Текст книги "Медведки"

Автор книги: Мария Галина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Я обломала тебе весь кайф, да? Извини, просто хотела, чтобы этот твой ушел, а то бы ты меня не впустил, наверное. Он не сильно обиделся?

– Что?

– Ну, партнер твой.

Я ощутил, что краска ползет по шее вверх, заливая скулы и виски.

– Это сосед. Вон там живет. Просто... решил проводить меня – на всякий случай. Я же не знал, кто на крыльце сидит. А вдруг бандит какой-нибудь.

– Да? – она заглянула в чашку. – А мне показалось... ну, бывает, знаешь, видно, когда близкие люди...

– Он никакой не близкий, так, знакомый.

Она пожала острыми плечами – мол, как хочешь. Плечи казались ненатурально угловатыми, наверняка эти, как там они называются, подплечники? На ней слишком много всего надето, мои сверстницы в ее возрасте старались одеваться по минимуму, чтобы все на виду. Сейчас для молодых девушек выгодная демографическая ситуация, что ли, а нашим приходилось показывать товар лицом? Или просто все идет по кругу, каждое новое поколение женщин делает все, чтобы не походить на своих мам? Еще бы, мама зануда, и жизнь у нее не удалась, а у дочки все будет по-другому, как надо. Интересно, на ней чулки или колготки? По идее должны быть чулки – черные, с кружевом. Все время думаю не о том, вот зараза!

– Ну, так, – она оставила чашку и, наклонившись, стала рыться в своей сумке. На пол выпал черный комок, распался на черные кружевные трусики и черную комбинацию, она без всякого стеснения расправила комбинацию ладонью, разложив на коленях. – А помыться у тебя где можно?

Я указал подбородком в сторону ванной, онемев от такой наглости.

– Тогда я пошла. Ты же сейчас мыться не собираешься?

Она, не дожидаясь ответа, вскочила, подхватила свои тряпки и разбухшую косметичку и направилась в глубь дома. Какое-то время я сидел на стуле, уставясь в одну точку, потом встал, собрал со стола и понес посуду к раковине. На ободке чашки остался след темной губной помады – точно она перед тем, как пить чай, ела сажу. Меня замутило.

В ванной шумела вода.

* * *

По стеклу ползли капли, они казались светлее, чем стекло и небо за ним. Я проснулся в паршивом настроении и первые несколько секунд не помнил почему – может, снилось что-то такое? Потом вспомнил.

Обычно я бреду в сортир в одних трусах, но тут натянул треники и лишь потом вышел в гостиную.

На столе лежала щетка для волос, рядом – опрокинувшаяся набок косметичка, из нее на клеенку высыпались баллончики с тушью и помадой, еще какие-то тюбики, потолще и поуже, никогда не понимал, зачем им столько всякого?

В ванной шумела вода.

На самом деле там, в ванной, не ванна, а душевая кабинка, на западный манер, унитаз и умывальник, где на полочке стоит моя зубная щетка. Все, что нужно человеку утром.

Я потоптался у закрытой двери, потом не выдержал и постучал.

Никто не ответил. Еще бы, душ, похоже, включен на полную мощность. Я вспомнил, что, уезжая, Валька поставил счетчик воды. Решил, что так будет выгодней.

Я постучал сильнее.

– Пять минут! – донеслось из-за двери.

Пять минут я ждать уже не мог.

У забора все еще зеленела пышная мята, ее запах смешался с острым запахом мочи: на утреннем холоде желтая струя была окутана облачком пара. Оставалось надеяться, что меня не видит эта самая Зинаида Марковна. Еще настучит Вальке, что я водил девок. Дюжинами. И устраивал с ними пьяные оргии.

Сзади кто-то нерешительно кашлянул.

Я обернулся.

У калитки топтался долговязый парень в красной спортивной куртке.

И этот тоже ко мне? Ее дружок, что ли? Да они вдвоем просто-напросто выставят меня отсюда, и что я смогу сделать? Не драться же с ними!

Я торопливо подтянул тренировочные.

– А вам чего надо? – крикнул я. Он не ответил, только помахал каким-то плотным квадратным конвертом.

Я двинулся к калитке: парень не делал попытки войти, просто стоял и размахивал конвертом.

– Это Дачный переулок? – спросил он обиженно.

– Дачный.

– А то мне тут показали, где Дачная улица. Я и пошел. А мне Дачный переулок нужен.

