Текст книги "Золушки для холостяков"

Автор книги: Маша Царева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Если у нее будет настроение, – серьезно ответил он, – Анюта – очень тонкий человек, она так выкладывается на сцене, что после концертов может едва доползти до кровати.

Седеющий пианист ловко играл с клавишами. Анюта, пришторив томные глаза длиннющими ресницами, разинула рот так широко, как персонаж фильма «Чужой против хищника», и взвыла так громко, что кто-то от неожиданности выронил бокал.

Вообще-то я не люблю джаз, но в этой Анюте, надо признаться, что-то было. Не только мощный голос, но и особенная энергетика, отличающая звезду от просто хорошего исполнителя.

– Какая она… – шепнула я, наклонившись к уху Вольдемара.

– Да, Анька – настоящая ведьма, – согласился он, – она Люсика прочно возле себя держит.

– Постой, но разве Люсик встречается не с Варей? – удивилась я. – Кажется, он даже собирается их познакомить.

– Не исключено, – равнодушно подтвердил Закидонов. – Да, с Варей он уже две недели, это для него срок. Зацепила его чем-то твоя подружка. Но пусть она особенно на Люсика не рассчитывает, потому что он все равно в Анюту влюблен.

– Чего же они тогда расстались?

– Анька взбрыкнула и ушла к какому-то нищему художнику. Потом, конечно, одумалась, потому что такие, как она, в нищете не выживают. Но к Люсику все равно не вернулась, нашла себе какого-то банкира. Такая вот печальная история.

– Иногда у меня складывается впечатление, что у всех, кроме меня, в шкафах спрятаны скелеты, – задумчиво прошептала я, вспомнив, что совсем недавно корректор Катя рассказывала мне о роковой любви Бориса Сыромятина, – каждый придурок успел сгореть в огне любви, только я дожила до крема от морщин и сохранилась почти нетронутой. Я имею в виду не физическую девственность, конечно, а эмоциональную.

– Хочешь сказать, что никогда никого не любила? – заинтересовался Вольдемар.

– Ну почему же, любила, наверное, – пожала плечами я. – Всех своих мужчин. Влюблялась. Но так получилось, что мы всегда расставались с ними по обоюдному желанию. Роман исчерпывал себя, и мы расходились. Никто мне боли не причинял. То ли я моральный урод, то ли такие мне доставались мужчины.

– На морального урода ты не похожа, – развеселился Закидонов, – у моральных уродов так не светятся глаза.

– Если это комплимент, то спасибо.

– Это не комплимент, а грубая констатация факта. А теперь минуточку внимания, мадам закончила петь и направляется к нам. Сейчас здесь будет шоу.

И правда, между столиками протискивалась провожаемая восхищенными взглядами присутствующих Анюта.

Когда она подошла совсем близко, выяснилось, что ей хорошо за сорок – а ведь Люсику-то не исполнилось и тридцати. Близость Анюты заставила меня взглянуть на него немного по-другому. За тривиальным набором столичного состоятельного прожигателя жизни (шмотки из магазина «Этро», повисшая на его руке смазливая Варька и поблескивающие на другой руке часы как минимум за пять штукарей, внедорожник «Лексус» и снобские рассуждения о том, что вина старше семидесятого года не стоит употреблять вообще) я увидела человека, который способен разглядеть за довольно невзрачным фасадом истинную красоту. Человек, который влюбился в такую женщину, как Анюта, просто не мог оказаться тупым.

Она была похожа на цыганку – иссиня-черные волосы, огромные, слегка навыкате, темные глаза, смуглая кожа, аккуратный, но с заметной горбинкой нос. У нее был необычный голос, настолько низкий, что он мог бы принадлежать и мужчине.

Если Варенька была дешевенькой симпатичной поделкой из самоварного золота, из тех, что продаются на ремесленных рынках, то Анюта казалась истинным произведением искусства.

К тому же, не пообщавшись с ней и десяти минут, я сделала вывод, что она обладает живым умом, широкой эрудицией и тонкой иронией.

