Текст книги "Танго втроем"

Однажды после репетиции Эльжбета подошла ко мне, терпеливо переждав, пока вечно торопящийся и вечно опаздывающий Зигмунд куда-то в очередной раз умчался. У него всегда было полно дел: занятия со студентами, запись на радио, съемки на телевидении в телеспектаклях, идущих еженедельно по понедельникам, а сразу после них переговоры с дирекцией о инсценировке «Дзядов» Мицкевича. С этой идеей он носился давно. Но для такой объемной постановки были нужны деньги, и немалые, а их-то как раз и не было. Наконец, партия в теннис и занятия на тренажерах, как минимум, час. Он очень заботился о своей физической форме. И это тоже отличало его от Мольера. Мольер не думал об этом, болел всеми возможными болезнями, которые усугублялись его ипохондрией.

Следует отдать должное гениальному человеку, который умел посмеяться над тем, что его больше всего угнетало, – посмеяться над самим собой способны только очень великие люди… Мнимый больной Мольер пишет пьесу о мнимом больном… «Бакалавра, если поссум, затрудню одним вопросом: как лечить диабети́ков, астмати́ков, таблети́ков? Клистерум вставляре, постеа кровь пускаре… Бене, бене, бене, превосходно!»[5]

А тут Зигмунд, никогда не жалующийся даже на головную боль, когда половина театральной школы валилась с ног от гриппа, решил сыграть Мольера. Это, помимо сложностей в работе над образом, означало еще большее уплотнение его непростого распорядка дня.

Прямо скажем, непосильный груз для одного человека, который жил с женой в крохотной однушке и не имел возможности отдохнуть дома. Мы постоянно натыкались друг на друга, а наводя порядок, то и дело перекладывали вещи из одного места в другое и потом не могли их найти. Однажды текст его роли оказался в корзине с грязным бельем, и никто из нас не мог вразумительно объяснить, как он туда попал. В другой раз полчаса искали теннисную ракетку, в то время как партнер Зигмунда по теннису ждал его на корте. Зигмунд психовал, но, увидев, что я собираюсь разрыдаться, тут же ласково произнес:

– Ну что ты, девочка моя, стоит ли плакать из-за этого? Если мы до сих пор не поубивали друг друга на этих паре-тройке квадратных метров, это означает только одно: мы очень любим друг друга.

А то, что он всегда помогал мне… Как-то раз, когда Зигмунд собрался уже уходить на занятия и стоял на пороге, в ванной прорвало трубу, и он, засучив рукава, принялся собирать тряпкой воду вместе со мной.

И несмотря на все это, я поспешила принять приглашение его бывшей жены, да еще искренне обрадовалась этому.

Проходя мимо цветочного магазина, даже подумала, не купить ли ей цветочек, но говорят, что женщина женщине не должна дарить цветов, а кроме того, после моего первого к ней визита, который закончился рухнувшей мне на голову вазой, такой подарок выглядел бы бестактно. Поэтому решила прихватить только бутылку вина. Оказалось, ей тоже пришло это в голову. Сперва мы откупорили мою бутылку с красным вином. Эльжбета водрузила на стол бутылку с белым.

– Помнишь, был такой фильм «Поворот»? – спросила она, когда в первой бутылке почти не оставалось вина. – Ой, о чем это я, ты не можешь помнить – ты тогда пешком под стол ходила. Это единственный фильм, в котором мы снялись вдвоем с Зигмундом. Две главные роли… – Она искоса поглядела на меня: – Может, хочешь посмотреть? У меня есть кассета, когда-то его показывали по телевизору…

– Хочу, – вежливо ответила я, хотя вовсе не была уверена, что мне этого хочется.

– Это хороший фильм. Правда, критики сделали вид, что не заметили его. Зигмунд там хорошо сыграл.

Она включила телевизор, и через несколько секунд на экране появилась надпись: кинообъединение «Тор» представляет фильм «Поворот»; в ролях: Иоанна – Эльжбета Гурняк, Франек – Зигмунд Кмита… Это была история медсестры, женщины, у которой все хорошо в личной жизни: заботливый муж, собственная квартира. Словом, все на своих местах. И вдруг в ее жизнь врывается беспокойный тип, этакий социалистический аутсайдер с запутанной биографией. Он слегка не в ладах с законом, с безумными идеями и обаянием, перед которым не устоять. В общем, этакий польский Ален Делон. Делон был таким же породистым и так же хорошо играл в своих многочисленных фильмах, более или менее удачных. В фильмах, которые забывались сразу же после просмотра. И что, разве его называли, как Зигмунда, «гламурным» актером? Мне хорошо запомнилась только одна его роль. Однажды по телевизору поздно ночью показали черно-белый фильм. Пленка была сильно повреждена, кое-где поцарапана, фильм был снят очень давно и назывался «Рокко и его братья». В творческой биографии Зигмунда такого фильма не было. В сущности, он не сыграл ни одной по-настоящему крупной или хотя бы значительной роли. Посмотрим, может, это ему удалось в «Повороте»?

Меня сильно взволновало его появление на экране, он был так молод… Боже, каким же молодым он был! Наверно, ему было столько же, сколько мне сейчас. Мне сделалось чуточку грустно оттого, что мы с ним тогда не встретились. Впрочем, что я говорю, ведь я в то время еще «под стол пешком ходила», как выразилась его бывшая жена.

