Текст книги "Дуб и кролик"
Автор книги: Мартин Вальзер
Жанр:
Драматургия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)
Алоис. Не могу, господин крейслейтер.
Горбах. У меня есть сын, Алоис. У тебя нет сына.
Алоис. Вообще нет детей.
Горбах. Вот видишь.
Выстрелы.
Потц. Исполняйте приговор.
Горбах. Ты же знаешь, что мне это неприятно.
Алоис молчит.
Война есть война.
Алоис молчит.
Итак, Алоис. (Протягивает ему руку.)
Потц. Кончайте, господин крейслейтер.
Горбах. Но я не откажусь от последнего желания, черт побери. Припомни. Должно же у тебя быть еще одно желание.
Алоис. Ладно уж... Раз господин старший советник не может из-за этого недоразумения с кроличьими шкурками принять меня в хоровой кружок, пусть хоть послушает и скажет, есть ли у меня голос и гожусь ли я, чтобы петь в хоре. Возможно, что я совсем не подхожу.
Горбах. Он хотел бы спеть, вы поняли?
Потц(вынимая пистолет). Мне это совершенно безразлично, я ведь все равно его не приму.
Горбах. Итак, Алоис, пожалуйста.
Алоис поет «Горные вершины спят во мгле ночной».
Потц слушает, явно пораженный, так как у Алоиса хороший голос. У Алоиса не должно быть блестящего голоса, профессионального тенора – достаточно, если актер, исполняющий эту роль, обладает нежным, высоким голосом.
(После того, как Алоис кончил петь.) А... дальше...
Алоис. Дальше ничего нет.
Горбах. А вторая строфа?
Алоис. Ее нет.
Горбах. Ты сам виноват, что выбрал такую короткую песню, Алоис. Я больше ничем не могу тебе помочь. Теперь я должен исполнить приговор.
Потц. Ваш голос... Я поражен. Блестящий материал. (Шмидту.) Вы знаете, коллега, как я ценю ваш тенор. Несмотря на наши политические разногласия. Но теперь... Такой тенор, в нашем городе...
Шмидт. У этого голоса, безусловно, есть свои вокальные достоинства, только я боюсь, что он не будет хорошо звучать...
Выстрелы. Горбах вздрагивает.
Потц. Но материал, коллега. Все дело в материале. С тех пор как я дирижирую любительскими хорами, мне ни разу не встречался такой чистый материал. Вы должны были стать певцом, Алоис.
Алоис. Да, конечно, господин старший школьный советник. Только раньше у меня не было голоса. Он появился в лагере от этой трубы...
Д-р Церлебек. Он имеет в виду так называемый экстракт каладиума... абсолютно невинная вещь...
Алоис. А может быть, это от лучей, которыми...
Д-р Церлебек. Алоис, не болтай глупостей!
Шмидт. Оставьте его, наконец, в покое!
Алоис. Унтершарфюрер Шёк всегда говорил, когда я возвращался из лазарета: «А вот и наш соловушка прилетел, ну-ка сделай теперь ти-ри-ли». Это у него было такое любимое выражение. Он был очень веселый человек. А потом, когда они начали меня облучать...
Д-р Церлебек. Алоис!
Алоис. Да, господин доктор?
Д-р Церлебек. Ты просто компрометируешь себя, Алоис, когда начинаешь рассуждать о вещах, которых не понимаешь.
Шмидт. Позвольте, но это очень интересно.
Д-р Церлебек. Но он же все перепутал. Ведь известно, что ligamenta vokalia[6]6
Голосовые связки (лат.).
[Закрыть] онтогенетичны.
Алоис. Да, конечно, доктор Мозер говорил то же самое.
Д-р Церлебек. Я считаю, господа, что нет смысла продолжать разговор на этом уровне. Затронутая проблема не может быть предметом дискуссии непрофессионалов.
Алоис. Ну вот, теперь господин доктор рассердился. Мне очень жаль, господин доктор. Я больше ни одного слова не скажу. И потом, я не это имел в виду. Я только очень люблю говорить о пении, потому что больше всего в жизни люблю петь! А с чего бы я попал к коммунистам? Я думал, что у них самые красивые песни. Но теперь-то я, конечно, знаю, у кого лучшие песни.
Потц. Где лучшие песни, там и лучшие люди, Алоис. Надо было вам раньше мне спеть.