Присев на кончик стула и заказав сухое шампанское, Анюта своим удивительным басом рассказала, как на прошлой неделе она отправилась на выходные в Рим на мастер-класс какого-то джазового маэстро. И как ее пытался облапошить каждый второй встречный, интуитивно чувствуя в ней богачку, хотя по городу она гуляла в спортивном костюме из магазина «Бенеттон». Она так живо описывала предприимчивых итальянских уличных мошенников, что смеялась даже Варя, у которой, на мой взгляд, чувство юмора и вовсе отсутствовало.

А как смотрел на нее Люсик! У него даже изменилось лицо. Смягчились черты, и улыбка стала какой-то другой. Совсем не так улыбался он, когда рассказывал Варваре анекдот про доктора Ватсона, который пытался отучить Шерлока Холмса курить трубку, ежедневно вставляя оную в свое, простите, анальное отверстие. Но Холмс по-прежнему курил трубку, да и Ватсон уже не мог без нее обходиться. Варенька смеялась до слез, а Люсик смотрел на нее и улыбался с некоторой даже жалостью.

– Да он же ее любит, – не удержавшись, шепнула я Закидонову.

– О чем я тебе и говорил, – также вполголоса ответил он.

– На месте Вари я бы уже сдохла от ревности.

– Подожди, сейчас еще не такое начнется, – усмехнулся Вольдемар. – Думаешь, Анька просто так к нам подошла? Да ей Люсик нужен как собаке пятая нога.

– А зачем же тогда?

– За сексом, – прошептал он. – Анюта у нас барышня раскованная. Ее новый муж смотрит на ее похождения сквозь пальцы.

Как выяснилось впоследствии, Вольдемар меня не разыгрывал. Через какое-то время я заметила, что между Люсиком и Анютой имеет место быть некий невербальный диалог, понятный лишь им двоим. Анюта профессионально стреляла глазами, Люсик вопросительно приподнимал брови, и тогда она неспешно облизывалась, словно ее губы были испачканы вареньем, и красноречиво смотрела на ведущую в уборную дверь.

И тогда Люсик, потупившись и стряхнув Варварину руку со своего плеча, сказал, что ему нужно в туалет и что он скоро вернется. Я наперед знала, что Анюта покинет наше общество через пять минут после его отбытия. Ошиблась я только в том, что пяти минут она не выдержала. Едва Люсик скрылся за дверью, как она поднялась, вежливо со всеми попрощалась и устремилась вслед за ним.

Мне было интересно, как отреагирует на это Варвара.

– Ты не ревнуешь? – осторожно спросила я, несмотря на то что Вольдемар наступил мне на ногу под столом.

– Ревную? – изумилась она. – Кого к кому?

– Люсика к его бывшей жене, – объяснила я. – Тебе не кажется, что между ними что-то есть?

– Вот еще, – фыркнула Варенька, – у тебя зрение не минус восемь случайно?

– Единичка, а что?

– А то! – передразнила она. – Как можно ревновать его к бабе, у которой вислые щеки и черные точки на носу? Ты посмотри на нее и на меня, а потом уже задавай такие глупые вопросы!

Мы с Закидоновым синхронно вздохнули и красноречиво переглянулись. Только одно осталось за гранью моего понимания: как после такой женщины, как Анюта, можно было вообще посмотреть в сторону такой ограниченной тупицы, как моя полуподруга Варвара?!

Глава 6

Как и положено мужчине, который претендует на статус джентльмена, Закидонов вызвался проводить меня до дома. Я согласилась, хотя, если судить по игривому блеску в его светлых глазах, где-то в глубине души он лелеял не совсем джентльменские побуждения.

Положа руку на сердце, я вовсе не была бы против, если бы Закидонов решил ознакомиться с интерьерами моей квартиры. Он красив, приятен и сексапилен, я хороша собой, свободна и как следует подогрета сладким вином, так почему же я должна отказывать себе, любимой, в удовольствии?

Единственное, что останавливало меня, – это мысль о том, что где-то на другом конце Москвы есть Борис Сыромятин. Который, перед тем как утонуть в вязких объятиях Морфея, непременно позвонит мне, чтобы удостовериться, что я не забыла о завтрашнем уроке верховой езды. Ну и пожелать мне спокойной ночи заодно.