Иоанна долго сопротивлялась своему чувству к нашему аутсайдеру, подозревая, и вполне справедливо, что это для нее плохо кончится. Как в воду глядела. Франек чуть ли не силой усадил ее в угнанный автомобиль и повез кататься, на повороте машину занесло. Героиня погибла. В последней волнующей сцене Франек вытирает вытекшую изо рта любимой струйку крови. В этом жесте было столько нежности, будто она еще могла чувствовать ее.

Я смотрела фильм, и одна мысль не давала мне покоя: зачем Эльжбета решила показать мне этот фильм? Может, рассчитывала, что он послужит вступлением к серьезному разговору? Что, если она пригласила меня к себе с какой-то целью – скажем, чтоб потребовать расстаться с мужем? И что мне ей ответить, если она об этом заговорит?

– Ну и как тебе? – спросила она, выключая видеомагнитофон.

– Хороший фильм.

– Зигмунд отлично играет.

– Ты тоже отлично играешь.

– Мне кажется, я на экране немного вяловата… Мне всегда было трудно привыкнуть к камере, она меня смущала. Ты обратила внимание, как я хожу? Словно кол проглотила.

«Зачем она мне все это говорит?» – подумала я.

Эльжбета откупорила вторую бутылку и подала мне наполненный бокал.

– Ты в своем последнем фильме играла лучше меня, – сказала она. – Умеешь работать на камеру. А мне, сдается, сильно навредила учеба в театральном – оттуда выходишь с такой манерой игры… Одни актрисы способны ее преодолеть, другие нет… – Она снова искоса взглянула на меня. И вдруг выпалила: – Оля, честное слово, я тебя люблю. И хочу сказать, что, общаясь с тобой, больше получаю, чем отдаю. До этого я тебя ненавидела, а ты взяла и изменила мою жизнь…

– В этом есть и хорошее, и плохое, – заметила я.

– Больше хорошего. Ты не подумай, что я оставалась в тени Зигмунда только потому, что мне нужно было воспитывать наших детей. Это был предлог, своего рода защитный барьер, за которым я могла спрятаться… мне ведь не особенно везло с предложениями – режиссеры не приглашали меня в свои фильмы и постановки. В те времена в моде был другой тип актрис, другой тип красоты. А я каждый месяц таскалась за жалованьем в театр, и это был единственный повод для моего появления там… Я сильно переживала из-за этой ситуации… В моей жизни было столько неудач.

– Но ты ведь так хорошо играла в «Танго» Мрожека…

– В театре ведь всегда как, поначалу все софиты направлены на тебя, а потом они гаснут, один за другим, и на смену тебе приходят другие… Тебе тоже не помешало бы помнить об этом.

Я молча кивнула.

– А… твои дети? – отважилась я спросить.

– Сын за границей, учится там, с момента нашего развода вообще не дает о себе знать – обиделся на нас обоих… А с Эвой мы живем душа в душу. Собственно, она меня содержит. Эва деловая, есть в ней предпринимательская жилка, у нее своя фирма. Она владеет ей вместе со своим мужем… То, что Зигмунд ушел от нас, никак на нее не повлияло – она считает, что его присутствие в семье давно уже стало номинальным… – Эльжбета помолчала, задумавшись на секунду. – А знаешь, честно говоря, мне нужен был не столько сам Зигмунд, сколько сам факт наличия брака. Это ведь как структура, сформировавшаяся за много лет. И вдруг вся эта конструкция заваливается. И что тогда делать?

– Спасаться, – вставила я. Голова у меня слегка кружилась – я ведь практически не пью, только изредка позволяю себе бокал вина. Да и вся, прямо скажем, необычность ситуации – сидим с бывшей женой моего мужа и разговариваем о том, о чем говорить нам с ней не следует.

– За то, чтобы женщины ни днем, ни ночью не теряли бдительности! – громко изрекла Эльжбета, подняв бокал. – Помните: в любой момент ваш муж может достать с антресолей чемодан и сбежать…

Я вдруг вспомнила день, когда Зигмунд нарисовался на пороге моей однокомнатной квартиры с чемоданом в руке, и мне стало жутко неловко. Эльжбета, казалось, не замечала моего смущения.

– Бывает, и женщины уходят, – сказала я.

– Но гораздо реже. А у брошенных женщин, по сравнению с мужиками, шансов практически нет. Посмотри, что творится в нашей среде, сколько мужей поменяло своих жен на более молодых, а старые жены живут в одиночестве и одиноко стареют, потихоньку превращаясь в печальных соломенных вдов…

– Ты считаешь, что Зигмунд променял тебя на меня, – сказала я, с трудом сглотнув слюну, что обычно означало крайнюю степень волнения.

– Если бы я так думала, тебя бы здесь не было. Хотя, что скрывать, поначалу я так и считала, но потом, когда увидела тебя… – Она осеклась. А я испугалась того, что она собиралась произнести. – Ты не похожа на тех куколок из театральной школы, которые цепляются за ректора или преподавателя ради того, чтоб не потеряться на сцене или навсегда с нее не исчезнуть. Ты настоящая актриса. И сдается мне, вы с Зигмундом и вправду любите друг друга… Что, конечно, вовсе не означает, что он лучше своих знаменитых горе-приятелей…

Она подлила мне вина в бокал, а когда склонилась надо мной, я ощутила ее кислое дыхание. К горлу подступила тошнота.

– Зигмунд любит повторять, что всегда забывает о своих днях рождения, он даже вроде как пропустил свое пятидесятилетие. Но этому верить нельзя. Зигмунд до дрожи боится потерять свою мужскую силу… втихомолку-то он считает свои годы, еще как считает… Впрочем, кто не считает? