Текст книги "Сладкий привкус горечи, или 14 февраля не считается (СИ)"

Автор книги: Мария Зайцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

Мария Зайцева
Сладкий привкус горечи, или 14 февраля не считается

1

– Я… – покупательница неуверенно поправляет на груди строгую блузу глубокого вишневого цвета, – не уверена, что это мое… Может, лучше черное?

– Черное не стройнит, это выдумка, – вздыхаю я, отбросив уже всякую деликатность. Ну сколько можно? Кто – автор этой ереси вообще? Найти бы его и затолкать все вещи мира его любимого черного цвета прямо ему в зад… Стольких женщин обманул! – И черный – цвет сложный, к нему требуется много других ингредиентов, чтоб букет сложился…

А это я уже грублю, да.

Но, судя по всему, по-другому никак не пробить эту стену. А мне очень хочется пробить. Потому что темная вишня идеальна для этой женщины. С ее нежным цветом лица, аппетитными формами и глубокими карими глазами. Боже, да она – конфетка просто! Очень сильно смущающаяся, сомневающаяся в себе конфетка.

Скоро должен прийти ее муж, он отправился на какую-то деловую встречу, а ее оставил развлекаться здесь, в торговом центре. Они не местные, из Казани. Муж – владелец всего, чего только можно представить, чуть ли не половина Казани ему принадлежит. А она… Она – просто его жена. Скромная не по статусу, спокойная женщина с затаенной грустинкой, которая появляется во взгляде, когда она смотрит на себя в зеркало и не видит там больше ту молоденькую легкую студенточку, в которую когда-то наотмашь, на всю жизнь влюбился ее однокурсник, скромный ботаник-гений.

Они уже тридцать лет вместе. Все пережили. Скромный ботаник-гений превратился в нескромного по состоянию и месту в форбс бизнесмена. А она… Она его поддерживала, помогала, встречала дома с вкусным ужином, когда он, уставший после тяжелого дня, возвращался под родную крышу. Рожала ему детей.

И вот теперь вроде бы все хорошо, вроде бы надо жить и наслаждаться… А зеркало расстраивает.

Она мне это все рассказала, да.

За вкусным кофе.

Мне многие рассказывают свои истории, такое уж тут у меня место. Такая карма. Люди делятся самым сокровенным порой, наверно, еще и эффект попутчика срабатывает. А может, интуитивно понимают, что сказанное никуда дальше моего скромного магазинчика не уйдет.

Вот и она… Зашла, смущаясь, осмотрелась, выпила кофе, горького, с кардамоном и перцем, удивляясь, что не пила никогда раньше такого, а это ведь вкусно!

И потихоньку разговорилась.

А потом согласилась примерить пару образов из моей базовой коллекции.

– Думаете, это хорошо? – она разворачивается ко мне, юбка-русалка шелестит мягко и завлекательно, роскошная грудь, обтянутая вишневым шелком, взволнованно вздымается. Я заранее чуть-чуть поколдовала над ее прической, радуясь, что парикмахер у нее хороший, а не самый модный и дорогой, как можно было ожидать от такой статусной дамы, и волосы не испорчены суперстильной стрижкой, так дико не идущей женщине ее возраста и форм, а густые, длинные, ухоженные. Одно удовольствие из таких небрежный пучок сооружать, очень романтичный, очень подходящий под сегодняшний праздник. И вся она, волнующаяся, краснеющая, очень-очень нежная и безумно красивая женщина, случайно зашедшая в мой магазин – тоже словно подарок на День Святого Валентина. А вишневая блуза – шикарный упаковочный бант.

– Думаю, мы сейчас это узнаем, – улыбаюсь я и киваю на невысокого крепкого мужчину, уже несколько минут стоящего на пороге магазина с вытянувшимся от удивления лицом.

Она его не видела, слишком занята была своим внезапно преобразившимся внешним видом, таким непривычным, неожиданным для нее.

А я сразу увидела.

И не стала ничего говорить, решив дать мужчине время прийти в себя.

Потому что не каждый день такие открытия случаются. И открываются глаза на то, какая женщина рядом, насколько она шикарна, насколько невероятна. Такие откровения надо еще переварить.

Он, очень солидный, очень дорого и в то же время просто одетый, заходил со скучающим выражением на лице, явно недовольный тем, что пришлось идти за женой лично.

Оставив охрану скучать у порога, он не собирался задерживаться.