Когда я об этом думала, по моей спине бежали мурашки.

– Ну вот мы и пришли. – Возле двери своего подъезда я обернулась к Закидонову и улыбнулась.

– Уже? – Он казался разочарованным, и это мне, несомненно, льстило.

Даже если его истинной целью является тривиальный секс как типичное окончание холостяцкого пятничного вечера, то все равно приятно, что он не «клеит» меня, как дешевую кокетливую девицу, а намекает на то, что я интересный собеседник, в компании которого не замечаешь предательского тока времени.

Ведь в такси мы вовсе не играли друг с другом, обмениваясь украденными у голливудских киногероев стандартными комплиментами. Мы говорили об искусстве. Я рассказала ему о сквоте художников, который мне довелось посетить в Амстердаме. А он в свою очередь говорил о международных выставках, на которых ему перепали дипломы и широкое искусствоведческое признание.

– Увы, все хорошее когда-нибудь кончается. Я рада нашему знакомству. – Окончательно вжившись в роль светской львицы, я протянула ему руку ладонью вниз.

Закидонов немного растерялся, но спохватился быстро и руку поцеловал.

– Настя, вы такая необычная… – В его голосе появились мурлыкающие нотки, что настораживало. – А может быть… Может быть, вы угостите меня зеленым чаем? Я уверен, что у такой девушки, как вы, непременно должен быть зеленый чай.

Усмехнувшись, я подумала, что в моих кухонных шкафчиках можно обнаружить лишь красное вино да тараканьи гнезда. Я почти никогда не ем дома. И чаи предпочитаю гонять в кофейне напротив.

– Во-первых, в зеленом чае много кофеина, так что на ночь его употреблять вредно, – поучительно сказала я, – а во-вторых, уже слишком поздно. Боюсь, мне придется сказать вам «до свидания».

Я знала, что так просто он не отвяжется. Как и любой индивид, стопроцентно уверенный в своей мужской состоятельности и необыкновенной сексапильности, он будет долго морочить мне голову уговорами. Может быть, даже попробует меня поцеловать, надеясь на то, что виртуозные движения его искушенного языка растопят арктический лед моих предубеждений.

Я была настроена на решительную борьбу.

Но Закидонов почему-то сдался сразу же. Я даже обиделась немного и жутко удивилась, когда он сжал мою руку со словами:

– Ну, на нет и суда нет. Вы, Настя, меня простите, я, наверное, глупо себя повел. Мне тоже было очень приятно с вами познакомиться. Я вам позвоню, хорошо?

– Хорошо, – пожала плечами я.

Он шутливо склонил голову, развернулся на каблуках и пошел прочь. Даже ни разу не обернулся.

И пусть такой ход событий целиком и полностью меня устраивал, все равно было в его поведении нечто неестественное. Это странно, но мне показалось, что он как будто бы вздохнул с облегчением, когда я отказала ему в ночном приюте. Как будто бы ему и не надо этого было совсем.

Ну а зачем тогда, спрашивается, он вообще заварил эту кашу?

И после этого кто-то осмеливается говорить, что мужчины – не странные создания…

Поднимаясь по лестнице вверх (лифт был, как всегда, сломан), я подумала: а в этом что-то есть. Я имею в виду в неприступности. Вот когда ты полнокровно ощущаешь великую силу женственности. Вовсе не тогда, когда разомлевший от твоей красоты мужчина смотрит на тебя, чуть ли не облизываясь в предвкушении. И не тогда, когда он торопливо срывает с тебя белье, чтобы добраться до вожделенного тела. А тогда, когда ты, насмешливо попрощавшись, уходишь прочь, в свою никем не согретую постель, и стараешься при этом держать спину попрямее, потому что знаешь наверняка, что он влюбленно смотрит тебе вслед.

Я предвкушала, что остаток этого волшебного вечера проведу наедине с собою, за бокалом вина мечтая о завтрашней верховой прогулке.

Но одинокого вечера не получилось, потому что на последнем лестничном пролете меня поджидал сюрприз.