Алоис. Я всегда хотел, но не осмеливался.
Потц(Шмидту). Вот так мы потеряли прекрасный голос.
Шмидт. Но как член правления хорового кружка, я всегда буду голосовать против приема такого... (Пугаясь повторения.) голоса. В конце концов, согласно уставу, мы являемся мужским хором. (После паузы.) Как бы это ни было трагично.
Потц. Ах, знаете, коллега, если бы он только не был изменником! Какое это было бы приобретение. Какое обогащение нашего кружка! Действительно несчастье!
Выстрелы приближаются.
Горбах(испуганно). Эсэсовцы!
Алоис. Французы, господин крейслейтер!
Горбах. Скажи нам правду, Алоис!
Алоис. Они прочесывают лес.
Горбах. Они найдут нас.
Выстрелы.
Алоис. Похоже на то, что они уже у ручья...
Горбах. Значит, нам не пройти, господин Потц, мы отрезаны.
Потц. Мы должны прорваться.
Горбах. Мы слишком слабы для этого.
Выстрелы раздаются совсем близко.
Господа, я полагаю, что нам придется отложить приведение приговора в исполнение. Господин Шмидт, господин доктор Церлебек, что вы предлагаете? Что нам делать?
Д-р Церлебек. Нужно уходить.
Горбах. Ваше слово, школьный советник Шмидт?
Шмидт(с достоинством). Никто добровольно не бывает немцем. (Насторожившемуся Потцу.) Одну минуту, коллега. Я сказал: никто добровольно не бывает немцем. Это значит, мы являемся немцами, хотим мы этого или нет. Отсюда вывод, что мы не имеем права добровольно уклоняться от нашей судьбы, предпочитая ей легкую смерть. У мертвеца нет национальности, следовательно, покойник уже не является немцем. Тот, кто будет голосовать за то, чтобы мы легкомысленно ринулись навстречу опасности, тем самым докажет, что он не хочет оставаться немцем.
Потц. Я понял только одно: что коллега Шмидт рассчитывает получить орден от французов за саботаж оборонных работ.
Выстрелы.
Горбах. А если эсэсовцы не придут? У нас же нет солдат.
Алоис. Если мне будет позволено, господин крейслейтер, внести одно предложение.
Горбах. Пожалуйста, Алоис, мы тебя слушаем.
Алоис. Сначала снимите с меня веревки. Я даю слово, что не сбегу.
Горбах. Машник, снять веревки, быстро.
Машник. Будет сделано, господин крейслейтер! С удовольствием (Развязывает Алоиса.)
Потц. Я протестую!
Д-р Церлебек(явно наслаждаясь). Протест отклонен.
Горбах. Возможно, он укажет нам выход.
Алоис подходит ближе.
Алоис(Потцу). Взгляните сюда, господин старший школьный советник. Вот там находится Брецгенбург, значит, эсэсовцы могут спуститься только по склону Тойтахской долины.
Потц слушает его объяснения.
Мы не знаем, кто первый появится на нашей вершине. (Быстрым движением выхватывает пистолет, который Потц держал в руке.) Стойте смирно... Не двигайтесь... Я буду стрелять, только если вы меня вынудите.
Потц. Господа, немедленно застрелите этого парня! Теперь вы убедились, какова была его цель.
Алоис. Минутку, дайте мне сказать. Машник, будь добр, свяжи господину старшему школьному советнику чем-нибудь руки.
Машник. С удовольствием, Алоис. Я уже наловчился связывать.
Д-р Церлебек. Браво, Алоис, браво. Агрессивная тенденция, сменяющая апатию. Очень интересно. (Делает заметки.)
Потц. Открытая измена! Господин крейслейтер, я предостерегаю вас.
Алоис(отдавая Горбаху пистолет). Я только одного хочу: чтобы меня выслушали. Я хочу сказать, поскольку все очень неопределенно и неизвестно, кто первый сюда придет, я думаю, что лучше всего будет, если мы друг друга привяжем к этим деревьям. Придут эсэсовцы – мы скажем, что это французы с нами сделали, а появятся французы – мы скажем, что так поступили с нами эсэсовцы. Вот мое предложение.
Шмидт. Классическое решение!
Горбах. Ну, что вы теперь скажете, господин Потц? Вы должны признать, что это предложение имеет большие преимущества. А вы, доктор Церлебек?