– Это Дачный переулок, – повторил я.

– Блинкин? Семен Александрович?

Я сказал:

– Ну?

Я видел себя его глазами – опухший со сна неприятный тип в шлепанцах и тренировочных, пузырящихся на коленях.

– Ну – то есть да? – уточнил парень. – Тут вам почта.

Он протянул мне конверт. Конверт был длинный, шикарный, плотной бумаги, на нем золотыми причудливыми буквами было выведено: «Приглашение».

– Расписаться надо?

– Да, – сказал курьер, – вот тут.

И протянул мне планшетку с квитанцией. Я расписался и вернул ему планшетку: чистая формальность, он не спросил у меня паспорта, расписаться бы мог и сам... Тут выражение его лица изменилось, словно я из лягушки превратился в королевича, да еще и попутно пол сменил. А я ведь даже не успел сунуть ему чаевые. Впрочем, я и не собирался.

Потом я понял, что он смотрит не на меня, а поверх моего плеча.

На пороге стояла Рогнеда, умытая, причесанная, в чем-то очень черном, длинном и очень кружевном. Из-под очень черного и кружевного виднелись маленькие босые ступни. И как ей только не холодно.

– Это дочка ваша? – спросил парень, не отрывая взгляда от девушки.

– Нет, – сказал я сквозь зубы.

– А... – во взгляде парня появилось какое-то новое чувство. Уважение, что ли.

– Что там, дорогой? – спросила Рогнеда с крыльца низким, чувственным голосом.

– Ерунда, – крикнул я в ответ, – приглашение.

– Опять в Ротари? Достали уже. Давай забьем, а? Ты меня обещал повести в «Дежа вю». На открытие сезона устриц, забыл?

Она развернулась и исчезла в дверях.

Я обернулся к парню. Он так и стоял с открытым ртом.

– Свободен, – сказал я.

Он повернулся и пошел, вопрос о чаевых испарился как-то сам собой.

Я вернулся в дом.

– Покажи! – велела Рогнеда. Оказывается, она нашла кофе и теперь пыталась его варить. Жалкое зрелище. Она поставила турку на полный огонь. На плите расцвел страшный синий цветок, турка торчала в самом его центре, как пестик.

Я протянул ей конверт. Она ловко вскрыла его длинным лаково блестящим черным ногтем. В смысле не грязным, а крашеным.

– На два лица, – сказала она с удовлетворением, – точно.

И затолкала мое именное приглашение в черную, лаково блестящую сумочку на длинном ремешке. Все у нее было черное, длинное, блестящее. Даже глаза и волосы.

Я подбежал к плите и схватил турку, пока бурая шапка не перевалила через кромку.

– Ты какое кофе пьешь? – спросила она дружелюбно. – С молоком? С сахаром?

– Не какое, а какой. Кофе мужского рода, – сказал я сухо, – и я его пью у себя в спальне. И завтракаю там же.

– Почему?

– Мне так нравится. Ты вообще что это себе позволяешь?

– А что? – она подняла длинные черные блестящие брови.

– Ты мне никто, ясно? И нечего тут из себя строить... Что люди подумают? Что я путаюсь с малолетками?

Она взяла с полки гостевую чашку, которую теперь явно считала своей, и плеснула туда кофе. Запах ударил мне в ноздри, и я почти проснулся.

– Я поднимаю твой рейтинг. Он же у тебя ниже плинтуса. Я не могу идти на званый ужин с человеком, у которого такое паскудное самоощущение.

– У меня вовсе не...

– Вот уж мне врать не надо. Ты посмотри, как ты ходишь! Как ты спину держишь! И руками делаешь вот так! Знаешь, когда руками делают вот так? Когда человек неуверен в себе. Я читала, есть специальная книга, «Язык жестов» называется. И напрягаешься все время! Вот эта лицевая мышца...

Она схватила меня за руку и приложила мою же ладонь к моей щеке.

– Вот эта!

Пальцы у нее были цепкие, а ногти глубоко впились мне в запястье. Она оказалась еще ниже ростом, чем я думал, видимо, эти ее ботинки были на толстенной подошве. Черные волосы распадались на два крыла, а посередине шел очень белый узкий пробор. Как шрам.

Я высвободил руку – кажется, слишком резко, потому что она усмехнулась.