На подоконнике, прислонившись к грязному стеклу и смешно поджав ножки, устроился мой лучший друг Геннадий. Судя по его плотно сомкнутым векам и расслабленному лицу, Гена крепко спал, а значит, он ждал меня не первый час. Сколько же времени надо протомиться в подъезде, чтобы тебя сморило на неудобном холодном подоконнике!

Я потрясла его за плечо:

– Вставай, чучело!

На чучело он спросонья не обиделся, открыл глаза, улыбнулся и расставил руки в стороны, разминая затекшие мышцы.

– Где тебя носит?

– Я девушка свободная, где хочу, там и носит. А ты-то что здесь делаешь?

– Я мириться пришел, – потупился Гена, – принес сыр бри, французское вино и пончики с кремом.

– Раз пончики, то придется тебя впустить, – вздохнула я, возясь с ключами, – а позвонить не мог?

– Я боялся, что ты и трубку-то брать не будешь, когда увидишь мой номер.

– А если бы я вообще ночевать не пришла? Ладно, заходи уж. Будем пить вино. Только недолго, потому что завтра у меня свидание всей жизни.

Он прошел за мной на кухню и принялся распаковывать продукты. Я поставила чайник и принялась обшаривать холодильник на предмет внезапного нахождения в оном продукта, срок годности которого еще не истек. В итоге мной была обнаружена острая томатная паста и остатки сыра мааздам – из этого всего мог бы получиться неплохой соус для спагетти. М-м-м-м, спагетти с красным вином – прекрасное окончание дня, хоть такие снобки, как Варенька, и говорят, что на ночь кушать вредно.

Я поставила на плиту кастрюльку с водой и велела Генке тереть сыр. Наверное, со стороны мы выглядели как образцово-показательные супруги, которые вросли друг в друга корнями настолько глубоко, что их взаимность давно перестала быть чем-то сексуальным.

Я поделилась этой мыслью с Генкой, он, казалось, был польщен.

Остаток вечера был не таким уж и плохим – тихое позитивное обжорство перед телевизором. Приятная сонливость изредка перебивалась шуточками, тоже полусемейными. В конце концов я отправилась спать, оставив Генку хозяйничать, обустраивая спальное место на раскладушке.

Сквозь сон я слышала, как он в полной темноте что-то напевает себе под нос.

Ранним утром, когда мы с Геннадием, объевшись яичницы с сыром, наконец выползли на лестничную клетку, весело похохатывая, вот тогда и случилась настоящая катастрофа. Он как раз радостно воскликнул, что это была лучшая ночь за последние полгода его жизни и надо бы нам, мол, почаще встречаться. И в этот момент, обернувшись к нему с улыбкой, я увидела вовсе не Генку, а… Бориса Сыромятина!

Сыромятин в линялых джинсах и стильной замшевой куртке стоял на пролет ниже и смотрел на меня взглядом несправедливо наказанного пса.

– Я так и знал, – наконец выдавил он.

А тут еще и Генка подлил масла в огонь, строго спросив:

– А это еще кто такой?

– Да так, никто, – скорбно усмехнувшись, ответил Борис, – всего вам хорошего, мне пора.

Выронив из рук ключи от квартиры и огрев Генку по голове, я бросилась за ним.

– Борь, постой! Это же просто недоразумение!

Догнать его было непросто. Я чуть не упала, зацепившись одним каблуком за другой. Только на улице он остановился и обернулся ко мне, видимо, понял, что я так просто не отстану, что я пол-Москвы пробегу, чтобы схватить его за рукав и все объяснить.

– Ну что еще, Насть?

– Ты все неправильно понял, – я не могла говорить веско, потому что задыхалась от быстрой ходьбы, – это не то, что ты подумал.

– Это классическая фраза из комикса. Что-нибудь еще?

– Но почему ты даже не хочешь меня выслушать? Генка – мой лучший друг, мы тысячу лет знакомы, и между нами никогда ничего не было!

– Ага, только, выходя из твоей квартиры утром, он говорит, что это была лучшая ночь в его жизни. Охотно верю, ты очень сексапильна. Жаль, что я не успел первым. А может быть, наоборот, хорошо, что не стал очередным.

– Да как ты можешь так говорить?! – разозлилась я. – Борь, ну хочешь вернемся, он тебе сам все объяснит. Вернемся вместе, прямо сейчас, чтобы ты знал, что у меня нет возможности его подговорить!

– Зачем мне эти шпионские страсти, от которых веет банальным мордобитием? – сухо улыбнулся Сыромятин. – Пойми, я от всего этого жутко устал… А ведь я сначала не поверил, когда меня насчет тебя предупредили. Убеждал, что ты не такая. Вот дурак!

– Постой, как это – предупредили? – насторожилась я. – Кто предупредил?

– Да какая разница? – поморщился он. – Ладно, Насть, пойду я. И ты беги домой, а то простудишься.

– Так, значит… Значит, верховая прогулка отменяется? – В носу свербило от подступающих слез.

– Выходит, так, – спокойно сказал Сыромятин, перед тем как развернуться и, махнув на прощание рукой, быстрым шагом пойти прочь.

И, глядя на его удаляющуюся спину, я думала о том, какая же я все-таки невезучая и как же я теперь буду незаслуженно ненавидеть Генку. И о том, что приготовленные чистые джинсы так и провисят бог знает сколько времени в шкафу. И еще вот о чем: а что это он говорил насчет того, что его обо мне предупредили?

Кто его мог предупредить, о чем именно, на каких основаниях и главное – за что?

Ни на один из этих вопросов я ответить так и не смогла.

Первый признак весны – это не претендентки на воспаление придатков, раньше времени оголившие ноги, и не желтые шарики мать-и-мачехи, прорезавшиеся из-под стылой еще земли.

Первый признак весны – это когда на улице можно есть мороженое, получая от этого процесса искреннее наслаждение.

Они сидели на лавочке в Александровском саду и ели эскимо.

– Ты все сделал правильно. – Она положила красиво причесанную голову ему на плечо. Весной ей, как и всем другим женщинам, хотелось быть особенной. Вот она и отправилась в модный салон «Тони и Гай», заплатила кучу денег стилисту-британцу и вышла оттуда обновленной и такой красивой, что глаз не отвести. В ее светлых волосах появились едва заметные платиновые блики. Создавалось впечатление, что в ее прическе танцуют солнечные зайчики, которых ей неведомым волшебным образом удалось приручить.

Однако мужчина смотрел не на ее ошеломляющую прическу, а на клумбу с декоративной капустой.

– Не уверен, – вздохнул мужчина, – у меня третий день такое ощущение, как будто бы чего-то не хватает.

– Это пройдет, – предсказала она, – если тебя это утешит, то на твоем месте я бы поступила точно так же.

– И все-таки мне кажется, что она не виновата.

– Вы, мужчины, такие наивные, – протянула она, – пустила домой мужика ночевать и не виновата. У тебя гордость есть?

– Если бы не было, я бы вообще этой проблемой не парился, – разозлился он.

Она погладила его по волосам:

– Успокойся. Ты ее быстро забудешь. И потом, у нас с тобой столько дел.

– Ты права, – со вздохом согласился он, – у меня не будет времени по ней скучать. И нет такого желания, честно говоря… Но все-таки… Ну не могу отделаться от ощущения, что я поступил неправильно!

Стоило мне появиться в понедельник в редакции, как я сразу же поняла, кто столь усердно выстроил паутину козней за моей спиной.

На лице помощницы Сыромятина Аллочки сияла такая торжествующая улыбка, что, даже если бы меня и вовсе никто не подставил, я все равно заподозрила бы неладное.

Мы столкнулись в коридоре. Обычно она проходит мимо меня, как будто бы я не живой человек (старший корреспондент к тому же), а безмолвный мебельный предмет. А сейчас остановилась и даже имела наглость удержать меня за рукав, когда я хотела мрачной тенью прошмыгнуть мимо нее.

– Приветик, – елейным голосом молвила Аллочка.

– И зачем тебе это? – мрачно полюбопытствовала я.

– Что «это»? – как будто бы изумилась она. – А, ты, наверное, имеешь в виду мои новые сапоги, да? – Она вытянула передо мною свою стройную нижнюю конечность.

