кстати, как я понимаю, вы тоже пытались что-то подобное сделать? Ведь вы были в Бухаре, когда погнались то ли за мной, то ли за этими двумя?

– Что я мог сделать один… – дернул углом рта Юкук. – Я только успел понять, что подворье обложено наглухо, ни войти, ни выйти. Наблюдали и за выездами из города. Мне требовалось время на наблюдение, и потом следовало еще хорошо подумать, что делать дальше. А тут как раз появился человек, вокруг которого начало что-то происходить, – например, эта пара за ним погналась. И я подумал, что хорошо бы понаблюдать, что будет дальше, куда этот человек поедет, кто он вообще такой, как будут действовать убийцы…

– Да я уже понял, что мне просто повезло, – сказал я, и снова замолчал, готовясь приступить к самому главному.

Если кто-то, подобно мне, родился в семье, где даже от каприза подростка – ее отпрыска – зависит существование десятков и сотен людей, то этот подросток очень рано усваивает нелегкое и тонкое искусство повелевания людьми. Усваивает, например, то, что руководить другими, – это ни в малейшей степени не удовольствие, а скорее наоборот, расплата за богатство. Или то, что большинство окружающих старше, опытнее, умнее тебя, и ты вдобавок зависишь от них точно так же или больше, чем они от тебя.

Поэтому я с самого начала очень хорошо понимал, что даже десять золотых монет не обеспечат мне власти над человеком, который умел выслеживать среди пустыни убийц, мгновенно менять внешность (забинтовав, например, все лицо), рубить врагов одним незаметным глазу движением. И вообще, видимо, делать массу вещей, до которых мне не подняться и за годы выучки.

Поэтому, если я хотел, чтобы Юкук теперь снова работал на дом Маниахов и лично на меня, то не стоило изображать из себя многоопытную и грозную личность. И слишком надеяться, что даже денарии из Бизанта что-то здесь изменят.

В общем, следовало быть с самого начала пронзительно честным.

– Юкук, – сказал я, – давайте начнем вот с чего. Я – торговец шелком. Наш торговый дом – очень большой, и – как ни странно – некоторые из его владельцев действительно заняты как раз торговлей шелком. Я умею торговать. Но и только.

– А, – сказал он. И на его лице появился, кажется, искренний интерес ко мне. То есть расчет мой, похоже, был верен.

– А оказался я здесь, – продолжал я, – по одной странной причине. Мы уже говорили об этом. Дело в том, что остальные наши люди не знают того, что знаю я. Они не знают в лицо одну женщину, которую очень нужно найти. Они не были с ней знакомы так давно, как я. Это к тому, Юкук, что я не смогу и не стану восстанавливать здесь все, что делала моя семья, помимо торговли шелком. Пусть другие займутся такими делами.

Я уже начал привыкать к тому, что этот человек, прежде чем ответить (и всегда коротко, тратя не больше слов, чем необходимо), делает очень короткую, но напряженную паузу, сидя какое-то время абсолютно без движения, с застывшим лицом.

– Да, я хорошо помню наш прежний разговор, – сказал он после как раз такой паузы. – Эта женщина… Насколько я слышал, очень, очень опасная женщина. И поэтому возникает вопрос – вы хотите ее найти, а дальше?

И это был действительно отличный вопрос. Тут уже паузу сделал я.

Правильным был бы ответ «я пока не знаю», – сказал, наконец, я. – Но по ходу дела, надеюсь, это станет яснее. Но могу сказать, что прежде всего мне надо будет с ней… поговорить.

О, – сказал Юкук.

Нам, видимо, не раз придется о ней беседовать, – продолжал я, – поэтому надо кое-что сказать уже сейчас. Я знаю ее с детских лет, мы росли вместе. Юкук, я из такой семьи, что большинство самаркандских дихкан произносят нашу фамилию с завистью. И меньшинство тоже. Наш род древнее многих, в нем и дихкан тоже были десятки, просто получилось так, что торговля нам нравится больше, чем владение землей. И это означает, что все дети нашей семьи получили отличное воспитание.

Юкук молчал, лицо его ничего не выражало.

– Так вот, – продолжал я, – отец поощрял нашу дружбу с этой девочкой из довольно бедной семьи беженцев из несчастного Ирана, в том числе и потому, что она – как и ее мать – были… идеально воспитаны. Древняя, древняя кровь, не хуже, а то и лучше нашей. И отец хотел, чтобы мы с братом у нее кое-чему учились Воспитание, Юкук, это не просто умение не орать и не размахивать костью с соусом за столом. Это умение быть безупречным человеком даже тогда, когда тебе трудно. Особенно тогда. И эта женщина – ее настоящее имя Заргису (тут Юкук кивнул, как бы говоря, что усваивает полезную для его задачи информацию) – не только говорила нужные слова в нужное время. Это многие умеют. Она… мы всегда знали, что от нее можно и нужно ждать безупречного поведения. Всегда и во всем. Да мы и не замечали этого… И вот сейчас мы слышим о ней вещи совершенно немыслимые. Впечатление такое, что с ней случилось что-то страшное – и человек, который был лучшим из тех, кто на нас работал, вдруг мгновенно превратился в какого-то демона и обратил свою ярость в том числе и против нас. А рассказы о том, что она делает с мужчинами… Это загадка, Юкук. И хотя бы только поэтому с ней нужно сначала поговорить.

– Она работала на нас? Эта женщина? – мгновенно и изумленно среагировал Юкук.

– А вы об этом не знали? – так же удивился я.

Тут Юкук постарался – неудачно – скрыть слегка покровительственную улыбку. И еще постарался объяснить мне, похоже, очевидные для человека его профессии вещи:

– В этой работе лучше не знать вообще ничего друг о друге. Я вижу, что вы надеялись, что я многое расскажу вам обо всем, что здесь было, и поиск будет легче. Но, увы, я занимался только тем, что происходило к западу от Мерва.

– Халиф Марван, – догадался я. – Его армии. Его намерения.

– Да… Именно так. Много ездил на запад… И к сожалению – или к счастью – я никогда не виделся с этой женщиной. Только слышал кое-что. Я работал совершенно отдельно от большинства других. Возможно, что и она тоже. Но допускаю, что как раз она-то знала многое и многих. Потому что операции дома Маниахов в Хорасане были разгромлены или парализованы как-то уж очень сразу и все.

Тут мне в голову пришла одна очень простая мысль:

– Юкук, а что, кроме вас, тут никого не осталось?

Осталось, – отозвался он после паузы. – Лекарь. Но он – лекарь. У него в больнице были еще люди. Кстати, он и понятия не имел, что те тоже работают на нас. И еще другие. Но они убиты. По одному. Что было в винном доме, вы видели сами. Я потом узнал подробности… Вы все-таки хотите восстановить если не все, то хоть что-то из операций вашего дома?

Нет, – ответил я после долгой паузы. И, собравшись с силами, закончил: – Потому что я не умею этого делать. Я должен найти эту женщину. Все остальное, как я уже сказал, будут делать другие.

– Что ж, так даже легче, – кивнул он. – Итак, найти ее… и поговорить. Это возможно, имея веревки покрепче. А… потом?

– Не знаю, – снова ответил я. А затем, поняв его вопрос, после долгого молчания сказал очень ясно и раздельно: – Юкук, без моего приказа с ней делать ничего нельзя.

Вот это был очень важный момент. Потому что до него шла беседа двух свободных людей, между которыми были только что закончены старые расчеты. А после таких слов, как «мой приказ», – а ими нельзя просто так бросаться ни в какой ситуации вообще, – все должно было стать окончательно ясно.

Юкук молчал довольно долго, потом медленно наклонил голову. И я постарался перевести дыхание как можно менее заметно.

– Хорошо, – сказал, наконец, он. – Приказов в такой ситуации может быть три. Один… – И он выразительно резанул рукой по воздуху. – Это просто. Второй… наоборот, поговорить и отпустить.

– Да, – быстро сказал я. – Это тоже возможно.

Но очень опасно, – хрипло прошептал он. – Совсем опасно… И третий – что, и такой есть?

Не знаю, – почти с отчаянием сказал я в очередной раз. – Да, возможен и третий вариант. Даже два третьих варианта. Один – что она поедет с нами. Домой. Пока я не знаю, что с ней произошло, этого исключать нельзя. И еще – она может поехать с нами… сама того не желая.

Это еще не самое опасное, – еле слышно сказал он. – Шесть дней пути в мешке… Что ж… другие такое делали.

И он задумался. И задал затем вопрос, о котором – к моему полному изумлению – я почти полностью забыл:

– Да, но все-таки есть и убийцы. Что вы хотите сделать с ними?

Вот тут я еле удержал себя от судорожного смеха. Проблема была ведь скорее в том, что они будут делать дальше со мной. Ведь если это слово, «паиридезо», хоть что-то значило, то убийцы и Заргису каким-то образом связаны.

Юкук выпрямился, ожидая нового разговора – теперь уже об убийцах. Но я вдруг понял, что у меня пересохло в горле, что я хочу встать и походить туда-сюда, что голова звенит и кружится от напряжения, – в общем, я не брат, чтобы так долго выдерживать разговоры на эти непривычные для меня темы.

– Что делать… Для этого нужно узнать об этом всем побольше. Например, сколько их. («Их много», вспомнил я слова Бармака.) Но мы все-таки ищем не убийц, Юкук. Мы ищем женщину.

Он задумался уже совсем надолго, а потом снова медленно наклонил голову.

И я понял, что получил все, что хотел.

Дальше были детали. О конях, о том, чтобы Юкук более-менее переселился ко мне в крепость, сохраняя при этом свободу передвижения. О том, сколько платить чакирам, и сколько – ему. Наконец, и о том, что чакирами надо заняться всерьез, потому что еще неизвестно, какие они солдаты, и вообще безделье людей портит. Я был безмерно счастлив соглашаться на все.

– Только одно, – завершил разговор Юкук. – Вы сами сказали в прошлый раз, и еще я слышал от пары больных, что они называют вас… Ястребом. Скажите, вы действительно… тот самый?…

Он не договорил. А я вздохнул, окончательно устав от этого разговора. И признался:

– Если коротко – то да.

И в глазах Юкука появилось очень странное выражение.

Хорошо же постарался брат Аспанак, если легенда о Ястребе разошлась так далеко.

Сейчас я думаю, что одним этим «да» я изменил итоговый баланс всей беседы. До слов о Ястребе Юкук, кажется, сделал обо мне определенные выводы. А после них выводы эти как-то изменились. Причем в мою пользу.

Он, видимо, начал подозревать, что я не настолько неопытен в семейном бизнесе, как пытался его убедить.

И я взял свою сумку – да, у меня теперь была настоящая лекарская сумка, хотя она чаще всего и оставалась ночевать в больнице, – и пошел обратно к своим подопечным.

– Ты должен вставать и делать хотя бы несколько шагов, потом отдыхать и опять пытаться ходить, – отчитывал я очередного беднягу, согдийца, но носившего уже чужое имя Омар (что ж, Омар – значит, Омар, думал я, глядя в его зеленоватые согдийские глаза: мне все равно, в каком храме ты просишь бога защитить и помочь).

Я уже знал, я чувствовал – пальцами и чем-то еще, – что он скоро пойдет на поправку, надо только… – А зачем? – вдруг выговорил он. – Зачем? Затем, что я хочу, чтобы мы с тобой вместе вернулись домой, в Согд, – сказал я, не отрываясь от его тоскливых глаз. – Затем, что другие, которых я вылечил, уже сидят в моем доме. Они тоже спрашивали у меня – зачем. У тебя есть выбор, Омар из Согда. Тот же, что был у них.

Я обернулся, выходя: очередная больничная девушка с кувшином, в котором плескалось какое-то лекарство, быстро пересекала двор. И тут она увидела Юкука, походкой большого зверя на охоте двигавшегося к воротам.

И с девушкой начали происходить очень занятные вещи.

Кувшин переместился к сгибу отставленного бедра. Талия девушки вдруг оказалась очень подвижной, она начала как бы сама собой изгибаться чуть больше, чем необходимо, а бедра при этом проделывали самые восхитительные и плавные движения.

Но Юкук, погруженный в мысли, не заметил ее усилий и вышел в растрескавшиеся деревянные ворота.

«Некоторым везет в этой жизни больше, чем другим», – подумал я.

А девушка уже семенила своей дорогой, к шатрам, прижимая кувшин к груди. Меня она не заметила вообще.

И только дома, когда я подумал, что мне теперь надолго хватит сложных разговоров с нелегкими людьми, – как неспешно набирающие силы (и вес) чакиры сообщили мне: был гонец от «друга моего деда», тот просил заехать, лучше – сейчас.

Ругаясь, я направил появившегося у меня как раз в тот день коня в западный пригород.

– Просто умоляю вас, дружочек, – не сердитесь, поговорите тут кое с кем, – встретил меня Бармак. – А я в награду за это не допущу, чтобы вы ужинали в этих стенах. Вам здесь не понравится… А вот завтра – я нашел один ресторан, где готовят потрясающий чело-кебаб. Договорились?

И он подтолкнул меня к комнате казначея дома Аббаса.

Там я застал сцену, заставившую сердце на какое-то время остановиться и замереть. Казначей Абу Джафар сидел, обнимая смуглого мальчишку длинными тощими ногами, да еще и такими же длинными костистыми руками, жидкая его бороденка лежала у парнишки на плече, и они оба с невероятной серьезностью изучали громадную книгу, развернутую у обоих на коленях. Это, похоже, была та самая книга, которая так восхищала моего брата – и объяснение которой не было доверено Бармаку, с его упорной приверженностью учению о карме и переселении душ.

– Пророк говорил – ищи знаний, пусть даже и в империи Чин… вашей любимой Поднебесной империи, – сообщил мне этот человек после первых – и очень быстрых – приветствий. – А вы, как рассказывает Бармак, постоянно живете в столице этой империи. Расскажите, что это за город? Это действительно лучший город в мире?

И он уставил на меня два черных, просто каких-то угольных глаза.

Я вгляделся в его лицо. Это, конечно, несмотря на его неудачные попытки покрасить бороду, был человек из народа арабийя – но даже для них он был удивительно темнолик. Казалось, что худое и угловатое лицо это было вырезано из какого-то очень твердого дерева. Или из старой, дубленой, жесткой, как камень, седельной кожи.

Он, как и Бармак, говорил со мной на языке Ирана – но, похоже, либо знал его не очень хорошо, либо умел обходиться самыми простыми словами.

Я начал собираться с мыслями: что значит лучший город в мире? Да, я видел великолепие города Константина – тут мне вспомнился тесно стоящий строй крепостных башен, а под ними вода, тяжелая, как масло, и выступающие из этой воды будто обтянутые светло-зеленым мокрым бархатом камни. А за простором этой воды – еще башни, встающие из моря уже на другом берегу, башни, карабкающиеся там вверх по крутому холму. И запах, запах этого моря – влажный, рыбный, кружащий голову…

Тут принесли, так сказать, угощение – простую воду. Впрочем, ничего другого мне в этот момент и не хотелось. И я начал объяснять, что не видел еще пока многих городов, да вот хоть цветущего Дамаска, но Чанъань лучше всех, что я знаю, потому что… потому что нигде нет такого ощущения спокойной, размеренной, сытой, счастливой, удобной во всех отношениях жизни.

– Именно так! – энергично кивнул этот человек (голос его был на удивление звучным, но при этом неприятным и скрипучим). – Это как раз то, что нам надо обсудить. Как сделать такой город? Например, это слово – Чан… Ань… означает – мир?

«Сделать город»? Я удивленно замолчал, но потом собрался с мыслями.

– Чанъань – да, долгое, или вечное, спокойствие, – кивнул в ответ я.

– Там запрещен шум по вечерам и ночам? – последовал новый и неожиданный вопрос. – Грохот, вот эта вся музыка?

Вот тут я, надо признаться, оживился – и произнес Абу Джафару целую речь.

О том, что в Чанъани все как раз наоборот. Что спокойствие – это то, что содержится в душе (тут он энергично дернул головой вниз-вверх). О том, что запрещать – дело бесполезное. Первые императоры дома Тан, говорят, запрещали все, что не лень. Например, носить простолюдинам шелка тех же цветов, как у чиновников высокого ранга (и этот запрет худо-бедно пока соблюдается). Но и множество других вещей. Носить оружие – но, кому надо, его все же носят, просто в городе этого не нужно, не от кого защищаться. Иностранцам, кроме того, какой-то из давно почивших императоров запретил ездить на лошадях. И никто этого приказа не отменял. Но я, тем не менее, езжу верхом каждый день. Почему? Потому что я привожу табуны лошадей в империю, чтобы менять там на шелк, и еще я играю в модную при танском дворе иранскую игру – всадники молотками бьют круглые шары. И всем понятно, что мне – можно. Но и другим тоже, оказывается, можно. И глупый указ не отменен, а просто забыт.

– Но каждый квартал запирается на ночь? – последовал мгновенный вопрос.

– Конечно, – отвечал я. – И в городе очень спокойно и безопасно, даже мелких воров немного. Хотя если вам очень надо ночью пройти из квартала в квартал – вы это сделаете. Знаете, Абу Джафар, – по-свойски назвал я его – в конце концов, я рассмотрел, что имею дело с человеком моложе меня, только не лучшим образом выглядящим, – я вообще думаю, что бессмысленно что-то запрещать, если люди не хотят следовать этим запретам. Никакой император не сможет добиться выполнения запрета, если все остальные – против. А город – это место, где все живут так, как им хочется.

– Император интересуется истинной верой? – так же мгновенно переключился на новую тему казначей.

– Всеми сразу, – отвечал я. – И вашей, истинной то есть, тоже. Как хорошо, что вы меня об этом спросили. В Чанъани – храмы всех пророков и всех богов. Я тоже обо всем этом не раз думал, и мне кажется, что город, настоящий город – это такой дом для путешественников. Перекресток. Большой караван-сарай. Великим и процветающим город бывает тогда, когда в нем хорошо людям всех народов, которые поклоняются всем пророкам. Самарканд тоже был таким, пока не пришли… сами знаете кто. Ваши собратья. Самарканд стоял все эти столетия, потому что был нужен и давал приют всем – тюркам Великой Степи, иранцам, людям из Бизанта, из Поднебесной империи. И вот сейчас весь Самарканд постепенно переезжает, как и я сам, в Чанъань и другие великие города другой империи. Кому от этого хорошо, скажите, Абу Джафар? Халифу Марвану?

– Ах-ха-ха, – задумчиво проговорил он.

– Что такого особенного для вас в моей стране, Согде? – не отставал я. – Зачем было рушить столько наших храмов и жечь столько книг? Ведь халифы не раз на свои средства ремонтировали храмы чужих для них пророков – где это было, под Дамаском, что ли? А чем мы хуже?

– А тем, миленький вы мой, что сопротивляетесь как никто другой и никто не знает, что с вами, такими, делать, – ядовито подсказал сидевший неподалеку Бармак.

Казначей отмалчивался, а потом продолжил пытать меня: сколько книг в домах и дворцах Чанъани? На каких языках? О чем? Сколько людей умеет читать?

И завершил беседу замечательным образом:

– Вам пора, наверное, ехать домой, ужинать… Мы с вами обязательно еще поговорим, а сейчас… Э-э-э, просто скоро пятница, и мне надо было кое-что узнать очень быстро.

Причем здесь пятница? Ну, неважно.

Я уже был предупрежден, что здешний ужин мне не понравился бы. Поэтому я допил, под одобрительным взглядом Абу Джафара, простую воду (не надо будет выливать, мысленно сказал за него я) и с поклоном начал подниматься.

Молчавший все это время, но ерзавший на месте мальчишка громко и с облегчением вздохнул. Я посмотрел на него – и, к собственному изумлению, медленно, с трудом, – но улыбнулся. И ничего со мной от этого не произошло, сердце или голова меня не подвели.

– Ну и личность этот ваш человек-копеечка, – тихо сказал я вышедшему проводить меня Бармаку.

– Абу-д-даник? Уже услышали это имечко? – ласково улыбнулся он. – Да, знаете ли, когда начинаешь с ним очередной разговор о деньгах, а мы об этом говорим постоянно, то это нелегко. Очень как-то заметно, что он сын садовода. С другой стороны, учиться у других людей-великое удовольствие. Потому что от мысли о том, что ты все уже знаешь, попросту становится одиноко. У него я учусь вот чему: этот человек даст любые деньги на хорошее дело – но ни даником больше, чем следует. Вот только не совершите одной ошибки, Маниах: садовод – это не какой-то там простой крестьянин. Садик там немаленький, а семья, состоящая в родстве с пророком, простой быть никак не может… Мне, к счастью, повезло, и одна совершенно замечательная женщина сказала о нем пару слов, да, собственно, и познакомила меня с ним тоже она.

– Кто она? – вскинулся я при слове «женщина».

– Арва! Принцесса Арва из царского дома Йемена! Его жена. И мать моего подопечного, этого глазастого мальчонки. Она вышла за нашего с вами садовода замуж при одном занятном условии: что других жен у него, пока она жива, не будет. И вы знаете, он держит слово!

– Принцесса? Замуж за вот этого Абу Джафара? – удивился я.

– Да, вот за этого, – лукаво блеснул глазами Бармак. – За Абу Джафара. Хотя вообще-то мы называем его немножко по-другому, его детской кличкой. Мансур. То есть победитель.

– И кого же он победил? – поинтересовался я.

– У него есть такая откровенно неприятная привычка – выигрывать во все игры, какие можно себе вообразить. Так что делайте выводы, Маниах, – заключил Бармак.

Я ехал, поднимая мервскую пыль, а тени Чанъани летели за мной: лес черных бамбуковых шестов среди слепящей закатным серебром воды каналов и озер; щедрые пространства чистых утренних проспектов; полные достоинства чиновники с тощими бородками, в овальных складках одежды, ложащихся на толстые подошвы загнутых вверх башмаков; алые и белые свежевыкрашенные стены кварталов, увенчанные серой ребристой черепицей… Как далеко отсюда.

Но и то, что я видел сейчас вокруг, то, что осталось от поверженного Ирана, было прекрасно. Здесь в небо устремляются, как языки темного огня, остроконечные факелы тополей, а между домиками в садах разбегаются в любых направлениях длинные, темного дерева галереи в зеленых шапках винограда.

Купить домик в Мерве, бросить все, пожить тут год-другой?

Мои чакиры, числом пока только трое (добавился еще тот самый Авлад, чье имя пришло из «Сказаний о Рустаме»), сидели кружочком вокруг медной миски с какой-то бурой и явно содержащей немало мяса едой в густом соусе и сосредоточенно макали туда кусочки хлеба. Мне, уставшему и запыленному, немедленно вручили пухлый, мягкий, пушистый круг этой главной еды на земле и пригласили присоединиться. То был жест вежливости – обычно я отказывался подключаться к общей трапезе, поскольку успевал насытиться в городе, иногда даже дважды, – но на этот раз мои самаркандцы угадали.

Ужин был поглощен в счастливом молчании. После чего с огромным удовольствием я выбросил все бесконечные разговоры этого долгого дня из головы.

Наконец-то можно было заняться настоящим делом.

Итак, я, облаченный в черные одежды, сытый и счастливый, облокотился на груду подушек и начал стучать пальцем по колену, отмеривая ритм.

Надо было составлять новые стихи брату.

Я никогда в жизни не видел, чтобы Аспанак писал стихи. Но вот же он это сделал, не в силах стерпеть мой вызов. И как же ему удалось исполнить свой замысел так здорово?

Брат всегда был несколько консервативен – и в литературе тоже. В этом, надо признать, его сила. Которую можно, конечно, попытаться превратить в слабость. Я начал вспоминать, что именно он говорил о поэтах и музыкантах Согда: вроде бы ничего. А вот художники… ему было не по себе от множества замечательных стенных росписей, на которых тела сказочных зверей, воинов, магов и танцующих женщин не только изгибались в самых странных позах, но и вытягивались до невозможной длины, как будто были сделаны из летящих по небу облаков. В росписях брат ценит простые, мощные, яркие краски, и чтобы слон был непременно похож на слона, а не на аждахора, а принцесса под зонтиком – на женщину, а не на огненного ифрита.

А, вот же он высказался как-то раз и про поэзию, заметив, что, сколько не пиши, никогда уже не получится ничего лучше, чем всего две великие строки, – потому что они изумительно просты:

Он только и сказал: «Лейли, Лейли,

Лейли, Лейли», – и плакал безутешно.