– Я же говорю. Ты вообще людей стесняешься, да?

– Не лезь не в свое дело.

– Стесняешься, – она утвердительно кивнула, – может, у тебя вообще никого нет? Женщины нет? Есть? Что молчишь?

Под черным кружевным у нее было другое черное, кружевное. И глубокий вырез. И ложбинка между грудями. В ложбинке уютно устроился анк на черном шелковом шнурке.

– Ты вообще как со мной разговариваешь? Я старше тебя в два раза. Два с половиной.

– Ну и что? – она усмехнулась, показав мелкие, острые зубы, отвернулась и без спросу полезла в холодильник. Наверное, надеялась там найти что-то растительное.

Я с тайным злорадством ждал, пока она осознает тщету своих поисков, потом отодвинул ее, достал два яйца, остатки сала и поджарил яичницу-глазунью. Выложил на тарелку, стараясь не повредить желтки (один, конечно, потек все равно), налил кофе, поставил все на поднос и потащил в спальню.

– Хлеба тоже нет, – злорадно сказал я. – И вообще, хочешь завтракать, сходи в минимаркет. Как выйдешь на улицу, направо, потом еще раз направо. Такой стеклянный павильончик. Хлеба надо купить. И сыра. Ну и что там еще ты ешь...

– Я ж говорила, у меня денег нет, – ответила она сердито.

Я раздраженно плюхнул поднос на тумбочку около кровати, вернулся и стал шарить в карманах куртки. Достал смятый комок бумажных купюр, сунул ей в руку. Высыпал на стол пригоршню мелочи. Она расправила купюры ладонью, аккуратно пересчитала и сунула в сумочку. С деньгами она обращаться умела, что да, то да. И жилось ей, скорее всего, не так легко.

На что она вообще надеется? Как собирается ехать домой? Может, думает, что воссоединится с папой-Сметанкиным и вообще останется здесь, в этом городе? Тут, конечно, лучше, чем в Красноярске. В каком-то смысле...

Я смотрел на ее разбросанные повсюду вещи. Аккуратностью она не отличалась. Как вообще шнуруется этот корсет? Или у нее все же есть что-то более практичное?

Наконец я не выдержал.

– Ты что, так и собираешься тут жить до этого, как его? Воссоединения родственников?

– Ну да.

Она удивленно посмотрела на меня, пожала плечами – любимый жест. Она и впрямь походила на Сметанкина – в ней была какая-то нечеткость, неокончательность, точно на недопроявленном фотоснимке. Книжное сравнение, литературное. Когда я последний раз видел недопроявленный снимок?

– Мне больше и правда негде, – сказала она. – Ну, могу еще у папы твоего. Он, в общем, не против был. Он симпатичный у тебя. Но тут лучше. Воздуху много. И вообще. Мне больше нравится.

И она улыбнулась.

Мой папа симпатичный?

В спальне на тумбочке остывала яичница. Это меня беспокоило.

– Ты вообще что делаешь? Учишься? Работаешь?

– Учусь. – Она, оттопырив мизинец, прихлебывала кофе. Это я с ней пойду на встречу с родственниками? Позорище. – На стилиста.

Наверное, на парикмахера. Сейчас все называют идиотскими эвфемизмами.

– Вот вернусь, позавтракаем, пойдем тебе костюм приличный купим. Вообще приведем тебя в порядок. Чтобы не стыдно было родственникам показаться.

– Слушай, – сказал я устало, – отстань от меня, а?

– Я же как лучше...

Вот пойдет она в маркет, запру дачу и поеду к папе. Я представил себе, как она возвращается с пакетом своей веганской еды и тычется в запертую дверь...

– Туалетной бумаги купи, – сказал я, – и хлеба. И помидор. И яиц. Кстати, «мангазея» что такое? Не знаешь?

В комнате нестерпимо воняло парфюмерией. Чем она душится? Какой гадостью?

– Ткань такая? – неуверенно ответила она, подобрала с пола свой корсет, со стула – юбку, двинулась в ванную и захлопнула за собой дверь.

Зашумела вода.

* * *

Я съел холодную яичницу, немножко прибрался и задумался.

Позвонить Сметанкину? Сказать, что тут мне свалилась на голову его дочка, и, между прочим, не маленькая, и пускай он сам разбирается – например, приезжает на своей серебристой «Мазде» и увозит ее в какое-нибудь пристойное место, а главное, отсюда подальше. Такой папа на белом коне.