И вот… задержался. Уже минут пять смотрит на нее, не отрываясь. И глаза его, глаза взрослого, много чего повидавшего и пережившего человека, сейчас совсем по-другому горят.

Сейчас он – тот самый ботаник-гений, безумно, наотмашь влюбленный в веселую девчонку-хохотушку, яркую и легкую.

И мне немного больно смотреть на него. До слез и легкой мечтательной улыбки.

Женщина оборачивается ко входу, ахнув от удивления, прижимает руку в груди:

– Саша…

Затем, придя в себя, несмело поправляет воротник блузки, проводит ладонью по волосам.

– Как тебе? – и добавляет с легкой неуверенностью, – нравится?

– Нравится, – чуть хрипловато отвечает мужчина, подходит ближе, его взгляд становится тягучим и горячим. Ого… У кого-то сегодня будет хорошая ночь Святого Валентина… – оплатила уже?

– Нет еще… – бормочет покупательница, тоже ловя эту волну и чуть смущенно поглядывая на меня, привычно сливающуюся с фоном. Я свое дело сделала, а дальше надо вовремя уйти в тень.

– Сейчас Вова оплатит, – командует мужчина, и рядом со мной материализуется один из охранников. – Поехали.

Женщина растерянно подхватывает пушистое пальто, тоже из моей базовой коллекции, скидывает безумно дорогую и такую же безумно устаревшую шубку, в которой пришла сюда, в руки другого охранника, позволяет мужу помочь себе.

Он задерживает руки у нее на плечах, смотрит в зеркало вместе с ней.

И черт…

Если бы это запечатлеть сейчас, то лучшей рекламы для моего бутика и не найти. У них настолько говорящие, настолько влюбленные взгляды, что невозможно не смотреть. Невозможно не проникнуться.

– Настя… – с трудом оторвав взгляд от лица своего мужа в зеркале, женщина поворачивается ко мне, – я бы хотела посмотреть, что еще у тебя есть… Завтра, например.

– Да, буду ждать вас, – улыбаюсь я.

Мужчина кивает мне на прощание, подталкивая свою жену к выходу.

Охранник молча оплачивает совершенно нескромную сумму, сделавшую сегодня мне полумесячный план, а я все смотрю вслед покупателям. Судя по тому, что мужчина не в состоянии оторвать ладони от спины женщины, в невероятно собственническом, властном желании всем показать, кому принадлежит эта роскошь, ночь у них сегодня и в самом деле будет интересной.

А то белье, которое я заставила примерить покупательницу перед тем, как переодеть ее, будет сюрпризом для него, я думаю. Приятным и волнительным.

Я не могу перестать улыбаться, пока прибираю рабочий беспорядок в бутике, расставляю по своим местам обувь, раскладываю вещи.

Торговый центр сдержанно и торжествующе гудит. Уже вечер, сегодня был хороший торговый день. День Святого Валентина.

Не наш праздник, да.

Но такой романтичный, такой нежный и легкий, что невозможно его не праздновать.

И для торговли этот день тоже хорош. Люди покупают друг другу подарки, радуются мелочам, заказывают столики в ресторанах, гуляют по паркам с кофейными стаканчиками, с нарисованными сердечками на них.

Это все создает невероятно лирическую, легкую атмосферу.

И ее ничего не может нарушить.

Ну, или почти ничего.

2

Она заходит в мой бутик с таким видом, словно хозяйка здесь. Осматривается, презрительно скривив подколотые губы.

Вздохнув, выхожу из подсобки, непроизвольно складываю руки на груди в защитной позе.

– Вам здесь не рады, выйдите, пожалуйста, – спокойно говорю я, твердо глядя в глаза нынешней жене моего бывшего мужа.

Боже, как пошло и глупо звучит! Даже у меня в голове.

– Где он? – голос у нее под стать внешности, тонкий, чуть гнусавый, с не очень отчетливой дикцией. Плохой выбор. Где были глаза у моего бывшего, когда он на ней женился? И где мозги?

– До свидания, – я уже давно не реагирую на провокации, не отвечаю на вопросы и в любом непонятном случае вызываю охрану торгового центра.

Драться с ней я не собираюсь, да и не боец я.

Скандалить тут тоже не позволю.

– Ты, шлюха! – повышает она голос и делает шаг ко мне, – где он? С тобой? Был здесь? Да?

Я отступаю еще, так, чтоб дотянуться до кнопки тревоги под столом.