Сапоги ее были черными, лакированными и длинными. Как у Джулии Робертс в фильме «Красотка». Подумав о Джулии Робертс, я разозлилась еще больше, потому что коварная Алла объективно была даже красивее прославленной дивы. Правда, вспомнив о том, что в вышеупомянутом фильме звезда играла проститутку, я немного успокоилась.

– Я имею в виду Борю.

– Настя… – Она беспомощно огляделась по сторонам. В нашей редакции приветствовались болезненные уколы, замаскированные под невинные реплики. В открытую же не враждовал никто, хотя половина работающих у нас дам отдала бы весь свой гардероб только за то, чтобы другая половина переболела оспой, оставляющей на физиономии характерные рытвинки.

– Не бойся, не съем, – ухмыльнулась я. Мне льстило, что девчонка так меня испугалась, – мне нечего с тобой делить. Ты ему не нравишься.

– Не нравлюсь? – недоверчиво повторила она.

– То есть нравишься, конечно, – пришлось признать мне, – но ничего между вами не будет. Даже просто секса. Вообще ничего.

– Настя, что ты такое говоришь…

– Мне просто надоело притворяться. И не надо делать вид, что очень меня любишь. Я старше тебя на десять лет и все прекрасно понимаю. Кстати, если ты думаешь, что молодость – это твой козырь, то все как раз наоборот.

– Почему? – пробормотала вконец растерявшаяся личная ассистентка Сыромятина.

– Потому что он любит женщин постарше, – расхохоталась я. Обычно я веду себя по-другому, но в то злополучное утро мне нравилось быть именно мегерой. Я знала, что каждая моя новая фраза дает Аллочке небезосновательный повод вкусно обо мне сплетничать. Но остановиться тем не менее не могла. – Умных женщин.

И пусть слова мои прозвучали выверенно красиво, но самым обидным было то, что я даже не до конца верила в то, что говорю. И побаивалась, что в противостоянии «интеллект – лакированные ботфорты» с огромным перевесом вполне могли победить последние.

Через две с лишним недели «холодной войны» с Сыромятиным я окончательно дошла до ручки. Я даже не заметила, как так получилось, что из симпатичной девушки в самом расцвете красоты я превратилась в чучело, от которого боязливо шарахаются встречные прохожие.

– Мать, ты бы хоть голову помыла, что ли, – качал головой Геннадий, который мужественно высиживал по нескольку часов подряд у меня в гостях, выслушивая мои однообразные стенания.

– Не твое дело, – сквозь зубы цедила я, – на твоем месте я бы вообще молчала. Ты мне все испортил.

– Не испортил бы я, так испортил бы кто-нибудь другой, – пожимал плечами он, – ваши отношения были обречены с самого начала.

– Это еще почему? – ощетинилась я.

– Да потому! Потому что он два года спокойно проходил мимо тебя и обратил внимание только тогда, когда ты впрыснула в губы коллаген. Это нормально? Что же, получается, он ценит в женщинах?

– Он обратил на меня внимание, когда я с ним заговорила, – устало возразила я, – губы здесь вообще ни при чем.

Все кончилось, разумеется, тем, что с Генкой я в очередной раз поссорилась – да так, что он в сердцах швырнул в меня ворох пустых пакетиков из-под сухариков «Емеля», которые мы мрачно грызли в процессе вербальной грызни, а я в ответ обозвала его чучелом. После чего он ушел, хлопнув дверью, и я осталась совсем одна.

Это было невыносимо.

Я никогда не подозревала, что свет может сойтись клином на одном-единственном человеке. Неужели вот это чудовище, раздирающее меня на мелкие кусочки изнутри, толкающее в спину по направлению к холодильнику (у меня это с детства – чтобы забыться, надо хорошенько поесть), не дающее уснуть, даже когда организм с ног валится от усталости, красной болезненной точкой пульсирующее в сердце и разрастающееся, как раковая опухоль, – неужели все это и есть любовь?!

В поисках ответа на этот философский вопрос я обзванивала подруг.

Альбина рассудительно заявила, что любовь – это не разрушительная, а созидательная сила, так ей кажется. Я списала ее попытки прослыть умной на молодость.

– И что ты чувствуешь, когда любишь? Что конкретно? – допытывалась я.

– Настька, не знаю, – отмахивалась Альбина, которая и без меня уставала, как ломовая лошадь, на своих репетициях, – веришь ли, я влюблена впервые, в Гришу. И поскольку у нас все в порядке и он тоже меня любит, то я как-то об этом вообще не задумываюсь. Воспринимаю все как должное и просто ловлю кайф.

– Ясно, – отвечала я, а сама ненавидела Алю за то, что у нее, зеленой девчонки, все тип-топ, а я, выдержанная, как дорогой коньяк, опытная женщина, маюсь в ожидании телефонного звонка.

А Танька сказала мне, что любви нет, а самое чистое и светлое на свете чувство – это секс, желательно за деньги. Потому что это хотя бы искренне, в отличие от пресловутых страстей, которые раздирают на куски таких вот доверчивых дурочек, как я.

– Ага, а сама встречаешься со своим Димой, – почти обвинительным тоном говорила я, – еще месяц назад ты говорила, что вообще не посмотришь в сторону мужика, у которого нет хотя бы полмиллиона. А Дима водит тебя в «Ростикс», и ты вполне довольна.

– Это другое, – смутилась Татьяна, – не сравнивай.

– Хочешь сказать, что не влюблена?

– Может быть, и так. Но у нас-то все в порядке. Полное взаимопонимание, мы даже еще ни разу не поссорились. Если бы Димка на меня наорал и ушел, я даже не знаю, что бы я сделала… Наверное, просто забыла бы о нем.

– Почему у всех на свете все в порядке, и только я, я одна мучаюсь? – неизвестно зачем орала я на Таньку, которая вообще была ни при чем.

Как и любая депрессивная женщина, я ненавидела счастливых. Как от чумы, я шарахалась от парочек, которые держались за руки в общественных местах. Как они смеют целоваться на улице, ведь такое поведение наносит мне ощутимый моральный ущерб?! Я мечтала, что в один прекрасный день произойдет чудо, я стану президентом страны и тогда немедленно выпущу закон о смертной казни для тех, кто смеет целоваться в метро! Казнить таких голубков стоит на Красной площади методом публичного повешения. Все несчастные старые девы города будут собираться, чтобы насладиться этим зрелищем.

Вот что еще я резко возненавидела: свадебные кортежи, цветочные ларьки, ресторанные столики на двоих, ароматические свечи, автоматы, торгующие презервативами, парковые лавочки, песни в ритме вальса и сайты знакомств. И все потому, что я была отчаянно одинока, в то время как мужчина, по которому я сходила с ума, как ни в чем не бывало трудился в соседнем кабинете и ежедневно появлялся в редакционном кафе в сопровождении гадко ухмыляющейся ассистентки Аллочки.

И вот однажды я не выдержала.

Рано или поздно такое должно было произойти.

Потому что в глубине души я не из тех, кто годами копит обиду и грусть, плесневеет от собственной тоски и через сотню лет бывает найден в мумифицированном состоянии в собственной квартире.

Я подошла к ним. Прямо в буфете. Это была не обдуманная акция, а спонтанное решение.

Я пришла в буфет в неурочное время, чтобы подкрепиться булочкой, перед тем как ехать на презентацию сингла девичьей поп-группы (знакомые журналистки насвистели мне, что на фуршет можно не рассчитывать, поскольку продюсер девчонок отличается патологической жадностью).

И вот зашла я в кафе и сразу же увидела их – они сидели за угловым столиком, и – ужас! ужас!! ужас!! – он кормил ее с ложечки взбитыми сливками! Боря сидел ко мне спиной, а вот Аллочка, урожденная сука, сразу же меня увидела, хотя и пыталась сделать вид, что целиком и полностью увлечена нежностью своего спутника. Но я-то понимала, что томный изгиб ее близкого к совершенству тела и ее утробные похохатывания адресованы вовсе не Сыромятину, а мне. Юная стерва из кожи вон лезла, чтобы доказать старой замшелой Насте свое превосходство.

