332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Маша Трауб » Я никому ничего не должна » Текст книги (страница 12)
Я никому ничего не должна
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 17:44

Текст книги "Я никому ничего не должна"


Автор книги: Маша Трауб






сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Почему вы? – спросила я.

– А кто еще? – даже не удивилась она. – У нее никого нет, даже подруг. И никогда не было.

Со свадьбы Нелли Альбертовна вернулась с дикими глазами. Все кинулись спрашивать – что, да как, да кто жених?

Оказалось, что Аделаида познакомилась с полковником из Минобороны СССР. Он пришел к ней, чтобы оформить поездку в ГДР – с женой. Жена тоже приходила – крупная, потная, в завивке женщина. Аделаида все рассказала – куда ехать, что покупать. Летала пчелкой, крутилась над ними. Вернувшись из ГДР, полковник пришел с цветами и коробкой конфет – благодарить.

Чем уж его привлекла Аделаида – бог знает. Может, внушительным декольте, которое она никогда не скрывала, а уж тем более перед полковником. Может, обходительностью – Аделаида умела произвести впечатление. Она его буквально заворожила, как змея кролика. Недаром ее прозвали Анакондой.

Уже через месяц полковник жил в квартире Аделаиды, бросив совершенно ошалевшую жену, которая спустя тридцать лет брака ждала чего угодно, только не этого. Жена никак не могла взять в толк – зачем уходить и обязательно разводиться? Ну, погуляет и вернется. К этому она привыкла и не обращала внимания. Не в первый раз. Знала, что вернется. И когда он позвонил, уже готова была простить и пустить назад – но полковник попросил развода. Жена впала в ступор окончательно. И ладно бы ушел к молодой, но ведь Аделаида, как помнила жена, была ненамного моложе ее. Да, выглядела лучше, что понятно – живет для себя, никаких забот.

Брошенная жена даже забыла устроить истерику – так и стояла при разводе с чуть приоткрытым от недоумения ртом и часто встряхивала головой, как будто желая избавиться от наваждения, от дурного сна. Позже это встряхивание переросло в тик.

Полковник ни секунды не сомневался в том, что все делает правильно. Он помолодел, стал лучше себя чувствовать – регулярный, давно забытый за ненадобностью секс действовал не хуже строевой подготовки. Да и давно мучивший простатит вроде бы отпустил.

Ему нравилась его новая жена, ее уверенность, эгоизм, независимость. Нравилась непокорность и сексуальность, хмыкая про себя, признавал он. Полковник ходил в эйфории. Ему льстило, что такая женщина стала его. Ведь другого поля ягода, на кривой козе не подъедешь, а его. Значит, и он мужчина хоть куда.

Чувства полковника объяснить было можно. Зачем он понадобился Аделаиде – не могла понять даже Нелли Альбертовна.

Аделаида, которую в сплетнях все по привычке называли Анакондой, в мужчинах ценила ум и манеры. Тот же Андрей всегда открывал перед ней дверь, забирал тяжелую сумку. Он был прекрасным собеседником – начитанным, эрудированным, внимательным.

Полковник – полная противоположность. Плевать он хотел на книжки и сумки – сама донесет, сама откроет, не развалится. Да, цветы дарил, как положено – на все свидания, по случаю официальных праздников. Выбирал самый дорогой букет и не задумывался, рассказывал пошлые анекдоты, громко смеялся, был туповат и категоричен в высказываниях.

– Солдафон, – охарактеризовала его Нелли Альбертовна.

Опять же с ее слов, он регулярно, когда выпивал, поднимал на Аделаиду руку, но та почему-то терпела.

Вместе с полковником Аделаида обрела пасынка, падчерицу и троих внуков. Для этого большого семейства она резала тазами салат оливье и запекала мясо под майонезом, чего в прошлой жизни не то что не делала, даже представить себе не могла.

Сын и дочь полковника Аделаиду тихо и яростно ненавидели, но смирились с выбором отца. Трое внуков – два мальчика и девочка – выводили ее из себя. Они пошли в деда – были туповаты, любили поесть и закатывали истерику, если что-то было не по их. И Аделаида, эта Анаконда, бывшая директриса, педагог, перед которой трепетали даже отъявленные хулиганы, пасовала перед этими детьми. Слова поперек не могла сказать.

– Она на себя не похожа, – сказала однажды Нелли Альбертовна после похода в гости, откуда пришла с выпученными от недоумения глазами, – не думала, что человек так может измениться.

Аделаида умерла от рака спустя два года после своей странной свадьбы. На вскрытии настоял полковник – для порядка. Тогда и выяснилось, что рак.

И ведь никто из этих родственников не заметил, что Аделаида тает на глазах, слабеет с каждым днем. Дочь полковника – упитанная деваха – за ее спиной язвила:

– Худеет опять. Не жрет ничего. Все молодится.

Полковника раздражало постоянное недомогание жены – то встать не может от слабости, то ее тошнит, то голова кружится. Тут как раз на дачу надо ехать – посадить, прополоть, да и посидеть за шашлычками по-людски, чтобы закусочка, водочка, а она не стоит – ни принести, ни подать. Лежит и лежит. Не то что его жена – мысленно он продолжал называть свою бывшую жену просто женой. Здоровая баба, кровь с молоком. И детей рожала, и картошку копала, и суп варила. Никогда не жаловалась. А эта лежит и лежит. Даже спать с ней невозможно. Корчится от боли. Кто же знал, что так будет? А такая женщина была!

Что думала Аделаида, никто не знал. Она лежала на кровати, отвернувшись к стене, и не шевелилась.

– Наверное, она поняла, что сделала ошибку, выйдя замуж за полковника, – рассуждала Нелли Альбертовна, – наверное, семью хотела нормальную. А вон как получилось. Это она от тоски слегла, от разочарования.

Нелли Альбертовна была на похоронах. И я была. В гробу лежала незнакомая женщина, почти лысая, очень худая, как девочка-подросток. Я даже думала, что мы ошиблись, не на те похороны попали. На дальнем, страшном и неухоженном кладбище, до которого добирались несколько часов, вокруг гроба стояли незнакомые, дурно пахнущие, уже нетрезвые люди, бегали разновозрастные дети. На поминках все напились всерьез, по-хорошему, и про Аделаиду никто не вспоминал – разговоры шли о ремонте, деньгах, найме грузовика для переезда… Мы с Нелли Альбертовной были там совсем чужими, лишними и быстро ушли. Андрей на похороны не пришел.

Полковник после смерти Аделаиды сделал в ее квартире капитальный ремонт, даже духа Аделаиды там не осталось. Поклеил обои, шкаф-купе поставил с зеркалами, стенку дорогую со стеклом, люстру нормальную, с висюльками и кресла с диваном в коже.

В ремонте и подборе мебели активное участие принимала жена полковника – она и бра на стену заказала, как канделябр, и плитку в ванную – дорогую, в цветах, чтобы «богато» смотрелось. Она же и шкафчики на кухне повесила – много-много, во всю стену. И уголок с диванчиком, как ей нравилось.

Да, полковник вернулся к жене. А что ему оставалось? Та, пребывавшая все два года в тупом замешательстве и очумении, наконец пришла в себя. Муж был рядом, тик прошел, и квартира вдруг появилась – большая, три комнаты плюс люджия, где она выращивала свои любимые бегонии. Жена была совершенно счастлива. Про Аделаиду не заикнулась ни разу, ни словом. Как будто ее и не было.

Я понимала Аделаиду. И даже догадывалась, что она чувствовала – думала, что, сменив профессию и мужа, изменится сама. Наверное, надеялась, что с этим простым и запрограммированным на оливье и шашлыки полковником обретет покой и стабильность. Наверное, ей надоели умные, рефлексирующие, пустые, хотя и обаятельные мужчины, а полковник обещал предсказуемость. Он говорил то, что думал, и делал то, что говорил. Ей не нужно было угадывать, догадываться, домысливать. Ей надоели мужские комплексы и «выверты». Ей нужен был обычный мужчина, без закидонов, от которого знаешь чего ждать и чьи желания и мечты понятны, предсказуемы и просты до тошноты. Мне было ее безумно жаль. Я сделала ту же ошибку, что и она. Я ведь тоже вышла замуж, чтобы не быть одной, чтобы не взбеситься от одиночества, чтобы жить так, как все: знать, что будет завтра.

В любовь в браке я не верила. Не верю и сейчас. Верю в то, что каждый человек ищет комфорта в своем понимании. Ищет удобства. Выгоды.

Лена вчера тоже пришла в тоскливом настроении. Села, налила себе чай. Помешивала осторожно ложечкой, зная, что я терпеть не могу брякающего звука.

– Ну и чего ты сидишь, как будто кол проглотила? – спросила я.

– Не знаю, – честно ответила она, – настроение плохое.

– Это климакс. Поздравляю.

– Александра Ивановна, вы все шутите…

– А что мне остается? Сходи куда-нибудь…

– Куда? Мне не с кем.

– Сходи одна.

– Это как-то неприлично. Буду как дура…

– А сидеть у меня и страдать – это как умная.

– Так хочется покоя… Чтобы никто не дергал, не скандалил, не учил жизни. Встретить бы хорошего порядочного человека…

– Лен, в твоем возрасте в человеческую порядочность уже не верят, как и в принцев.

– А я верю.

– Ну и дура.

– Знаю…

Лена ведь тоже обо мне ничего не знает, как и я о ней, – у нас такой пакт о невмешательстве в жизнь друг друга. Она не знала, что я была замужем. Хотя даже я в это сейчас верю с трудом. Как будто не со мной это было. И именно за таким мужчиной, о котором мечтала Лена, – хорошим и порядочным. И семейная жизнь, хоть и короткая, но была. Странно, но я только теперь об этом вспомнила. Настолько малый след оставили эти полтора года замужества в моей жизни. И мой бывший муж умер для меня давно. И именно его, казалось бы, близкого человека, я не держу в мыслях, даже не помню даты его рождения.

Он был очень хорошим человеком: приличным, ответственным. Чего еще желать? Мне кажется, я тоже не вызывала у него особых эмоций. И нам обоим казалось, что такой «разумный» брак может принести нам счастье и… успокоение, что ли.

Его звали Глеб. За все время брака я, по-моему, ни разу не обратилась к нему по имени. Язык не поворачивался. Глеб – слишком резко. А Глебушка – противно. Он тоже так и не смог подобрать для меня уменьшительно-ласкательное имя. Называл как бы шутя Александрой Ивановной, что меня раздражало.

Познакомила нас Нелли Альбертовна. Свела, чем очень гордилась, и больше всех переживала, когда мы расстались.

Глеб был экономистом. На самом деле это все, что я знаю о его профессии. Я даже не пыталась понять, чем он занимается, какие отчеты пишет. А он знал, что я учительница, и ему этого тоже было достаточно. Нам была одинаково неинтересна работа друг друга.

Сначала мы жили хорошо. Действительно спокойно. Ходили вместе в магазин за продуктами, Глеб помогал готовить ужин – он неплохо готовил. Праздники отмечали в ресторанах. В быту с ним было легко – он мог сам погладить себе рубашку, мыл за собой чашку. Встречал меня с работы, если я задерживалась. Всегда предупреждал, если задерживается сам. С Глебом я стала снова ходить в консерваторию на концерты.

Первое время мне нравилось это ощущение – что я тоже замужем, что дома меня ждет муж, что мне тоже нужно готовить ужин, что я не останусь одна на выходные, а поеду с мужем за город. Меня потрясло, что в коллективе ко мне после замужества стали лучше относиться. Теплее, что ли. Все отмечали, что я похорошела, стала спокойнее. Я удивлялась – я не стала лучше выглядеть, наоборот, поправилась, отекла, обрюзгла и начала стремительно превращаться в тетку. Обабилась за короткий срок.

Что мне не нравилось? Мне было скучно до такой степени, что хотелось заорать. Я знала, что он скажет в следующую минуту. Знала, какие цветы подарит на день рождения. Я знала о нем все и ничего. Он никогда не рассказывал мне о том, как жил раньше, – говорил, что это совершенно не имеет никакого отношения к настоящей жизни. Я не знала, какой он был в детстве. То есть знала, конечно, – видела фотографии. Обычный скучный необаятельный полноватый мальчик в шортах. Детский сад, школа, институт, работа. Все по плану, без срывов, падений и взлетов. Глеб шел по жизни спокойно, никуда не торопясь. Никаких скелетов шкафу. Ни одной косточки.

– Расскажи мне про свою первую любовь, про свой класс, про пионерский лагерь, про студенческую вечеринку, – просила я.

Он смотрел на меня, не понимая. Первая любовь – одноклассница. Полюбил и разлюбил. Класс обычный, без вундеркиндов и хулиганов. Пионерский лагерь – просто поездка на море. Вечеринка? Тоже ничего интересного – посидел и ушел готовиться к сессии.

Раз в месяц мы ездили в гости к его маме – Вере Анатольевне, порядочной, спокойной женщине, которая относилась ко мне доброжелательно. Работала библиотекарем. Я сидела за столом, и через час у меня начинала болеть голова – от их монотонного разговора, от спокойствия и дикой, изматывающей, как жужжание мухи, скуки.

Нам не о чем было поговорить: «Что приготовить на ужин?», «Завтра обещали заморозки», «Ты в котором часу освободишься?»

Мы жили, как два старика, которым нечего друг другу сказать, потому что уже все сказано-пересказано и что-то менять не хочется, потому что это лишние хлопоты.

Что меня удивляло – Глеб совершенно меня не ревновал. Доверял мне полностью. Если бы я ему сказала, что уезжаю на два дня с коллегой-мужчиной, он бы проводил меня на вокзал, донес чемодан и пожелал счастливого пути. Впрочем, мне тоже не приходило в голову его ревновать. Я знала, что, уезжая в командировку, он в девять часов позвонит мне из гостиничного номера и ляжет спать.

Даже супружеский долг Глеб исполнял исключительно по субботам.

Мне хотелось смеяться, плакать, разбить тарелку, дурачиться. Хотелось любить, страдать. Хотелось жить. С Глебом я тихо умирала. Нет, точнее, подыхала.

– Ты меня любишь? – спрашивала я его.

– Конечно, – отвечал он.

– Тогда сделай хоть что-нибудь.

– Что?

Глеб меня не понимал. Возможно, он и вправду меня любил, так, как умел, как себе представлял это чувство. Мне же не хватало всплесков, эмоций, в душе ничего не переворачивалось, даже не шевелилось. Если и бывает эмоциональная фригидность, то тогда у меня было именно это.

Тогда я даже хотела забеременеть, но не получалось. И даже это Глеба не волновало. Он не посоветовал обратиться к врачу, не спрашивал, все ли со мной в порядке. Я даже не знала, хочет ли он ребенка.

Его мама, которая один раз очень вежливо поинтересовалась, не планируем ли мы ребенка – я тогда вдруг ни с того ни с сего в лицо ей сказала, что у меня не получается, – и она не ухмыльнулась улыбкой свекрови, не спросила, все ли со мной в порядке, не съязвила. Она с той же приветливой улыбкой сказала, что так бывает и ничего страшного. Я чуть не взвыла.

Мы с ним прожили полтора года. Больше я не выдержала. Мне хотелось выбраться из этой трясины. Я больше не могла дышать. Не могла жить. Меня раздражала помытая и разложенная на полотенце посуда – тарелочки аккуратной стопочкой, чашечки в ровный рядок. Меня раздражала его привычка гладить носки, складывать грязную посуду отдельно, не в раковину, намыливать каждую тарелку, а потом споласкивать. Меня он раздражал.

– Сделай хоть что-нибудь! Хоть накричи на меня. Я с живым человеком живу или с роботом?

Глеб смотрел на меня и не понимал, чего я от него хочу.

Даже когда я заикнулась о разводе, он не спросил почему. Кивнул. Я думала, он попытается меня удержать, спросить, поговорить. Он просто кивнул.

– Почему ты так спокоен? Почему ты соглашаешься? – заорала я.

– Какой смысл? Ты же уже все решила, – ответил он.

Мы развелись официально, но Глеб никуда не делся из моей жизни. Если мне что-то было нужно – сделать ремонт, передвинуть шкаф, – я звонила ему, и он всегда приезжал и помогал.

Я точно знала, что у него никого нет.

– Почему ты ни с кем не встречаешься? – спросила я однажды.

– Я надеюсь, что ты вернешься.

– Я не вернусь! – закричала я.

Есть такая категория людей, которые тебе не пойми кто. Вот Лена – она мне не подруга, не близкий человек, не родственница. Глеб тоже был из таких. Не муж, не любовник, не друг. И ничего не меняется, сколько ни общайся – остается дистанция, вы все равно на разных полушариях. И вроде не плохо, не хорошо, а никак. И совершенно непонятно, почему вы продолжаете общаться. И вот что странно – чем больше ты равнодушен к человеку, тем больше он к тебе привязан.

Та же Лена – сколько она от меня натерпелась. Другая бы давно бросила и забыла. А эта и плачет, и обижается, но все пытается меня завоевать, если уместно употребить такой глагол. Глеб тоже меня ждал и продолжал на что-то надеяться. Люди – идиоты. Неисправимые. Хотя нет. Мы все, седые, больные, остаемся детьми – недолюбленными, капризными, избалованными, обидчивыми. Нам всем нужна забота, похвала и поощрение. Иначе как объяснить то, как мы себя ведем и как поступаем?

Глебу повезло, как редко кому-то везет в жизни. Он встретил молодую женщину, Настю, которая его полюбила. Настя мыла тарелки так, как он привык, гладила ему носки и складывала чашечки ровными рядами. Ей нравились его традиционные цветы и походы в ресторан «по случаю». Если Глеб работал, она ходила на цыпочках. Милая, добрая, порядочная девушка. Другой бы схватился за нее обеими руками и не отпускал ни на шаг. Но Глеб… тогда я поняла, что совсем его не знала.

У Насти был ребенок, девочка, которая жила с бабушкой в Республике Марий Эл. Настя родила ее очень рано, без мужа, оставила матери и уехала покорять Москву.

Единственное, о чем она мечтала, – забрать дочку. Глеб был против. Он передавал деньги, покупал подарки, провожал Настю на вокзал, когда она ехала к дочери, встречал. Однажды даже пригласил дочку приехать в Москву на каникулы. Настя была совершенно счастлива. Она не ожидала, что Глеб полюбит девочку, что примет как родную. Она даже обещала ему, что дочка совсем не будет ему мешать – все-таки трехкомнатная квартира. На тех каникулах Глеб девочку почти и не видел. Дома она сидела тихо, как мышка, Настя старалась увести ее пораньше – музеи, парк, театр – и привести попозже. Для Глеба ничего не изменилось – Настя все так же готовила ужины, подавала. Дочку кормила отдельно. Даже Вера Анатольевна отнеслась к девочке хорошо, книжки ей читала. Настя, уже отвезя дочку, спросила:

– Можно я ее заберу?

– Нет, – ответил Глеб.

– Почему? – спросила Настя.

– Она не моя дочь.

– Давай я рожу тебе ребенка.

Настя уже давно обдумала такой вариант – родить ребенка, забрать дочку, и Глеб примет обоих детей.

– Сейчас не время. Надо спланировать, – сказал Глеб, – нам разве плохо живется?

Настя заплакала.

Тогда он позвонил мне и вдруг рассказал о Насте, о ее дочке. Никогда не откровенничал, не рассказывал о том, как живет, а тут как прорвало.

– Это нормальное желание матери – хотеть, чтобы ребенок был рядом. От тебя я такого не ожидала, – сказала я Глебу.

– Это не мой ребенок, – твердил он, – я не должен ее принимать. Я даже не знаю, кто ее отец.

– Какая разница? Ты живешь с ее матерью.

– Это разные вещи.

– У тебя какие-то комплексы и предрассудки. Даже не думала, что ты на такое способен. Это же подлость – делать больно любимой женщине.

– Я ее не люблю.

– А зачем тогда с ней живешь?

– Это разные вещи.

– Нет. Не разные.

– Мне нравится с ней жить. Я не хочу что-то менять.

– Ты эгоист, жестокий и мелочный. Странно, что я не замечала этого раньше.

– Может быть, я тебя до сих пор люблю.

– Тогда скажи мне, будь у меня ребенок, ты бы его принял? Женился бы на мне с ребенком?

Глеб запыхтел в трубку.

– Скажи честно.

– Наверное, нет, – выдавил он.

– Знаешь, мне даже слушать тебя противно. – Я положила трубку.

– Почему вы не поженитесь? – спросила сына Вера Анатольевна.

Настя в это время ползала с тряпкой и отмывала квартиру – у Веры Анатольевны скакало давление.

– Это бессмысленно. Я уже был женат, и ты знаешь, что ничего не получилось.

– Ну и что? А сейчас получится, – сказала Вера Анатольевна.

Ей нравилась Настя. Сначала она подозревала ее в корысти, желании пустить корни в Москве и не очень верила в ее чувства – да, ее сын хороший человек, но чтобы так любить… Не за что его уж так любить. Но ничего не могла с собой поделать – она тоже считала, что Глебу повезло так, как мало кому везет. Только он, дурак, этого не понимает.

Они прожили пять лет. За эти пять лет Настя еще раз привозила дочку в Москву, уже на две недели, надеясь, что две превратятся в три, а то и в месяц, но Глеб совершенно четко дал ей понять, что ребенка он не примет.

– Пожалуйста, увези дочь. – Он положил деньги на билеты.

Настя уехала с дочкой и к Глебу больше не вернулась. Она очень быстро вышла замуж – тоже за москвича. Не такого умного, как Глеб, не такого образованного, не такого представительного внешне – обычного мужчину с московской окраины. Водителя такси. Он помогал ей на вокзале с чемоданом, когда она отвозила дочь. Мужчина увидел, что идет женщина, тащит тяжелый чемодан, плачет и ведет за собой девочку, а поезд вот-вот тронется. Мужчина сграбастал чемодан в одну руку, девочку засунул под мышку, быстро донес их до вагона и стоял, улыбаясь.

– Встретить надо? Я на машине, – предложил он.

– Надо, – вдруг сказала Настя и записала номер телефона.

И позвонила, даже не особо понимая, что делает.

– А где дочка? – удивился мужчина, когда увидел, что Настя сходит с поезда одна.

– Оставила с мамой, – ответила Настя.

– Зачем?

– А куда ее?

– Да куда угодно. Тоже мне, проблема!

Настя все с тем же чемоданом, с которым уезжала от Глеба, приехала к новому знакомому, и через месяц они поженились. А еще через месяц Настя привезла дочь, которую ее новый муж принял как родную. Настя, выходя замуж, еще не успела его полюбить, так что сначала его полюбила Настина дочь, а потом и она – через дочь, через благодарность. И думать забыла о Глебе. Особенно когда родила еще одну девочку. Даже не вспоминала. Как будто его и не было. А всегда был он, мужчина с вокзала, и ее две дочки, похожие друг на друга и на папу как две капли воды. Настя не переставала этому удивляться.

А Глеб… Мне хочется думать, что он пожалел о том, что не удержал Настю.

После этой истории он пропал и из моей жизни. И мне, честно признаюсь, было все равно. Я тоже о нем не вспоминала. Ни разу.

Так что о том, как он жил дальше, я не знаю. И про Веру Анатольевну ничего не знаю, хотя она мне всегда нравилась. Они ушли из моей жизни так же незаметно, неожиданно, как и появились.

Если бы я верила в бога, то сказала бы: «Господь бы с ними», – что было бы самым разумным и естественным финалом.

Нелли Альбертовна говорила: женщина не должна жить одна, это противоестественно. И брак – даже не самый счастливый – лучше одиночества.

– Вот выйдешь замуж, сразу все изменится, наладится, – уговаривала она меня.

Я вышла, ничего не изменилось, не наладилось. Больше я замужем не была. Нелли Альбертовне я так и не призналась, что давно смирилась – быть одной. Я уже давно не скучаю, не грущу. Мне даже комфортно жить одной. Не отчитываться ни перед кем, не спрашивать разрешения, не подстраиваться. Наверное, я эгоистка. Не знаю. Мне правда никто не нужен. К одиночеству привыкаешь очень быстро, быстрее, чем хотелось бы.

И я не сумасшедшая старая дева, сдвинутая на кошках или цветочках. У меня никогда не было домашних животных. И мне совсем не нужно, чтобы дома кто-то ждал.

Вот Лена совсем сдвинулась на своем кастрированном ожиревшем коте, аж противно.

– Маричка меня лечит, – рассказывала она чуть ли не с придыханием, – ложится на грудь, и сердце не болит. Или устроится в ногах и греет, греет. Ноги перестает крутить.

Кота звали традиционным кошачьим именем Маркиз. Лена бегала в кулинарию и покупала ему печеночный паштет, который Маричка очень любил.

– Ничего другого не ест, – улыбалась она от счастья. – Такой стал привереда.

– Не корми его пару дней, он и колбасу у тебя жрать начнет, – советовала я.

– Да вы что? – округляла глаза Лена. – Какая колбаса? У него же желудок!

– Сама ешь – и ничего, – говорила я, кивая на бутерброд, который Лена жевала.

– Вот вы мне, Александра Ивановна, не верите, а я считаю, что кошки – самые умные существа на планете. Они даже землетрясение предсказывают.

– Ты проверяла?

– Ну перестаньте! Маричка всегда чувствует, когда я должна прийти, – около двери сидит.

– Конечно, если бы мне кто-нибудь паштет приносил, я бы тоже под дверью сидела. Лен, ты совсем со своим Маричком с ума сошла. Лучше бы платье почистила – вон, все в шерсти.

– Маричка линяет, – обижалась Лена.

– Он у тебя всегда линяет.

– Вот если бы вы завели себе кошку или собаку, то поняли бы, какое это счастье.

– Лен, счастье – это быть здоровой. Счастье – это дети. А кошки с собаками, а также попугайчики с рыбками – это обязанность. Когда заняться больше нечем.

– Между прочим, – завелась Лена, – если у вас будет собака, то она залает, если с вами что-то случится. И соседей позовет.

– Лен, я не боюсь умереть в одиночестве. Это твои фобии.

– Все, мне пора, завтра позвоню вам, – окончательно обиделась Лена и ушла.

На самом деле мы эти разговоры вели регулярно, но Лена не переставала дуться. Хотя мне было все равно. Есть у нее Маричка – и ладно.

Лена совсем другая. Ей нужен кто-то рядом, но не сложилось. А мне нет. Я по-другому устроена. И людей я не люблю, не верю им. А после замужества вообще перестала кому-либо доверять. Или это случилось раньше? Из-за Андрея?

Тоже странно. Мужа, с которым прожила бок о бок, и законную свекровь не вспоминаю. А Андрея и Надежду Михайловну – часто. Как будто они были моими родственниками, пусть и недолго.

Мне хотелось, чтобы Андрей умер рано, как многие мужчины, быстро и безболезненно. Во сне, например. Чтобы я уже похоронила его в собственных мыслях и перестала о нем думать или сохранила только хорошие воспоминания, а о плохом забыла.

Я ничего о нем не знаю. И знать не хочу. Если он жив и живет один, то мне его жаль, потому что это хуже, чем умереть. Когда глаза уже не видят, все тело ноет, когда боль не утихает и мучает бессонница, с которой не совладать. Когда не можешь читать, ходить. Ничего уже не можешь.

Жить вот так, одному, покупать хлеб, кефир, поддерживать существование, общаться с тем, с кем не хочешь, и не иметь возможности поговорить с тем, с кем очень надо, потому что уже все умерли, а ты живешь… Живешь никому не нужный, никому не интересный, даже самому себе, и можешь думать только о своих болячках, которые не отпускают, потому что на все остальные мысли нет ни сил, ни желания. И самое большое наказание – голова остается светлой, мозги работают. Уже и тела никакого нет, и духа нет, а голова соображает. Говорят, что люди, которые занимаются умственной деятельностью, сохраняют в старости ясность рассудка. Мне не нужен мой ясный рассудок. Уж лучше, когда сначала умирает мозг. Хотя кому лучше?

А если Андрей уже умер, то, я надеюсь, он был не один и хотя бы в конце жизни нашел покой и счастье, хотя совсем этого не заслужил. Пусть так будет.

Я совсем ослепла. Шла по коридору вечером и наткнулась на угол стола. Стол стоит на том самом месте всю мою жизнь – как мама его поставила к стене, так и стоит. Как я могла на него наткнуться? Судя по боли, на ноге огромный синяк. Я его не вижу. Придется просить Лену, чтобы сделала йодовую сеточку. Господи, как я устала.

Нет, я никогда не просила себе смерти, не желала ее. Но от немощи и зависимости, настоящей, детской, когда без сильного взрослого не можешь себя ни накормить, ни искупать, – вот от этого устаешь.