Д-р Церлебек(снимает мундир и брюки и остается в легком штатском костюме, который, оказывается, был надет под его черной формой). А теперь, господа, я, так сказать, отступаю на заранее подготовленные позиции. Надеюсь, вы тоже подумали о том, как сохранить себя для отечества. Тот, кто не подготовился к этому дню, проявил безответственность. Мои научные материалы находятся в надежном месте. Следовательно, мой долг – отправиться к моим материалам. Подведение итогов, господа, подведение итогов научных исследований. (Вынимает из кармана мундира маленький пистолет.)
Потц. Вы покидаете знамя, Церлебек!
Д-р Церлебек. Но сначала знамя покинуло нас, дорогой Потц. (Начинает спускаться вниз.)
Горбах. До свиданья, доктор.
Алоис дружески машет вслед доктору.
Алоис. До свиданья, господин доктор.
Шмидт. Итак, Алоис, не будем терять времени. Начинайте с меня.
Алоис. Охотно, господин школьный советник. (Привязывает его к дереву.)
Горбах(направляясь к хижине). С каждым днем становится все жарче. Думаю, мне придется надеть что-нибудь полегче.
Алоис(кричит вслед). Только не слишком легкое, господин крейслейтер, на апрель нельзя полагаться. Вдруг еще пойдет снег?
Шмидт. Так... я думаю, ты меня прочно привязал. Чудесное чувство – быть пленным. И к тому же еще sua sponte[7]7
По собственному почину (лат.).
[Закрыть].
Горбах(из хижины). Теперь моя очередь, Алоис!
Алоис. Сначала я закончу с господином советником. (Потцу.) Поймите же, господин старший школьный советник, что бы ни случилось, вы все равно нужны нашему городу. Город нуждается в вас, нуждается в господине крейслейтере – без элиты, без избранных обойтись невозможно. Унтершарфюрер Шёк всегда говорил: «Народ нуждается в элите, иначе он никогда не сможет стать избранным народом».
Потц. Я вам не доверяю.
Алоис. А теперь я должен связать господина крейслейтера – извините меня, господин старший школьный советник.
Горбах выходит из хижины в чем-то, напоминающем костюм для верховой езды – наполовину штатский, наполовину военный. Слышны выстрелы.
Горбах. Быстро, Алоис, вяжи меня, а то я один останусь на свободе.
Алоис привязывает его.
Алоис. Вот теперь вы прекрасно выглядите, господин крейслейтер.
Горбах. Не так крепко, Алоис, а то у меня омертвеют руки.
Алоис. Лучше руки, чем весь человек, господин крейслейтер.
Горбах. В этом положении есть своя хорошая сторона – чувствуешь себя таким... освобожденным.
Алоис. Машник, ты справишься сам?
Машник. Если ты завяжешь мне узел. И немножко затянешь.
Алоис(около Машника). Порядок. Если будет больно – скажешь.
Машник. Нечего меня теперь щадить, Алоис. Немножко жестокости только поможет делу.
Алоис достает веревку, завязывает себе руки, становится под веткой, на которой все еще висит петля, просовывает в нее голову и затягивает до тех пор, пока она не ложится плотно вокруг шеи.
Горбах. Ну как... Господин Потц... Не так это плохо, как вам казалось?
Потц. Погодите радоваться, пока не пришли эсэсовцы!
Горбах. Я буду вынужден им доложить, что вы сопротивлялись приказу о применении военной хитрости.
Алоис. Вместо того чтобы спорить, надо лучше подумать, как мы объясним по-французски наше положение.
Горбах. Господин Потц, вы же знаете французский.
Потц. Я отказываюсь.
Горбах. А я абсолютно все забыл. Господин школьный советник, как по-французски «связать»?
Шмидт. Все зависит от того, в каком смысле. Enchainer, ligoter.
Горбах. А как сказать «нас связали»?
Шмидт. Собственно говоря, этот вопрос не имеет никакого отношения к моему предмету. Поэтому я не могу гарантировать точность. Так вот, во французском языке... Нет, не так... Я хочу сказать, что у них все зависит от того, какое действие вы обозначаете – то, которое происходило в прошедшем времени, но последствия которого имеют место в настоящем...
Горбах. Господи боже мой, чем вы занимаетесь?
Шмидт. Если я составлю предложение с глаголом avoir, а правильнее будет в данном случае применить глагол etre...