Лучше бы она этого не делала – может, все бы и обошлось. Я бы уныло купила булочку и поскорее бы свалила, пряча глаза. Но ее нарочитая разнузданность стала последней каплей.

Как ни в чем не бывало я купила свою булочку и кофе и направилась прямиком к столику, за которым миловалась сладкая парочка.

Взгляд Аллочки заметался, как раненый голубь в тесной комнате, и победная улыбка испарилась с ее перепачканной взбитыми сливками рожи.

– Привет, – улыбнулась я, останавливаясь возле них, – вы не против, если я к вам присоединюсь?

Сыромятин уставился на меня с удивлением – ведь все остальные столики были свободны. Но природная вежливость помешала ему отказать.

– Конечно. – Он положил ложку на стол, не желая продолжать при свидетелях процесс романтического подкармливания ассистентки.

Аллочкины глаза сверкнули недобрым блеском:

– Настя, конечно, присаживайся. Ой, а я почему-то думала, что ты на диете. – Она взглянула на мою булочку с некоторой укоризной.

– Да нет, и никогда не была, – рассмеялась я, – ты разве не слышала, что мужчин возбуждает хороший аппетит, а вовсе не упакованные в «Вондербра» кости.

Она подавилась сливками, а Сыромятин улыбнулся.

– Настя, ты по делу или просто так?

– Если то, что я соскучилась, является делом, тогда по делу, – я больше не обращала внимания на притихшую Аллу и смотрела только на Бориса, – и если желание сказать, что ты был не прав и что Гена мой лучший друг с детства, тоже является делом, тогда я по делу. А если нет – тогда просто так.

Сыромятин взглянул сначала на часы, потом на Аллочку:

– Кажется, вам пора, надо отправить факсы в консерваторию, – деловым голосом заявил он.

– Но я еще не доела, – жалобно вякнула Алла.

– Хочешь, возьми с собой мою булочку? – дружелюбно предложила я. – Тебе не помешает немножко прибавить в весе.

Не удостоив меня ответом, зато наградив весьма злобным взглядом, Алла резко отодвинула от себя вазочку со взбитыми сливками и поднялась из-за стола. Глядя, как она чеканит шаг своими острыми каблуками и как гордо распрямляет плечи, я даже немного ее пожалела. Она ведь думала, видимо, что Сыромятин проводит ее восторженным взглядом, да вот только Борис смотрел исключительно на меня.

– Ну вот, обидела бедную девочку, – укоризненно улыбнулся он, – а ей, между прочим, всего девятнадцать.

– Это значит, что она совершеннолетняя и несет полную ответственность за свое хамство, – равнодушно пожала плечами я.

– Я тоже скучал, – невпопад ответил Сыромятин, – ты уж меня прости… Я тоже позвонить собирался.

– Да что уж там, – вздохнула я, – на твоем месте я бы поступила точно так же, наверное. Ситуация недвусмысленная – из квартиры твоей женщины рано утром вываливается довольный мужик.

– О, а ты моя женщина? – оживился Боря.

Я набрала побольше воздуха и выпалила:

– Видимо, нет, раз ты спрашиваешь. Но собираюсь ею стать.

– Мне бы твой напор, Настя, – развеселился Сыромятин, – я бы давно уже был миллионером… Значит, попробуем еще раз?

– Выходит, так. Только надеюсь, что на этот раз ты пригласишь меня на ужин.

– Как скажешь. Что насчет паба «Молли Гвинс» на Пятницкой? Там очень вкусно кормят. Сегодня?

Я прекрасно знала, что настоящая женщина (такая, как, например, Вивьен Ли в роли Скарлетт) ни за что не ответила бы положительно на приглашение, от которого попахивало самодовольством и снисхождением. На чашах весов были ужин с самым желанным мужчиной на земле и моя разнесчастная женская гордость.

Я знала, какая из чаш перевесит.

«Не позволю ему так распоряжаться своим временем. Он пригласит меня еще раз. Если, конечно, он и в самом деле этого хочет», – подумала я, а мой предательский язык тем временем вышел из-под контроля мозгов и радостно ляпнул:

– Да!

Сама не знаю, как такое могло произойти.