– Был… – она оглядывается в ярости, – был! Я знаю, что ты с ним трахаешься! Сука, все никак успокоиться не можешь? Он не вернется к тебе, забудь!

Мне становится смешно настолько, что едва держусь, чтоб неприлично не захохотать ей в лицо.

Да если бы я хотела, если бы я хоть раз сказала “да” на его многочисленные, постоянные предложения…

Эта наивная дурочка думает, что в нашей глупой ситуации право решать у ее мужа.

Она не знает, в каком мире живет.

Жена моего бывшего мужа делает еще шаг вперед, я оцениваю ее скрюченные пальцы с длинными акриловыми ногтями и снова отступаю.

Пора, пожалуй. Хватит на сегодня экстрима.

Но нажать на кнопку вызова охраны не успеваю.

На пороге бутика появляется высокая мощная фигура моего бывшего мужа.

Он на мгновение застывает, явно не ожидая увидеть здесь свою нынешнюю жену, затем хмурится и жестко приказывает одному из двух охранников, постоянно находящихся при нем:

– Вывести.

– Милый… – тут же меняется голос у скандалистки, и слеза такая в нем, натуральная прямо! Актриса! – Она меня оскорбила! Опять! Это невыносимо… – она прижимает тонкие подрагивающие пальчики к переносице, всхлипывает.

Но спектакль ее неудачен, муж даже не смотрит в ее сторону.

Его темный жесткий взгляд пронизывает меня, кажется, насквозь. Чувствую, как предательски подрагивают колени, и невероятно злюсь на саму себя! Ну надо же! Почему до сих пор реагирую? Почему никак не проходит-то, господи?

– Милый… – снова плаксиво взывает к мужу эта артистка, но он только делает шаг вперед. Ко мне.

За его спиной материализуется один из охранников, с совершенно каменным выражением на морде, перехватывает скандалистку за тонкие руки и молча, не обращая внимания на визги, вытаскивает за пределы бутика.

Там визги сразу же прекращаются, словно жертве рот заткнули. Наверно, так оно и есть.

Симонов не любит публичности.

Никогда не любил.

Так что для меня всегда был загадкой его странный выбор очередной девки для развлечений.

Мы остаемся наедине, смотрим друг на друга.

Я, радуясь, что уже возле стойки оказалась, пока от этой сумасшедшей отходила, незаметно опираюсь на деревянную основу бедром.

Тяжко стоять под его взглядом.

Мы не виделись…

Долго мы не виделись.

С его новой женой я встречаюсь регулярно, а вот он сам как-то меня вниманием своим обходил.

А тут явился. Зачем?

Просигнализировали, что жена его снова пришла? Даже если и так, он не мог так быстро…

За его спиной мягко закрывается дверь бутика.

Это один из его охранников своевольничает. Или нет? Они у него – супервышколенные, сами по себе вообще никогда не действуют, только если прямая угроза будет.

Значит, получили указания заранее. Еще до того, как пришли сюда и увидели, что я не одна.

От осознания этого в голове слегка шумит, а губы сохнут.

– Прости за это, – коротко говорит Симонов, делая еще шаг вперед и не сводя с меня своих темных жутковатых глаз.

– У меня рабочий день, – я никак не комментирую его извинения, не нужны они мне. – Надо открыть дверь, а то покупатели решат, что я не работаю.

– Считай, что я покупатель, – говорит он, делая еще шаг. Боже. Да что ему надо от меня? В последний раз мы виделись… Ох, не хочу про это. Не хочу! И не хочу повторения!

В противовес моей отчаянной внутренней мантре, живот сладко сжимается, а сердце стучит все сильнее.

Усилием воли прогоняю из головы картинки того, чем закончилась наша с ним последняя встеча.

В любом случае, этому больше не бывать.

Я тогда… четко дала… понять…

– Не буду так считать, – отказываюсь я, поспешно делая еще шаг назад и упираясь в стену возле кассовой стойки, – это неприемлемо. Говори, что хотел, и уходи. На сегодня с меня Симоновых достаточно.

Он не меняется в лице, но глаза опасно сверкают.

Не нравится грозному Сим-Симу, что его отвергают.

Барин гневаться изволит.

А вот плевать на его гнев.

Выпрямляюсь, стараясь бесстрашно смотреть в все больше заволакиваемые чернотой глаза.

Он… Боже, почему он такой?

Почему другие мужики с возрастом обрастают брюшком, лысинкой, одышкой и прочими прелестями, указывающими, что не шестнадцать им уже. И даже не тридцать…

А этот… Он что, вампир? Судя по тому, как активно пьет мою кровь на протяжении уже пятнадцати лет, точно вампир.

И ведь только круче становится! Гад! Только еще брутальней, привлекательней, матереет, словно альфа-самец, хищник, вожак стаи, из тех, кто постоянно доказывает свое превосходство над другими. Боями доказывает. Силой своей, с каждым годом крепнущей все больше и больше.

На таких невозможно не смотреть. К ним невозможно оставаться равнодушной.

Вот и я когда-то не смогла. На свою голову.

Мои хорошие, это будет короткая история! Она завершится сегодня! Добавляем в библы, если нравится, ставим звездочку, вообще всячески любим книгу, она от этого расцветает. И автор тоже расцветает)))) Все для вас, мои хорошие, в этот практически уже весенний день!

3

Дурочка была, молоденькая, восторженная.

Не справилась с этим притяжением магнетическим, животным. Позволила себя взять. Растоптать. Сожрать. До самого дна.

Когда я уходила от него, то от прежней Насти ничего не оставалось. Одна пустая оболочка.

За эти годы я вернула себе себя.

И теперь не хочу терять.

Хотя он каждый раз, при каждой нашей встрече, которые можно по пальцам пересчитать, изо всех сил старается пошатнуть мою уверенность в себе. Вернуть меня в свою жизнь.

Но пока что безуспешно, хотя с каждым разом все тяжелее и тяжелее сопротивляться этому.

Я его все же люблю, до сих пор.

Ненавижу, но это никак не мешает любить.

Вот такая жуткая сладость… через горечь боли.

В последний раз мы столкнулись на деловом завтраке для предпринимателей, который проводило местное консалтинговое агентство. Я была участницей. Он – одним из спонсоров.

Мы столкнулись, обожглись друг о друга…

А утром я сбежала из его квартиры, в чем была.

В платье, спешно накинутом на голое тело, и без трусов. Ненавидя и презирая себя за слабость, за то, что опять меня, дуру, тело предало, как это ни банально и глупо бы не звучало.

Именно предало. Предатель.

Симонов смотрел на меня весь завтрак, плавно перешедший в обед и презентацию проектов, долгую, мучительно долгую.

И его взгляд был прелюдией. Тоже долгой и мучительной.

Но эффективной, потому что потом мы обошлись без нее.

За год до этого мы тоже встретились… На приеме в мэрии. Там результат был таким же, только еще сокрушительней. И теперь у меня есть опыт быстрого и горячего траха в кабинете мэра.

Это что-то ужасное, как меня несет каждый раз в присутствии этого человека!

Я боюсь его, и хочу до ужаса.

Вот и сейчас… Они ничего не делает, просто смотрит, а я…

А теперь, вот, делает…

Слишком близко подходит, ставит руку у моей говлоы, наклоняется, втягивает аромат моих волос, сглатывает. Я все это время стою, тихо-тихо, затаившись, словно маленькая мышка, которую обнюхивает огромный хищный кот. Перед тем, как сожрать.

– Соскучился я, Настя. – Его голос звучит глухо и надтреснуто. Болезненно очень. И эти трещины прорастают и у меня в сердце. Я всегда зеркалила его боль. – Заебался.

От него пахнет алкоголем, сигаретами, одиночеством.

Это странно: он не одинок. И ни одного дня не был одинок, наверно.

Но сейчас почему-то именно это торкает больше всего.

Одиночество. Жуткое и больное.

И все во мне тянется к нему, пожалеть, обогреть, утешить…

Я опять наступаю на те же грабли, что и пятнадцать лет назад, когда глупая девочка пришла на стажировку в одну из самых крупных торгово-строительных компаний города. И в первый же день столкнулась на лестнице с владельцем этой компании. Он был пьян. И не только пьян.

Он был болен.

И одинок.

И это настолько поразило, так зацепило, что глупая маленькая девочка понеслась навстречу своему огню, зачарованная его больным лихорадочным сиянием.

И сгорела, в итоге.

А он выплыл.

И вот теперь иногда вспоминает о своей обгорелой бабочке. Дожечь, наверно, хочет.

А я? Я хочу?

4

– Хочу тебя адски.

– Уходи. – Это я говорю, правда? Мой же голос? А чего такой хриплый?

– Настя… – он наклоняется ниже, приподнимает меня за подбородок, и взгляд его совершенно дурной, пьяный и безумный. Он в первый раз вот так сам пришел. До этого мы лишь сталкивались, случайно, судьба сводила, не в силах перестать издеваться надо мной… – Настя… Я же… Блять… Я же не выдержу, понимаешь? Я уже не выдерживаю!

Я ничего не отвечаю.

В его голосе – угроза пополам с мучительным желанием, с болью надежды.

Я знаю, что он может.

Не выдержать.

И знаю, что, по большому счету, завишу исключительно от его желаний. Мы это проходили уже все.

Он дает мне выбор. Пока что.

Но Сим-Сим никогда не выпускает из своих лап то, что принадлежит ему. И меня не выпускает, да.

И вот сейчас держит.

Пальцы у него горячие и жесткие.

Принуждающие.

Почему у меня так сбоит сердце? Нельзя же… Это же… Ужас какой-то…

Он что себе позволяет? Думает, пришел, вот так сказал два слова…

Именно так он и думает.

И позволяет.

Огненные ладони обхватывают меня за талию, подбрасывают выше, заставив спиной проехаться по стене.

Наши лица оказываются на одном уровне, и он меня целует.

Не спрашивая, как всегда. Грубо, как всегда. Жадно, как всегда. Все, как всегда. И я…

И я умираю в моменте.

В его руках. В его запахе. В его похоти.

Он топит меня в этом, мой первый и единственный мужчина, заставляет отвечать.

Я не хочу, нет! Но отвечаю.

В безумной моей голове тяжело от резкого переключения тумблера в режим разврата и сумасшествия.

Коротит!

Симонов рычит сдавленно, не отрываясь от моих губ, терзая жестко и сладко, разывает одежду, споро открывая себе доступ к моему слабому перед его похотью телу.

Треск юбки и нижнего белья звучит победным маршем длян его. И поражения – для меня.

Симонов подбрасывает еще выше по стене, заставляя обхватить себя ногами. Чувствую, как горячо и твердо все внизу, и все тело пронзает острой предвкушающей болью: сейчас! Боже, это сейчас будет! Это… О-о-о…

Он груб. Жесток даже. И мне больно.

Но эта боль только выводит все происходящее на новый уровень безумия. Запредельный.

Цепляюсь за его плечи, смотрю в яростные глаза.

А он замирает на мгновение, словно давая мне возможность полноценно насладиться моментом. Когда он во мне. Когда я в его власти.

– Охуенная…

Он ругается редко, только если что-то сверх-выносящее происходит. Со мной – постоянно с некоторых пор.

– Настя… – шепчет он, чуть выходя и снова врезаясь. И я кричу. Громко. Наверняка, мой крик слышно снаружи, здесь нет нормальной звукоизоляции, витрины прикрыты темными полотнами, чтоб выигрышней смотрелись на их фоне выставленные образцы. Нас, конечно, не видно от входа, стойка продавца находится в глубине бутика. Но слышно.

И это – отдельный повод для злости, бессилия и ужаса.

Он уйдет. Трахнет меня и уйдет. А я? Как я тут работать буду дальше? Как в глаза соседям смотреть?

Боже, какой невыносимый, невозможный эгоист… О-о-о… Еще раз… Еще…

Он двигается во мне, коротко, с оттягом и жестким фиксированием в финале, словно бьет, равномерно и глубоко, в самую мою суть. Делает больно и сладко. Эти два чувства всегда были нашими с ним спутниками. Боль и сладость. Любовь и ненависть.

Одно без другого не существовало никогда.

Меня топит в его ритме, запахе, словах, грубых и мучительно-искренних. Он шепчет, что я – ходячее безумие. Что он не может без меня. Что только обо мне думает. Что хватит бегать. Что сам пришел же…

Кусает, рычит, целует, сжимает сильно-сильно, не позволяя дышать.

И меня болтает по стене, словно безвольную тряпочку, покорную воле безумного вихря.

А потом вихрю надоедает стоять у стены, и он, не отпуская меня, перемещается на диванчик для посетителей. Опрокидывает меня на спину и, перехватив мои ноги, разведя их широко-широко, снова врывается на всю длину, теперь уже под другим углом. Растяжение болезненно, его пальцы на моих щиколотках – железные, а взгляд, которым он, полностью одетый, окидывает меня, расхристанную, с разметавшимися волосами и безумными глазами, напряженно-собственнический.

Он смотрит то мне в лицо, то ниже, на покачивающуюся в разодранном белье грудь, то еще ниже, туда, где плотно и влажно скользит во мне его член.

И глаза его, холодные глаза ледяного жестокого монстра в обычной жизни, сейчас – обжигают. Ставят клеймо принадлежности на мне.

Я не могу противиться своему инстинктивному желанию подчиниться. Потом я приду в себя. Потом я соберу то, что от меня останется, и буду жить.

А пока что…

Боже…

Как сладко ему подчиняться! Как больно! Как хорошо! О-о-о…

Я кончаю долго, с мучительными судорогами по телу, с темнеющим сознанием и постепенно гаснущими в нем остатками инстинкта самосохранения.

И в последних отголосках сладкой муки ловлю его финальные рывки. Ловлю и принимаю. Полностью.

Симонов падает на меня, успевая в последний момент упереть руку у моего лица, тяжело дышит.

Я смотрю в его лицо, с бисеринками пота у висков, все еще напряженное. Глаза закрыты.

И отворачиваюсь, не в силах встретиться с ним взглядом.

Впрочем, ему это и не требуется.

Наклоняется еще, ложится, полностью закрывая собой, утыкается губами в шею, мягко прикусывая, ставя засосы. Он любит это: помечать. Любит обновлять свои метки. Для него моя белая шея – это вызов.

Не протестую.

Пусть.

В конце концов, сегодня День Святого Валентина… День всех влюбленных. То, что между нами происходит, любовью сложно назвать, скорее, это нескончаемая горькая боль с невероятно сладким послевкусием… Но… Все же… Надо себя хоть как-то оправдать?

И я позволяю себе слабость: обнимаю его, веду пальцами по затылку, по шее, крепкой, мощной, наслаждаясь этими простыми тактильными ощущениями.

Он все еще во мне, полностью захватил, поработил. Но это временно.

Сейчас все закончится.

Могу я позволить себе хоть чуть-чуть сладости? Перед горечью боли?

– Возвращайся, Насть… – шепчет он, делая мне горячо своим дыханием.

– Нет, – отвечаю я, продолжая его ласкать. Да, противоречие постоянное. Но пусть. После того, что он со мной сегодня сделал, я могу чуть-чуть попротиворечить…

– Настя… – он вздыхает, снова кусает меня в шею, теперь уже предупреждая, выражая свое недовольство, – я же могу… заставить. Надоело мне.

– Не можешь, – шепчу в ответ, – если бы мог… давно бы… так и сделал…

Мы с ним оба понимаем, что я права.

У Сим-Сима нет совести, это все знают.

Если бы мог, заставил бы.

Не может.

Увезти к себе в дом, запереть, трахать постоянно, внушая мне и себе, что он – доминант, что все будет так, как он захочет – может. Конечно, может.

Заставить вернуться к нему – нет.

Потому что вернуться – это не про физику.

И Сим-Сим это понимает. И понимает, что тут он не может ничего контролировать. Это бесит его.

С рычанием снова целует, глубоко, словно наказывая.

Хотя, почему словно. Наказывая.

Ощущаю, как он становится тверже во мне, выгибаюсь непроизвольно:

– Ты что? Опять?

– Ты не возвращаешься… – Он выходит и снова погружается, в этот раз невыносимо мягким, длинным движением, заставляя меня охнуть от безумной сладости и запрокинуть голову, давая больше доступа к своей беззащитной шее, – я – ловлю момент.

И снова впивается в шею.

Ох… Черт…

Обнимаю крепче, наплевав уже на все: на конец рабочего дня, на то, что мне потом однозначно придется менять оскверненный диван, после сегодняшнего я на него смотреть не смогу. На то, что мои нарастающие крики слышат все, кто в этот момент проходит мимо бутика.

На все.

В конце концов… Он не может заставить меня делать то, чего я не хочу.

Я делаю это.

Значит, хочу.

Хочу это сладкое послевкусие нашей общей горечи. Плевать, что будет потом. Тем более, что, скорее всего, ничего не будет.

Нет у нас будущего.

Только болючее прошлое, общие воспоминания… И эти минуты кратковременного выпадения из реальности.

В конце концов, 14 февраля же…

Не считается…

Девочки, эта короткая зарисовка завершена.

На 14 февраля можно позволить себе сладость, правда?))))

Заходите на мою страничку, смотрите скидки, там их много сегодня.

С праздником вас, мои хорошие!

И помните, что

Я пишу для вас!

Я люблю вас!