Горбах. Господи, но тогда возьмите этот etre!
Шмидт. Я покрою позором немецкую педагогику, если в первом же предложении допущу ошибку...
Машник. Господин крейслейтер, с вашего разрешения, я работал в Париже в «Амбассадоре». Для меня не будет такой трудности немножечко припомнить, как нужно сказать.
Горбах. Пожалуйста, Машник, сделай это, только поскорее. Спокойно припомни.
Машник. Я скажу господам французам так. (Поворачивает голову в ту сторону, откуда ожидаются французы.) Я скажу: Messieurs... понимаете, это должно быть вежливое обращение, руганью и криком мы теперь уже ничего не добьемся... Messieurs, on nous a ligote.
Горбах(пробует). On nous a ligote. Смотрите, получается. On nous a ligote... Слушай, Алоис, если и на этот раз все обойдется благополучно... я воздвигну часовню здесь, на Дубовой горе.
Алоис. Ах, господин крейслейтер!
Горбах. Ах, Алоис, называй меня снова просто Горбах. Вечно эти чины. В конце концов, Алоис, мы все только люди.
Затемнение
6. Апрель 1950 года. Перемены на Дубовой горе.
Второй рецидив Алоиса.
На вершине уже стоит ларек для продажи сосисок; по случаю праздника воздвигнута скромная триумфальная арка, украшенная гирляндами. Потц и Алоис стоят перед пюпитром с нотами. Потц указывает Алоису вступление. Машник прикрепляет памятную доску к самому старому дубу. В руках у него пурпурно-красный платок, которым он позже завесит доску. Серый день.
Слева выходит Анна.
Анна. Алоис тоже попадет на доску?
Машник. Как бы я мог стать государственным служителем, Анна, если бы я выбалтывал то, что по службе не должно быть выболтано?
Анна. А я тоже попаду на доску?
Машник. Боже мой, Анна, что ты о себе воображаешь!
Анна. Я освободила Ежи.
Машник. Никто теперь не сердится на тебя за это, но, чтобы попасть на доску, этого недостаточно. Главное в данном случае – общественный интерес.
Анна. Алоис.
Алоис. Да, Анна.
Анна. Иди сюда.
Алоис смотрит на Потца.
Потц. Ну, что опять случилось, госпожа Грюбель? Мы немножко волнуемся перед дебютом? Допускаю. (Протягивает ей руку.)
Анна отворачивается.
Добрый день, госпожа Грюбель. Только не волнуйтесь, это соло будет огромным успехом Алоиса. И вашим тоже. Голос у него окреп, но при этом ничего не потерял. Правда, Алоис? Ну да, мы с ним хорошо поработали. Народ будет говорить только об Алоисе.
Анна. Они уже и так говорят об Алоисе. Потому что он теперь наконец-то выступит публично, говорят они, и голос у него как у соловья, господин старший школьный советник.
Потц. Школьный советник, с вашего позволения. Поймите, я не жалуюсь.
Анна. Как у соловья, господин... господин...
Потц. Школьный советник, с вашего позволения.
Анна. А вам бы хотелось быть женатым на соловьихе?
Потц. Я считаю, что вряд ли следует так буквально понимать столь популярное народное сравнение.
Анна. А как еще можно это понимать?
Потц. В переносном смысле. Так сказать, в общем смысле.
Анна. Алоис, пойдем.
Алоис. Да, Анна.
Потц. Алоис!
Алоис. Но если Анна не хочет, господин школьный советник.
Потц. Анна волнуется перед дебютом. Не правда ли, госпожа Грюбель?
Анна. Я думаю, мы-то с вами понимаем друг друга.
Потц. Я надеюсь, госпожа Грюбель.
Анна. Сначала из моего Алоиса сделали кроликовода, а теперь его приучают к пению. Как господам будет угодно.
Потц. Но голос, госпожа Грюбель...
Анна. Память человеческая должна быть как сито, а не такой подвал в голове, в котором все остается навечно.
Потц. Но голос, госпожа Грюбель...
Анна. Да, я знаю, он должен петь соло для того, чтоб каждый вспомнил, что с ним случилось!
Потц. Госпожа Грюбель, как раз чудо этого голоса заставляет нас забывать обо всем земном. Не правда ли, Алоис?
Алоис. Я понимаю вас, господин школьный советник.
