Текст книги "Кукла крымского мага"

Червленый щит в моем гербе,

И знака нет на светлом поле.

Но вверен он моей судьбе,

Последней – в роде дерзких волей…

Есть необманный путь к тому,

Кто спит в стенах Иерусалима,

Кто верен роду моему,

Кем я звана, кем я любима.

И – путь безумья всех надежд,

Неотвратимый путь гордыни;

В нем – пламя огненных одежд

И скорбь отвергнутой пустыни…

Но что дано мне в щит вписать?

Датуры тьмы иль розы храма?

Тубала медную печать

Или акацию Хирама?

«Наш герб» он перечитывал раз за разом, восторгаясь прекрасным слогом и изысканными метафорами, употребляемыми поэтессой.

– Особенно хороша концовка, – хвалил Маковский. И нараспев повторил: – Но что дано мне в щит вписать? Датуры [3] тьмы иль розы храма? Тубала медную печать? Или акацию Хирама?

Восхищенный, он не хотел замечать очевидных вещей. Только масон мог так свободно оперировать мифологическими именами Тубала и Хирама. Первый также именовался Тувал-Каин и слыл «отцом кузнецов» и мифическим основателем металлургии. Хирам же Авив прославился как легендарный финикийский литейщик, который участвовал в строительстве храма Иеговы, возведенного царем Соломоном в Иерусалиме. Откуда начинающая поэтесса католического вероисповедания, каковой хотела казаться Лиля Дмитриева, могла знать, что на могилу Хирама, убитого алчными подмастерьями, были возложены ветви акации – символа вечности духа и добрых дел? Скорее, такие подробности могли быть известны масону ордена Великого Востока, каковым являлся Максимилиан Волошин. В поисках проникновения в сверхчувственные миры пытливый поэт побывал спиритом, теософом, антропософом, водил дружбу с белыми и черными магами и даже присутствовал при сатанинских мессах. В Петербурге пересказывали друг другу историю о том, как литератор Амфитеатров пригласил Максимилиана Александровича прочесть лекцию на тему «Предвидения и предсказания Французской революции». Амфитеатров наивно полагал, что раз поэт основательно изучал данную эпоху, то, следовательно, блестяще изложит предложенную тему. Волошин охотно согласился. Взошел на кафедру и в свойственной ему великолепной манере рассказал собравшимся в зале слушателям ряд занимательных историй и исторических анекдотов с оккультным уклоном, чем вызвал негодование администрации учебного заведения. На справедливое замечание Амфитеатрова лектор с достоинством ответил, что рассказывал вовсе не анекдоты, а давно известные факты, которые он проверил по новым непреложным источникам, кои черпает непосредственно из показаний двух очевидиц Французской революции, игравших в ней большую роль. На ехидный вопрос Амфитеатрова, кто же сии дамы, Волошин не без гордости вымолвил, что одна из них королева Мария-Антуанетта, а другая – принцесса Ламбаль. К обеим дамам Волошин наведывается лично, и они сообщают ему много интересного. В ответ на недоуменный вопрос собеседника, как же он может беседовать с женщинами, одной из которых сто пятьдесят один год, а второй – сто пятьдесят семь лет, и, кроме того, и та и другая давным-давно мертвы, поэт махнул рукой и совершенно серьезно пояснил, что обе они уже перевоплощены. Мария-Антуанетта теперь живет в теле графини Х., а принцесса Ламбаль в теле графини З. Рассказчик назвал две известные аристократические фамилии с указанием местожительства перевоплощенных особ королевских кровей. А также посоветовал смущенному писателю познакомиться с графиней Н., ибо она была когда-то шотландскою королевою Марией Стюарт и клятвенно уверяет, что до сих пор чувствует в затылке некоторую неловкость от топора, который отрубил ей голову. В ее особняке на бульваре Распайль случаются премилые интимные вечера. Мария-Антуанетта и принцесса Ламбаль очень с нею дружны и часто ее навещают, чтобы играть в безик [4] . После этой истории Волошин прослыл большим оригиналом, если не сказать хуже. Теперь же большой оригинал вел тонкую игру с ничего не подозревающим Папой Мако. Склонившись к Маковскому, возбужденно перечитывающему письмо, Волошин мягко проговорил:

– Если позволите, Сергей Константинович, я бы хотел взглянуть на почерк девицы.

– Откуда вам известно, что Черубина девица? – быстро спросил зардевшийся издатель, приятно взволнованный этим известием.