Но потом передумал. Сдержал первый порыв.

Если бы она хотела сдаться Сметанкину, она бы поехала сразу к нему. А не болталась бы ночь на вокзале.

Вместо этого я позвонил своему папе.

Он долго не брал трубку (я уже начал беспокоиться), но потом весьма бодро сказал:

– Да?

– Папа, это я, – я повысил голос, так как он был глуховат, – у тебя все в порядке?

– Спасибо, что соизволил поинтересоваться, – папа был ядовит, как смертоносная мамба, – прекрасно. Я себя чувствую прекрасно!

– А... тебе ничего не надо? Мне заехать сегодня?

– Зачем? – скорбно сказал папа. – Зачем? Чем ты хочешь меня порадовать?

Порадовать его мне было нечем.

– Бросил женщину. С ребенком. Мне казалось, я тебя хорошо знаю. Я думал, ты тюфяк и ничтожество, но не подлец. А ты еще и подлец!

– С чего ты...

– Ходил несколько лет, обещал жениться. Мать приняла снотворное, еле откачали, это тебе наплевать... Но ты же еще к дочери приставал! Довел девочку до того, что она убежала из дома, спуталась с наркоманами!

– Погоди, – сказал я, – погоди. Это она тебе сказала, да?

– Светочка? Да. Хорошая девочка. А ты, мерзавец, если бы ты не был моим сыном...

Я понял, что напрягаю слух, на заднем плане был какой-то шум, что-то шло фоном.

– Что там у тебя, – голос пришлось тоже напрячь, – ремонт у соседей?

– Почему у соседей, – обиженно сказал папа, – это у меня ремонт.

Папа давно уже выкручивал руки ЖЭКу, поскольку сверху была протечка, на потолке в кухне образовалось большое пятно, похожее на Африку, а в ванной начала шелушиться краска на стене.

– Этот милый молодой человек, Сметанкин... Прислал рабочих и материалы. Сказал, что себе делал ремонт и не все израсходовал. Плитка, цемент, побелка.

– Папа, – сказал я, – ты слышал поговорку насчет бесплатного сыра?

– При чем тут сыр? Просто родственный мальчик. Он родителей рано потерял. Ему некого любить. Не о ком заботиться. Это тебе все на блюдечке подносили – и учебу, и образование, и семью.

– Если не о ком заботиться, почему он семью бросил?

– Это он семью бросил? Это ты семью бросил! Девочка плакала. Она тебя до сих пор папой называет. Несмотря ни на что. Теперь я понял, почему ты скрываешься на этой даче! Нашкодил и прячешься. Я дал ей твой адрес, дал! Чтобы тебе стыдно было ей в глаза смотреть, мерзавцу!

Дрель взвыла совсем уж нестерпимо, и я отключился.

Сметанкин делает ремонт у папы? Рабочих прислал?

Тех самых невидимок, которые работали у него?

Пальцы у меня тряслись, и я с трудом попадал в телефонные клавиши.

«Абонент не отвечает или временно недоступен», – сообщил автомат.

Специально отключил телефон, чтобы его нельзя было достать?

Что вообще происходит?

Стоп.

Предположим, мы с папой, в особенности бедный папа, ну и я тоже хорош, стали жертвой какой-то чудовищной аферы. Чем вообще этот Сметанкин занимается? Кто он такой? Как его на самом деле зовут?

Я не видел его документов – я вообще не спрашиваю у своих клиентов документы, зачем?

Кому принадлежит на самом деле та квартира, на которой он назначал мне встречи? У кого он ее отобрал? Как присвоил?

Я думал, он помешался на почве поисков родни, но что, если он нормален, как боа-констриктор? Просто с самого начала преследовал совсем другие цели? Что, если ему был нужен именно я? Или папа?

Проплатить заметку для газеты не так уж и сложно. Предположим, есть некая банда. Вот она выходит на одиноких, неустроенных людей. Втирается к ним в доверие.

Каким-то образом внушает им, что они родня, что происходит счастливое воссоединение семей. И бедные обманутые старики сами на блюдечке выносят им ключи от своих квартир. Единственное достояние, которое у них есть.

Нет, слишком сложно. Сначала вышли на меня, заказали работу. Потом, через меня – на папу. Слишком много случайностей, слишком много совпадений... Я же выдумал ему целое генеалогическое дерево. Каким образом на нем повис сморщенный фрукт Блинкиных?

А не свою ли собственную генеалогию я ему выдумал? Обрывки разговоров, подслушанных в детстве, этот Будда... Папа говорит, что его продали, когда у меня случился аппендицит. Значит, я должен его помнить, сколько мне тогда было? Три с половиной? Четыре? Он мог стоять на том столике, у окна, где сейчас стоит ваза, которую маме подарили в школе на юбилей.

Теперь мне начинало казаться, что он и впрямь там стоял.

Я вроде даже помню его равнодушную лунную улыбку. Я водил по ней пальцем – если я сейчас проведу пальцем по лицу сметанкинского Будды, я могу вспомнить!

Я купил у Жоры нашу фамильную реликвию. И отдал ее Сметанкину.

Самозванцу. Захватчику.

Но ведь это вещи, которые нельзя предусмотреть!

Или можно?

Я еще раз позвонил Сметанкину – с тем же результатом.

Чтобы папа переписал свою квартиру на Сметанкина, им надо устранить меня, нет? Я же прямой наследник. И эта самая Рогнеда... Зачем-то они ее ко мне подослали!

Я накинул куртку и, как был, в тренировочных и майке, выскочил в сад и побежал, мокрый пырей хлестал меня по ногам, по дороге я все пытался попасть в рукава куртки и никак не мог.

Только бы он был дома!

Сосед Леонид Ильич стоял на пороге, вид у него был удивленный. На переносице красная вмятина от очков, и он потирал ее пальцами, привычным жестом, словно все идет как надо.

– Добрый день, – сказал он и улыбнулся. Улыбка вышла немного беспомощная, как у всякого вынужденного приспосабливать свое зрение к дальнему плану.

– Добрый, – я перевел дух, – это слишком сильно сказано.

– Что, так и не помирились со своей девушкой?

– Это не моя девушка. Это авантюристка...

Он перестал улыбаться. Я подумал, что раньше был ему симпатичен, а теперь неприятен своей назойливостью или мужской нечистоплотностью.

– У вас невероятно насыщенная жизнь, я смотрю, – сказал он, – вы все время живете на грани трагедии. Ну, и?

– Я понимаю, это нелепо выглядит. Со стороны. Но я, собственно, потому и пришел. Леонид Ильич, послушайте. Если со мной что-нибудь случится...

– Да-да, – устало сказал он, – я слушаю. Вам угрожают, да? Что надо сделать? Сохранить какое-то послание?

А это идея. Если записать все, что произошло, все их интриги... Это будет выглядеть, как болезненный бред, но если и правда со мной что-то произойдет, нелепая, случайная на первый взгляд смерть, или если я пропаду, а потом, через какое-то время в канализационном люке...

– Я вечером зайду, – сказал я, – занесу конверт. Вскроете его, если я пропаду. Если меня неделю не будет.

– Конечно, – легко согласился он, – обязательно.

– Я не псих, вы не думайте. Просто тут такое. Мне кажется, меня обложили. Меня и папу. Сначала этот Сметанкин, потом его как бы дочка. Какая она ему дочка? Я не верю!

– Вы не псих, – он задумчиво кивнул, – вы писатель. Моделируете ситуации. Чтобы ситуация развивалась, требуется конфликт. Значит, вы моделируете конфликт. Рефлекторно.

– Какой я писатель? Я лузер, – сказал я честно. – Я пробовал писать что-то свое. В молодости. Роман. Настоящий. Никто не может написать великий современный роман, а я могу. Про наше потерянное поколение. Про гибель мира. Про возрождение человека. Не знаю.

– Ну, и?

– В дурке колют аминазин, – сказал я, – и это очень неприятно.

– Нервный срыв?

– Да.

– Резали вены?

– Откуда вы знаете?

– Вы все время непроизвольно натягиваете рукава на запястья, – сказал он, – хотя шрамов почти не видно, вы зря тревожитесь.

– Привычка, – сказал я.

– Хорошо. Значит, это не ваша девушка? И когда она упрекала вас, что вы ее бросили...

– Она врала. Я ее первый раз тогда увидел. Она все время врет.

– Откуда она взялась?

– Говорит, что прилетела из Красноярска. Дочка моего клиента. Я не верю. Она не дочка. Она его сообщница. А это не клиент. Это бандит. Он нас преследует, чтобы присвоить квартиру. Обхаживает моего отца. А ее приставил ко мне, чтобы следить за мной. Или убить. Не знаю.

– Обращаться в милицию вы, конечно, не хотите.

– Конечно, не хочу. Вдруг они заодно? Не может быть, чтобы его кто-то не крышевал! И потом, что я им скажу?

– Второе, как я понимаю, серьезней, – сказал он, – ведь доказательств никаких нет. Только одно ваше воображение.

Он помолчал.

– Вы знаете, давным-давно я для себя решил: нельзя отвергать сразу ни одной, самой нелепой гипотезы. Иначе мы рискуем навсегда остаться в рамках банальности. Обыденности. А истина порой лежит за рамками обыденности. Не часто, истина обычно банальна, на то она и истина. Но, по крайней мере, иногда. И вот в этом иногда порой скрываются чудеса, захватывающие дух. То есть, к вашему случаю это вряд ли относится, это какая-то унылая уголовщина. Но тем не менее, ладно. Приносите конверт. Если что-то с вами случится, я, по крайней мере, отнесу его в милицию. Договорились?

– Да, – сказал я уныло, – договорились.

Ну а чего я, собственно, ожидал? Что если я упаду, если в пути пропаду, он вскроет этот конверт и начнет расследование на свой страх и риск, как это бывает в американских боевиках? Или что он отнесет его в областную газету и там отважный журналист...

Но конверт попадет в милицию, а Сметанкин наверняка имеет там свою руку. Иначе бы он не отважился затевать аферу такого размаха.

– Не расстраивайтесь, – сказал Леонид Ильич, – я зайду вечером. Проверю, как у вас дела.

– Не стоит беспокоиться. Но все равно спасибо.

Минимаркет в десяти минутах ходьбы, плюс минут десять на покупки, плюс небольшая очередь у кассы, там всегда очередь у кассы. Минут пять у меня есть.

Лаковую сумочку-конверт на длинном ремешке она взяла с собой. Документы ее наверняка там, она же не дура. Но она же держит в рюкзаке хотя бы что-то, что может помочь установить ее личность? Откуда она приехала, в конце концов? И приехала ли вообще?

Я расстегнул все застежки, но рюкзак вдобавок был стянут по горловине черным шнурком. Я ослабил шнурок, но, чтобы основательно там порыться, нужно было вывалить все на пол. Вещи она затолкала бесформенным комом, черное шерстяное, черное бархатное, скользкое на ощупь, как змеиная шкурка. Пальцы наткнулись на коробочку, может, лекарства? Хитрые снотворные таблетки? Клофелин?

Когда я извлек ее на свет, оказалось, что это пачка презервативов.

Сколько ей на самом деле лет?

– Положи на место, – сказала она, – это не для тебя.

Она стояла в дверях – я забыл, оказывается, закрыться изнутри. В обеих руках – по набитому пластиковому пакету.

Я молчал.

Она прошла в кухню, и стала выгружать содержимое пакетов – я слышал, как она чем-то шуршит и что-то роняет. Я прошел следом.

– Я помидоры купила, – сказала она, – и огурцы. У вас дешевые овощи. Дешевле, чем у нас. Еще лук купила. И постное масло. И зелень. И крабовые палочки. Будешь салат с крабовыми палочками?

– Буду, – сказал я.

– Еще колу купила. Диетическую.

– Не хочу, – сказал я, – спасибо.

– Боишься, что я туда что-то положила? Отраву какую-нибудь? Я видела, как ты вчера смотрел, когда я чай заваривала. Надо было в жестянках купить. Хотя, если жестянка, ее, наверное, тоже можно заправить. Проткнул шприцем и закачал чего хочешь. В крабовые палочки тоже можно отраву положить. Я читала, у Агаты Кристи, там служанка всех отравила. Или нет, это муж жену отравил. Не помню, но какой-то приправой, в огороде собрали, что ли?

– Кончай дурака валять, – сказал я, – вот вызову милицию и пускай они разбираются, кто ты на самом деле.

Получилось неубедительно.

Она так и сказала:

– Не вызовешь. А вызовешь, скажу, что ты меня на трамвайной остановке подцепил и всю ночь издевался с особым цинизмом. Кому поверят?

Я сказал:

– Не знаю.

Она тем временем делала салат, быстро и умело. Крошила зелень, резала помидоры; морщась и вытирая слезы тыльной стороной ладони, рубила лук на старой поцарапанной доске – я никогда ею не пользовался.

– Что тебе от меня нужно?

– Ничего, – сказала она, – ничего. Правда. Ты думал, я тебе соврала? Но я правду сказала. Иногда надо правду говорить. Это работает. Если не очень увлекаться, конечно.

– Ты соврала моему папе. Что я жил с твоей матерью, приставал к тебе, потом бросил вас, гад такой. Зачем?

– Папа твой зануда, если честно, – сказала она, – адрес твой не хотел давать. А когда я его про пригласительный спросила, сказал, что у них с какой-то тетей Лизой один на двоих. А тебя он ненавидит. Потому что ты холодный и не родственный. И вообще лузер. Я и подумала, так он скорее расколется. Ну и наплела ему.

– Вот спасибо!

– Ты ничего не понимаешь. Он тебя так больше уважать будет. Одно дело – сын унылое говно, другое дело – бабник и сексуальный маньяк.

Она скрутила голову у бутыли с подсолнечным маслом и щедро полила салат.

– Смотри, как красиво! Зеленое, красное, золотое... Еще сейчас я крабовые палочки покрошу, брынзу порежу...

– Красиво, – согласился я.

– Продукты надо по сочетанию цветов подбирать. Тогда и вкусно будет. Если цвета гармонируют. Это я сама догадалась – у нас всякие овощи не очень-то умеют готовить, так, крошат все в одну кучу, майонезик туда...

Она скорчила гримаску.

– Где – у вас? – на всякий случай спросил я.

– Я ж говорю, в Красноярске. Подловить меня хочешь? Ты не думай, я и правда его дочка. Только я хочу ему это в бесстыжие его глаза сказать. Чтобы все слышали. Ты, я надеюсь, ему меня не сдал?

– Не сдал, – сказал я, – нет.

Я не сказал ей, что не сдал ее только потому, что Сметанкин отключил телефон.

– Он семью хочет. А не может. Он импотент, понимаешь? В каком-то смысле. Не умеет семейные отношения выстраивать. Не научился. Ходит, все вокруг себя крушит, как голем. А мечтает об идеальной семье. Затея эта дурацкая. Ну какие это родственники? Он же их ни разу в жизни не видел!

Она перемешала салат большой деревянной ложкой, которой я тоже никогда не пользовался. А Валькина жена, выходит, пользовалась. Вон, ложка вытертая вся.

Положила мне щедрую порцию салата.

Почему я никогда не делал себе такой салат? Это же вроде просто готовится.

– Спасибо, – сказал я и продолжал стоять.

– Опять в норку потащишь? – жизнерадостно спросила она. – На людях стесняешься лопать, да? Я сразу поняла, что у тебя комплексы. Я тоже, когда была маленькая, стеснялась! А потом мне мама так врезала! И я себе придумала, что я как будто в такой кабинке. Знаешь, как в кино показывают – стекла прозрачные только с одной стороны. И я всех вижу, а они меня нет. И сразу легче стало. Ты попробуй, помогает.

– Хорошая идея. Я подумаю. Не сейчас.

– И очень зря, что не сейчас. Тренироваться надо. На банкете все перепьются, знакомиться начнут. А ты что будешь делать? В углу сидеть?

– Слушай, – сказал я, – отвяжись, а? Я поем и пойду. Ты делай что хочешь. Только, если пойдешь куда-то, двери запри, а ключи положи вон под тот ящик, видишь, под яблоней.

– Да мне некуда идти, – она сидела за столом, подвернув под себя ногу, и наворачивала салат, – я тут посижу. Твой комп можно включать? Инет работает?

– Можно. Работает. Только не ходи на порносайты. Подцепишь дрянь какую-нибудь, потом лечи его.

– Я что, ребенок? – сказала она высокомерно.

Я поставил тарелку с красным, золотым и зеленым на поднос, взял теплый тяжелый ломоть хлеба и пошел в спальню.

– Приятного аппетита, – сказала она мне в спину. – А в чужих вещах все-таки рыться нехорошо. Тебя в детстве не учили?

Я сказал:

– Пошла к черту.

* * *

Сидя за пустым столиком в пустом кафе над морем, я написал письмо для соседа Леонида Ильича, тут же в киоске купил конверт, заклеил и надписал. Оказалось, что все, что я хочу сказать, можно уместить в нескольких фразах. Сначала-то я собирался написать подробно, все, как было, но понял, что увлекся и у меня выходит целая детективная повесть, причем худшего пошиба. В сериале про молодого и честного адвоката, который смотрит мой папа, сплошь такие сюжеты – время от времени он пытается мне пересказывать содержание очередной серии.

Официантка косилась на меня подозрительно, и я заказал кофе и мороженое.

Она обрадовалась: посетителей сейчас, когда сезон закончился, практически и не было.

Море стеной вставало за желтеющими акациями, на самой его кромке, словно игрушки на ниточке, повисли два сухогруза.

Страшный мокрый черный Ахилл смотрел на них из глубины. Когда он всплывет, неприятности будут не только у меня. Интересно, Ахилл и Ктулху – это одно и то же существо? Страшное морское чудовище, спящее на темном дне...

Официантка принесла мороженное – разноцветные шарики, на них завиток взбитых сливок, сверху – шоколадная крошка и ломтики киви. Я, что, все это заказал?

Помню, мы все сидели в кафе-мороженом, я, мама и папа. Стоял прозрачный, чистый летний день, акация бурно сорила белыми, зеленоватыми пахучими цветами, они лежали везде – на асфальте, на столике, в вазочке с мороженым. Вазочка была алюминиевая, поцарапанная, а мороженое сложено из шоколадного, кофейного и белого шариков, и они таяли с разной скоростью. Шоколадный – быстрее, кофейный – медленнее. Белый оказался самым стойким.

И жизнь была как обещание.

И еще я не доставал ногами до пола.

«Сенька, смотри, какие кораблики!»

Официантка ушла внутрь стекляшки, я видел, как она там, за стеклом, возится с кофейной машиной.

Я зажмурился и ткнул ложкой в мороженое. Осторожно приоткрыл один глаз, так, чтобы видеть только разноцветное содержимое вазочки и больше ничего. Ни громыхающего мимо трамвая, ни случайных прохожих, ни официантки за стеклом... Это я – за стеклом, непроницаемым снаружи, я всех вижу, они меня – нет.

– Вас можно посчитать?

Официантка стояла рядом, чуть склонившись ко мне, в глубоком вырезе видна нечистая бледная кожа. С них вроде берут справку о здоровье, когда они устраиваются на работу, но ведь справку сейчас можно просто купить...

– Да, – сказал я, – можно.

Отодвинул от себя пустую вазочку и отхлебнул кофе. Кофе был так себе.

* * *

У бювета было почти пусто, одна-единственная женщина в бежевом кашемировом пальто и шляпке, склонившись, наполняла пластиковую бутыль. Почему они считают, что вода тут особенная? Она наверняка ничем не лучше водопроводной.

Я поднялся по мраморным, со щербинами, ступеням. Стены лестничной площадки заново оштукатурены, дверь тоже новая, стальная коробка с сейфовым замком.

Я нажал на звонок. Если он и работал, я этого не слышал, звукоизоляция тут отличная.

Он не открывал. Скорее всего, его и дома-то не было. Я и правда перестал различать будни и выходные. Какой сегодня день? Вторник? Среда?

А если он и дома, что я ему скажу? Что я разоблачил его зловещие планы! И что так этого не оставлю. И что я отправил письмо надежному человеку – на случай, если он вот тут, прямо на месте, решит со мной расправиться.

Письмо я и правда отправил – запечатал в конверт, написал адрес «Дачный переулок, 10-А, Финке Л.И.» и опустил в ящик. Только ведь наверняка его по ошибке доставят на Дачную улицу.

Тут дверь приоткрылась. На ширину цепочки.

– Вам кого?

Женщина была молодая и хорошенькая. По крайней мере, держалась она уверенно, некрасивые так не умеют. А по лицу ничего не понять, оно у нее было в подсыхающей глине, серо-зеленой, как маска Фантомаса. Волосы забраны под пластиковый капор на резинке, и еще на ней был легкомысленный розовый халатик. Я понял, что своим звонком вытащил ее из ванной, где она наводила красоту, как это делают женщины, когда их никто не видит. Выщипывают, подрезают ножиком, скоблят... удаляют едкими мазями, красят в траурный черный цвет, а потом смывают так, что раковина потом исчерчена черными подтеками...