Так, а что тогда у нас получилось со всеми этими «дай выпить мне слезу, я за слезу тебя благодарю»? Сначала длинная строчка, разломанная пополам: пять ударных слогов – а затем еще три. И после нее короткая строчка, где и ритм-то совсем другой – сначала три безударных слога, потом три ударных. А что так сложно, дорогой брат? Что так сложно? А как бы сразить тебя чем-то предельно простым?

Или, наоборот, чем-то настолько сложным, что сложнее и не бывает?

Что касается смысла моего нового письма, то он-то как раз должен был быть предельно прост: начинать поиск надо с любой зацепки. Мне требовались названия хорасанских городов и сел, где она когда-то бывала, имена людей, знавших ее. Хоть какой-то, в общем, след.

Где он, этот след? На запруженной разноцветным народом овальной площади в мервской крепости? В пушистой, невесомой белой пыли тихих улиц, где отпечатались сегодня лишь большие раздвоенные круги копыт, уничтожившие вытянутые овалы маленьких женских ног?

Проскакал ли я сегодня на своем Шабдизе мимо ее высокой, тонкой фигуры, скрывающей лицо от солнца под легким покрывалом? Или она проехала по этим же улицам накануне, гремя тяжелой тускло-серой броней, прихлопнутой сверху круглым железным колпаком, из-под которого струились косы цвета золотого рассвета? Скажи хоть что-то, брат, дай мне маленькую ниточку, которая поведет дальше.

– Печальна Бухара, – прошептал я. – Я за слезу тебя благодарю.

И откуда-то из ночной тьмы прилетели строки:

 
Проснись, о мой Самарканд, не спите, Гандхара и Мерв,
Не все же вам мыкать беду и плакать о хлебе…
 

А может быть, поэзию делаем вовсе не мы – может быть, она уже была до начала начал этого мира и уже тогда носилась над водами и сушей хаоса, среди невесомых башен и крепостных стен облаков? Может быть, поэт – это всего лишь тот, кто умеет услышать эту музыку слов среди небесного эфира, уловить строки которые давно витают над залитой кровью и грязью землей – и ждут, и ждут нас?

Но что мне делать с этими прилетевшими из ниоткуда словами? Зачем я бужу засыпающие в этот час города, не говоря о том, что уж хлеб-то там точно в изобилии, с войнами или без?

Я тряхнул головой и начал набрасывать бессвязные слова на клочке папируса:

 
Покажи мне, дай мне след,
Прекрасной женщины найти… на земле бестелесный след,
Искать в городах, на улицах неспящих,
Запах теплой кожи, забытый запах… голоса неслышный звук
Торговец, что продавал ей абрикос… цвета сияющих волос…
 

И тут я вспомнил, что мне незнаком запах кожи сегодняшней, взрослой Заргису, я попросту никогда не подходил к ней настолько близко. Что же за странная вещь происходит со мной, что это за погоня за женщиной, чья обнаженная кожа никогда не соприкасалась, не прижималась так, чтобы слиться с моей если не навсегда, то хоть на мгновение?

Зачем, кого и что я на самом деле ищу?

«На улицах неспящих», – беззвучно прошептал я. И все стало очень просто.

 
Ищу следы ее ноги средь пыли городов неспящих,
В лиловой дымке вечеров ловлю я аромат, летящий
Вдоль улиц, галерей, садов, бесчисленных дворов.
Скажи мне, где она, о ветер мой, ты, флейтою свистящий
Средь гордых тополей, средь башен, в небесах парящих,
О ты, несущий дым углей тандуров и костров.
Кто абрикос ей в руку положил, нектар и мед сочащий,
Цвета волос ее, как розовый металл звенящий?
Кто цвета янтаря ей подал дымный плов?
Кто ей хоть раз давал приют от бурь и демонов грозящих,
Убежище, где в виноградных и айвовых чащах
Над головой кружатся птицы бирюзовых снов?
Хоть что-то мне скажи: любое имя мне шербета слаще,
И сладки имена дорог, где средь небесных стрел палящих
Остался след ее в пыли неспящих городов.
 

«Вот так, дорогой мой», – сказали, положив кисть. И мне показалось, что Заргису заглянула через мое плечо, прочитала еще мокрые строки и неуверенно улыбнулась.