– Сие следует из витиеватой черточки над заглавной «F», – невозмутимо ответствовал поэт. – Верный признак, верьте слову. Графология – наука древняя и редко ошибается в своих суждениях. Если желаете, я расскажу вам об авторе этих строк все, что смогу узнать из письма.

Маковский, не подозревая подвоха, сдавленно проговорил, протягивая собеседнику листок:

– Сделайте одолжение, я буду вам очень признателен.

Максимилиан Александрович принял из подрагивающих рук редактора мелованную бумагу с черным обрезом, испещренную каллиграфическими буквами, и, собрав лоб складками, погрузился в изучение рукописи. Через пару минут он высоким голосом заговорил:

– Писавшая вам девушка из знатной семьи, возможно, графского происхождения. Молода, ей лет восемнадцать, не более, ибо очень характерно написание малой «s». Но юная дева пережила большое горе и, возможно, предательство от самого близкого человека. Об этом свидетельствует пессимистичный наклон букв. Автор стихов – ревностная католичка, это видно по их содержанию. Хотя я ошибся, она вовсе не девственна. Но очень сожалеет о своем грехе. Всю свою юность раскаявшаяся грешница провела в монастыре с иезуитами, куда ее отправил деспотичный отец, не подозревавший, что грех Черубины – не ее вина, а ее беда. Ее совратили и предали. Но девушка во всем винит себя. Она считает себя страшно порочной, ибо чудо как хороша, и это сводит с ума мужчин, которые страдают по ее вине.

– И какова же она из себя? – чуть слышно подал голос Маковский.

– Судя по почерку, – осторожно начал Волошин, опасаясь перегнуть палку, – Черубина высока, узка в кости, лицо ее тонко и бледно, а волосы пышные и имеют рыжеватый оттенок. Подробнее описать не берусь, ибо я не ясновидец.

В этот момент зазвонил телефон, и Маковский потянулся к прикроватному столику. Сняв трубку и поднеся ее к уху, редактор сдавленно ответил:

– У аппарата.

Несколько секунд он молча слушал, и по мере того, как абонент на том конце провода говорил, лицо его заливалось ярким румянцем, а глаза все больше и больше округлялись. Прикрывая мембрану трубки ладонью, Папа Мако прошептал, изумленно глядя на Волошина:

– Это она! Черубина!

Волошин тонко улыбнулся и, слегка кивнув, вышел из комнаты, чтобы не мешать приятной беседе. Его расчеты оказались верными, птичка попалась в силок.

* * *

Чай, который заварил папа, оказался как нельзя более кстати, ибо я никак не могла прийти в себя от потрясения. Сидя за столом на кухне, я во все глаза смотрела на подвижное лицо своего родителя, на его выразительные, ярко очерченные губы, тонкий нос и длинные, ниспадающие на плечи волосы. Я хотела знать, каков мой отец? Да вот же он! Веселый, открытый, остроумный! При компактном телосложении и невысоком росте папин голос звучал раскатисто, как иерихонская труба.

– Да брось ты рефлексировать, Женька! Говорю тебе, я не призрак! Хочешь, дотронься до моей руки!

Он протянул мне руку.

– Ты жив, пап! Это невероятно! – растерянно повторяла я, сжимая его ладонь.

– Малыш, я обожаю хорошую шутку, – он широко улыбнулся. – Хотелось узнать, как сослуживцы отреагируют на мою смерть.

Пришлось рассказать.

– Не редакция, а клубок змей! – рокотал он, выслушав мое повествование о поминках. – Неужели Караджанов прямо за поминальным столом меня грязью поливал?

Я кивнула.

Энергия из него так и била ключом. Долго находиться на одном месте отец не мог. Скатав шарик из салфетки, он поднялся из-за стола, отошел в угол кухни, примерился и кинул в мусорную корзину. Попал. Взял еще одну салфетку и снова принялся катать бумажку в ладонях.

– Было дело. Поливал. – Я не собиралась ничего скрывать. – Сказал, что у тебя подлые глазенки.

Еще один бросок, и новая салфетка скомкана в руке. Отец усмехнулся.

– Илюшка на своего дядюшку донос написал, а я крайний!

– Караджанов дядя Калиберды?

Почему-то именно это меня удивило больше всего. Должно быть, потому, что в подлости Ильи я имела возможность убедиться на собственной шкуре, и то, что именно он написал донос, для меня не стало большой неожиданностью.

– Угу. Его племянник. По матери. А парнишка-то оказался подловатый! Караджанов Илюшку десять лет назад из глухого аула выписал. К себе в редакцию взял. А племянник на него в прокуратуру донес. Обиделся, что простым репортером назначили. А кем его было ставить? Замом Караджанова? Так у него уже имеется зам. С высшим университетским образованием, а не с дипломом сельской школы.

– И что племянник здесь искал?

– А этот самый донос. Подметное письмо. У меня есть друг среди прокурорских работников, он мне письмецо-то и отдал.

– Прямо так и отдал? – не поверила я.

Отец с сарказмом посмотрел в мою сторону и многозначительно произнес:

– Ну, не то чтобы отдал. Мне, конечно, пришлось за него заплатить. Но не в этом дело. Просто интересно было посмотреть, как автор пасквиля на мою осведомленность отреагирует. Я показал ему копию и намекнул, что, если Илюша не заплатит, отдам бумагу Караджанову. Илюшка побежал свою машину продавать. Новенький «Паджеро». За бесценок отдал, а взамен себе взял двадцатилетнюю развалюшку – «маздочку». Ты на ней каталась, знаешь, что это за металлолом. Для Илюши такая машина равносильна публичному признанию его несостоятельности. Он ведь великий франт и позер. Мне и деньги-то не были нужны. Просто забавно за людьми наблюдать, когда они тебя бояться начинают.

Отец присел за стол, глотнул горячего чаю и с воодушевлением продолжал:

– Ты не поверишь, какие таланты у людей открываются! Ведь правда, красивую легенду ребята придумали? Значит, Алика Николаевна от меня беременна?

– Ну да, она так сказала, – поддакнула я.

– И все свое имущество я завещал именно ей?

– Угу.

– Потрясающе! – восхитился отец. – Я сразу понял, что ей нужно Илюшино заявление, когда эта гордячка вдруг воспылала ко мне трепетной страстью. А я возьми да так ее подставь! Переспать-то переспал, а бумагу не отдал. Скоропостижно скончался. Но перед тем как умереть, как бы случайно проговорился, что документ храню на даче в стенке. Здорово придумано, а?

– Так ты знал, что они сюда приедут?

Отец почесал мизинцем кончик носа, забавно вскинув бровь. Лицо его сделалось птичьим.

– Не то чтобы знал, но очень на это рассчитывал. – Протяжный вздох и новый бросок салфетки. – Со вчерашнего дня ожидал их визита.

Он отодвинул чашку, встал и принялся кружить по кухне. Поджарая фигура его мелькала то там, то здесь.

– В принципе Алика Николаевна меня не разочаровала. Достойное поведение для любящей женщины. Между прочим, это она настояла на том, чтобы тебя отпереть, прежде чем уехать с дачи. Илья-то хотел тебя бросить прямо так. Запертой.

– Вот гад.

– Согласен. Но в любом случае они мне сильно облегчили задачу. Как только они уехали, я покинул свое убежище на чердаке и выложил специально для тебя свои тетради, а в спальню принес ноутбук. Я хотел, чтобы ты сама догадалась, как на самом деле обстоят дела. Ты уже поняла, кто пишет детективы?

– Ты? – хрипло вырвалось у меня.

– Я, – приосанился отец, застыв в наполеоновской позе посреди кухни. – Я един в двух лицах. Элла и Эд – все я.

– Но почему?

– Понимаешь ли, малыш, – протянул отец, разглядывая меня таким взглядом, точно прикидывая, стоит ли пускаться в долгие объяснения, или все равно не пойму. – Я начал писать много лет назад и безуспешно пытался раскрутить хоть один из своих романов. Нет, мои книги печатали, но смешными тиражами. Поверь, я неплохо писал, но романы задвигали на самые дальние полки магазинов, и они не доходили до читателя. Работая в глянцевом журнале, одном из самых популярных изданий Петербурга, я каждый день встречался с писателями гораздо хуже себя, брал у них интервью и должен был расхваливать их бездарные книги. А все потому, что они платили нашему журналу за пиар. У меня же таких денег не было, и я прозябал в безвестности. И вдруг я понял формулу успеха без особых затрат. Загадочный автор способен вызвать не меньший интерес публики, чем навязчивая реклама. И я создал загадку, которая до сих пор будоражит умы людей. Грефов вблизи мало кто видел, а еще меньше тех, кто с ними говорил. Литературная загадка, писатели-фантомы, о которых подробно и регулярно писал только один приближенный к ним журналист – Максик Мерцалов, до того никем не принимаемый всерьез.

Отец прошелся по кухне и, остановившись у печи, иронично усмехнулся:

– Правда, журналист Мерцалов тоже не остался внакладе. Он сделал на Грефах имя. Знала бы ты, малыш, как хотели мои коллеги заручиться дружбой Грефов! Тимур Гасанович даже предложение Элле делал, обещал носить ее на руках и врал, что сказочно богат. А сам, скотина, мухлевал с рекламодателями, о чем своевременно сигнализировал в прокуратуру сообразительный Илюша.

– Как это – мухлевал?

– Очень просто. Наш журнал довольно популярен, расходится большими тиражами, и дать в него рекламу всегда есть масса желающих. Но этих желающих гораздо больше, чем рекламных площадей. И Караджанов придумал аукционный способ взимания денег с рекламодателей – кто больше даст, того и напечатают. Но разницу он не сдавал учредителям, а оставлял себе.

– Ловко!

– Да, шеф наш молодец. Все, кажется, продумал, а на племяннике прокололся.

– С ними понятно, давай о тебе, – я нетерпеливо тронула отца за рукав.

Он усмехнулся и самодовольно потер руки.

– А что обо мне? Довольно успешно я несколько лет изображал то брата, то сестру. Но издалека и исключительно по одному. На похоронах ты имела возможность увидеть меня в образе Эллы.

– Но если у тебя все так замечательно, не жалко было умирать? – полюбопытствовала я.

– Надоело быть Максиком, – скривился он, усаживаясь за стол. – Только и слышишь – Максик то, Максик се. А я, между прочим, хороший писатель! Ты читала?

Я кивнула.

– Тебе понравилось?

Ожидание в его глазах сменилось уверенностью.

– Знаю, что понравилось!

Я молчала, не отвечая. Глаза. Глаза у отца на снимках в Интернете темно-синие. Теперь они светло-серые. Почти белые.

– Что? – насторожился папа, заметив мой изучающий взгляд.

– У тебя совсем светлые глаза. А на снимках они синие.

Рывком поднявшись со стула, отец выкрикнул на ходу: «Я сейчас», и устремился прочь. Я доедала намазанное вареньем печенье, когда на пороге кухни появился бритый наголо незнакомец в белых брюках и малиновой шелковой рубахе, в расстегнутом вороте которой белел шейный платок. Прищуренные глаза глядели жестко и насмешливо.

– Пара дней, и отрастет дивная щетина, которая придаст мне недостающей брутальности, – проговорил он голосом отца. И, изменив голос, хрипло продолжил:

– Позвольте представиться, милая леди. Эдуард Греф. Именно так я выгляжу на обложках книг.

– Ух ты, – не могла не восхититься я. – Тебя невозможно узнать!

Он был артист от Бога и умело пользовался своим даром. Перевоплощение стопроцентное. Другая стать, походка, повадки. Совершенно иной человек.

– Видела бы ты меня в образе Эллы! – с довольным видом заметил отец, усаживаясь на стул и закидывая ногу на ногу. Он поскреб льняную коленку. – Ах да! Ты же была на кладбище! Значит, имела такую возможность.

Меня не покидало ощущение, что я либо сплю, либо брежу. Неужели это правда? Только что со мной разговаривал покойный Максим Мерцалов, и вот уже сидит Эдуард Греф! А мой отец отчаянный человек! Редкий авантюрист отважится играть в игры с перевоплощением и фальшивыми похоронами без опасения быть уличенным во лжи. Но у него получилось! Он же смог! Смог умереть так, чтобы никто ни о чем не догадался.

– Подожди, пап, а кого же похоронили вместо тебя? – озадаченно протянула я, рассматривая его гладкий череп, еще больше выступивший нос, четко обозначившиеся скулы и крупный алый рот.

– Не зря же я имею соседа, который работает патологоанатомом, – заметил он, по-особенному, по-грефовски, поджимая губы и прищуривая глаза.

– Патологоанатом? Я слышала, что Сирин таксидермист.

– И это тоже. Но больше все-таки патологоанатом. Кеша привез чье-то невостребованное тело. Ну а там уже дело техники. Снял с меня силиконовую маску и загримировал мой фальшивый труп так, что мама родная не узнает. Парики, цветные линзы – все для смены образа имеется на Луталова.

– Я вроде осматривала комнату, ничего такого не нашла…

– А в комнате ничего и нет, – хмыкнул папа. – Для этого существует кладовка. Маленькая такая кладовочка со стороны комнат Сирина. Кстати, ты уже познакомилась с Викентием Палычем?

– Да, видела твоего соседа. И его сына тоже видела, – осторожно ответила я, наблюдая за отцовской реакцией. То, что человек он необычный, я уже поняла, и мне было интересно узнать его мнение насчет чудачеств его приятеля.

– Ужасное несчастье, – покачал головой отец, на глазах теряя жизнерадостный вид. Лицо его сделалось скорбным, глаза наполнились влагой, кожа обтянула играющие на скулах желваки. Редкое умение в считаные секунды менять выражение лица подтверждало мои выводы о его незаурядных актерских способностях. – Такое несчастье с Алешенькой! – помрачнев еще больше, продолжал он. – Как Викентий это пережил? Он так любил сына! Прямо души в нем не чаял. И Татьяну свою любил. А она с ним вон как поступила.

– Как поступила?

Тяжелый взгляд из-под насупленных бровей, удар ладонью по столешнице.

– Предала, как последняя сволочь, вот как! Когда Алеша утонул, я был в командировке. Кеша остался один на один со своим горем! И некому было его поддержать. Татьяна сразу же сбежала, бросив мужа в трудную минуту. Я бы все отдал, чтобы только быть рядом с Викентием. Мы же как братья. Даже больше, чем братья. Он мне жизнь спас.

Отец снял с шеи платок и указал на едва заметный шрам на горле.

– Я в детстве на забор напоролся, а Кешка мне помог…

– Я знаю про подвиг Викентия Павловича, – смущенно проговорила я. – Про ребят знаю. И про подвал.

– Вот как? И про подвал? – удивился отец. И, широко улыбаясь, осведомился: – Не иначе как Илья просветил?

– Угу, Илья. А что, нельзя было мне рассказывать?

– Да нет, отчего же, знай себе на здоровье! – отец состроил уморительную рожицу. – В общем, ты понимаешь, что Кеша Сирин для меня практически родной человек. Он мне всегда помогал. Организовал похороны, вызвал тебя из Москвы…

– Кстати, зачем?

Жизнь отца фонтанировала событиями. Калейдоскопом сменялись персонажи, которые он с легкостью воплощал перед доверчивой публикой. На литературной сцене современности мелькали искусственные маски, вымышленные имена, придуманные люди, а кукловод оставался один. Мой отец. Но при чем здесь я?

– Ты мне нужна, малыш, – доверительно проговорил папа. – Всеобщее посмешище, никчемный журналист Максик Мерцалов умер. Зато обрели кровь и плоть брат и сестра Греф! Об этой парочке раньше знали только из моих статей и по фотографиям, сработанным в фотошопе. Но хочется же когда-то познать вкус настоящей славы! Поносить костюмы от Бриони, промчаться на роскошном автомобиле по Монте-Карло, выйти на террасу собственной виллы на берегу Атлантического океана. Да и, в конце концов, поморочить головы хорошеньким поклонницам!

Он озорно подмигнул мне и закончил:

– Именно поэтому теперь я Эдуард, а ты – Элла Греф.

От неожиданности я перестала выбирать из вазочки с вареньем вишневые ягоды и воззрилась на отца.

– Я все продумал, – между тем напористо говорил он, вертя в пальцах баранку. – Случайно увидел твой снимок в Интернете, когда смотрел фотографии с похорон Марьяны, и понял, что ты и я очень похожи. – Он кинул взгляд на зеркальную стенку буфета, в которой между хрустальных рюмок и старого сервиза отражались мой каштановый хвост и его бритый наголо затылок. – Мы просто одно лицо! – убеждал меня отец. Я согласно кивнула. – И авантюризм в тебе мой.

Вот уж не знаю, в кого я пошла. Марьяна тоже была женщиной непростой.

– Я наблюдал, как ты, малыш, реагировала на странности вокруг тебя. Другая бы давно сбежала, не оглядываясь. А ты ко всему относилась с долей здорового юмора. Поэтому я пришел к выводу, что у нас все получится! Ты умница, ты сообразительная девочка. Моя девочка.

До чего же приятно слушать его голос! Голос моего отца.

– К тому же, малыш, тебе ничего не придется делать, ты просто будешь давать интервью и купаться в лучах славы. А писать по-прежнему буду я. И никто никогда не узнает, что ты не Элла Греф, а Женя Колесникова. Я уже заказал тебе паспорт, мы прямо сейчас сделаем фотографию, и завтра документ будет готов. Мы объедем с тобой весь мир, малыш! Каюсь, я не был тебе отцом. Но теперь я восполню этот пробел.

Все это выглядело настолько фантастично, что я недоверчиво покачала головой.

– Чушь какая-то! – непроизвольно вырвалось у меня. Какая из меня Элла Греф? Все сразу поймут, что я – это я и вожу людей за нос. – А вдруг мне не понравится чужая жизнь? Если захочу снова стать Женей Колесниковой?