Потц. Вы действительно не верите в то, что музыка имеет власть над людьми?
Анна. Плевала я на музыку.
Потц. Госпожа Грюбель, весьма сожалею, но я должен прямо вам сказать: возможно, вы просто немузыкальны. Или (быстро) ...вы опять пьяны.
Анна. Алоис, ты идешь, наконец?
Потц. Но, госпожа Грюбель... праздник... все уже подготовлено. Соло является кульминационным пунктом...
Машник(докладывает из глубины сцены). Прибыл земельный советник.
Потц. Земельный советник, госпожа Грюбель.
Анна. Алоис!
Машник. Господин бургомистр.
Потц. Господин бургомистр!
Алоис. Подумай, Анна. Какой большой праздник!
Машник. Хоровой кружок.
Потц. Алоис наконец будет принят. Это самый великий день в его жизни. Неужели вы его испортите? Вы этого не сделаете.
Флаги, гости под открытыми зонтиками появляются со всех сторон. Анна видит, что она окружена. Она мчится к триумфальной арке, срывает гирлянду.
Машник!
Машник. Анна! (Вешает гирлянду на место.)
Алоис(мягко, уводя Анну налево). Анна, не делай этого. Я так люблю петь. Ты же это знаешь. Позволь мне, Анна.
Анна. Но люди, Алоис. Они такие подлые.
Алоис. Они хотят меня послушать. Они радуются пению.
За это время все встали на свои места.
Потц докладывает Горбаху. Горбах стоит в центре, готовясь произнести речь.
Горбах. Алоис!
Анна удерживает Алоиса.
Алоис. Так точно!
Анна. Алоис!
Алоис. Иди, Анна. Я скоро приду домой.
Горбах . Алоис!
Алоис. Так точно! (Подталкивает Анну и стремительно бежит к Горбаху.)
Хоровой кружок Брецгенбурга, офицер французской армии, земельный советник, бургомистр и прочие гости уже собрались. Внимательно слушают. Горбах выступает, иногда заглядывая в маленькую шпаргалку.
Горбах. В тот день погода была лучше, чем сегодня, но это единственное, что было лучше. Страшный был апрель, клянусь богом, мы все это помним. И то, что мы сегодня, ровно пять лет спустя, так мирно, в полном здравии, здесь собрались, этим мы не в последнюю очередь обязаны мужеству нашего Алоиса Грюбеля. Да, да, Алоис. Тебе и согражданам, которые поняли, что было поставлено на карту. Когда в ту минуту я почувствовал, что ты задумал, на мои плечи легла тяжелая ответственность. Могу ли я, должен ли я... Я знал, что я должен и что я могу. Поэтому я позволил тебе удалиться к твоим кроликам, к твоим шкуркам, которые не без глубокого смысла носили имена наших еврейских сограждан. В те времена достаточно было подмигнуть, сделать одно чуть заметное движение рукой, чтобы понять друг друга. Разве тогда, в те бесчеловечные годы, кто-либо знал, кому можно доверять? Никто этого не знал. Скорее можно было тогда довериться этому воронью. (Указывает вверх.) Столько зла было тогда между людьми. (Его явно раздражают вороны, которых он только теперь заметил.) Да, эти вороны над нами... в те дни... именно они... они всегда... я хочу сказать... я счастлив, что вороны... я имею в виду, я счастлив, что не было произведено ни одного выстрела в защиту Брецгенбурга. Памятная доска, которую вы, господин бургомистр, через несколько минут откроете... Мы приведем своих детей к этой доске, и они прочтут тогда эти прекрасные слова: «Кто с оружием в руках защищает Родину, тот разрушает ее». Во время печальных событий того злосчастного апреля я принял решение: если мне будет дарована возможность остаться в живых, воздвигнуть здесь, на Дубовой горе, строение. Часовню. Как известно, существует весьма разумное правило: строй только то, что ты можешь финансировать. В один прекрасный день часовня будет построена. Для того чтобы приблизить эту прекрасную цель хотя бы на один шаг, здесь сначала будет построено другое здание. (Делает знак Алоису.)
Алоис сразу подает ему лопату.
В вашем присутствии я сделаю первый взмах лопатой. (Взмахивает лопатой.)
Общее одобрение.
И приглашаю вас всех к себе в гости на будущий год на вершину Дубовой горы в ресторан под названием «Вид на Тойтах»!
Громкое одобрение.
Благодарю вас. А теперь мне осталось выполнить самый приятный долг – сдержать обещание, которое я дал нашему Алоису в тот самый апрельский день. Тебе пришлось долго ждать. Всем нам пришлось долго ждать. Но сегодня, когда наш хоровой кружок снова воскрес, ты, Алоис, безусловно, тоже принадлежишь к нему. Я говорю тебе: приди и оставайся с нами долго-долго!
Сердечно трясут друг другу руки. Растроганные аплодисменты.
Алоис(весело, без намека на сентиментальность). Я очень рад. Я всегда знал, что Общество любителей пения не может погибнуть. Да, я это знал, потому что сам люблю петь. Даже если Анна против этого. (Смотрит по сторонам.)
Общее веселье.
Женщина не все может понять. В особенности хоровой кружок.
Общий смех. Крики «браво».
Я вспоминаю унтершарфюрера Шёка, который сказал: «Алоис, мужские дела остаются мужскими делами».
Легкое отчуждение.
Я счастлив, что стал членом этого Общества. Конечно, я очень привязан к моим кроликам. Я так же привязан к Анне. Но с Анной я так же мало могу петь, как и с кроликами, в этом главная беда.
Общий смех.
Теперь я стал членом хорового кружка, у меня есть Анна, у меня есть мои кролики, большего человек не может требовать. Простите, но я так взволнован от счастья. Мне так сейчас хорошо, что у меня двоится и троится в глазах. То, что мы вообще все остались в живых и снова стоим здесь в день рождения фюрера!
Отчуждение.
Самое лучшее, когда ты не все знаешь. Оказывается, нас жестоко преследовали, и только теперь все это вышло наружу. Я здорово испугался, когда недавно на собрании общины узнал, как меня самого в те времена преследовали.
Смех.
Но поскольку никто не знает, когда кончается одно преследование и начинается другое, мы все должны радоваться тому, что мы вообще живы. Поэтому хочется петь, когда тебе в голову вдруг приходит мысль, что ты еще жив.
Одобрение.
Унтершарфюрер Шёк сказал: «Алоис, тот, кто постиг идею, тот уцелеет». А потом он сказал остальным: «Посмотрите на Алоиса, он простой человек, но идею он постиг».
Общее отчуждение.
Не думайте, что я стал воображать о себе или хочу возвысить себя. Унтершарфюрер был веселым человеком, и я, как говорится, был у него на хорошем счету.
Горбах все время делает знаки Потцу, чтобы тот, наконец, дал вступление хору. Один из полицейских приближается. Он явно ждет приказаний. Доктор Церлебек вынимает записную книжку.
Точно так же, как и у господина крейслейтера. Теперь он перестал им быть. Мы все бесконечно счастливы, что, наконец, в нашей стране царит покой, какого никогда раньше не было. Сколько огорчений пришлось пережить из-за меня нашему дорогому дирижеру в те времена, когда он еще вынужден был носить ненавистную форму. Теперь он ко мне хорошо относится. Из-за пения. Поэтому можно сказать: в пении – сила. Гораздо больше силы, чем в быке. Вот эти вороны, которые всегда здесь присутствуют на дне рождения фюрера, эти преданные вороны тоже видели тогда, как со мной произошел мой самый страшный рецидив большевизма. Я вчистую предал наш город, хотя, с другой стороны, это впоследствии пошло на пользу, что теперь выяснилось благодаря вон той доске. Я считаю, что перед воронами мы не должны стесняться. Они всегда наблюдают за нами, но все же не могут постигнуть, что человек ненадежен, пока он жив. А теперь он является членом общества, и он постиг идею. Теперь я член хорового кружка. Вашего кружка! У меня такое чувство, что со мной больше ничего не может случиться...
Потц, наконец, дает вступление. Хор поет «О прекрасный лес...». Горбах при последних словах песни берет Алоиса за руку и, мягко подталкивая, ведет налево. Алоис сопротивляется, Горбах передает его Машнику и полицейским. Алоис начинает петь. Слышен его звонкий голос, поющий: «Прощай, прощай!» Он не понимает, куда и зачем его ведут. Он поет до тех пор, пока его, как арестанта, не выводят со сцены.




