Ладно, глаза уже не видят, нос не чувствует запахов – об этом я даже Лене не рассказывала. Давно не слышу запахов, даже резких. Как будто нос заложили ватой, а заодно и уши. Видимо, я стала плохо слышать. Лена тут намекала на слуховой аппарат, который не виден в ухе. Так, между делом упомянула.

Глаза, нос, уши – какой орган у меня откажет следующим? И почему в такой последовательности?

Вчера приходила Лена, спрашивала про мои записи.

– Все, я закончила, – сказала я.

– Правда? – Она аж подскочила на стуле.

– Правда. Забирай. – Я кивнула на лежащий на столе диктофон.

Лена цапнула его, как голодная кошка.

– Сегодня же послушаю, – сказала Лена.

Она быстро убежала, быстрее, чем обычно.

Приехала на следующий день. Стояла на пороге, как статуя.

– Что случилось? – спросила я. – Ты опять обнаружила меня живой?

– Нет. Ничего нет.

– Чего нет?

– Записи нет. Только самое начало. Несколько фраз – и все. Вы нажимали на эту кнопку?

– Не помню. Ты же знаешь, я слепая совсем. Может, и нажимала. Я вообще этой технике не доверяю.

– Как же так получилось? И вы не заметили, что огонек не горит? – Лена чуть не плакала. – Вы много рассказали?

– Много. Даже больше, чем собиралась.

– Все пропало.

– Лен, перестань. Ну, пропало и пропало.

– Вы не будете рассказывать еще раз?

– Нет, конечно. Не смогу просто.

– Я так и знала.

Лена положила на стол дежурный батон, пакет молока, яблоки и начала собираться.

– Скажите, вы же это не специально сделали? – вдруг обернулась она уже на пороге.

– Лен, как ты могла такое подумать? – возмутилась я.

Она не такая уж дура. Все-таки догадалась, хоть и не подала виду. Конечно, я сделала это специально. Стерла все, что наговорила. По-другому и быть не могло. Неужели она всерьез рассчитывала, что я расскажу эту историю для нее, для чужих ушей? Нет, я это сделала для себя. И если честно, результатом осталась недовольна. Мне не стало легче, я не стала лучше понимать себя и других людей из своего прошлого. Я не нашла ответы на вопросы. Меня не отпустило. Прошлое до сих пор держит, тянет и мучает. Стертая запись не облегчила боль, а только разбередила рану. Я поняла, в какое время мне хотелось бы вернуться – в то, когда я только пришла работать в школу. Мне кажется, что я застряла там, в том измерении. Когда так многого хотелось и думалось, что все еще будет.

Да, я не умерла через месяц, как предсказывали врачи. Лена готовит мой очередной день рождения – хочет собрать всех моих учеников. Я уже почти ничего не вижу, хожу с трудом из-за накатывающей слабости.

– Лен, я слепая, как крот. Половину не увижу, половину не узнаю. Зачем? – отбрехиваюсь я, как старая больная собака, которая может только выгрызать беззубой пастью блох и хрипло тявкать от бессилия.

– У вас же день рождения! – восклицает Лена.

– И что?

– Я уже всех обзвонила. Мы все привезем, приготовим, уберем.

– Лен, мне не хочется, я устала.

– Вам нужны положительные эмоции. Развлечетесь, выпьете винца, пообщаетесь с людьми…

– Я не хочу общаться с людьми.

– Опять вы за свое. Я стараюсь, организовываю, а вы недовольны!

– Лен, я больна. Мне два понедельника осталось…

– Ой, вы только обещаете!

Я хохотала так, как давно не смеялась. В голос. Эта Ленина шутка меня по-настоящему развеселила. Все-таки она не совсем безнадежна, хоть и дура. Но за эту шутку я готова была ее расцеловать.

На день рождения пришли многие. Половину я не узнала, потому что просто не видела, хотя Лена и держала мою слепоту в тайне. Но я их всех, моих бывших учеников, чувствовала – этих взрослых, уставших от жизни дядей с животами и тетей с грудями, с нерастраченной любовью и амбициями, которые когда-то были мальчиками и девочками. Они общались, пили вино, вспоминали школьные годы, гордились нынешним своим положением и сильно приукрашивали действительность.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю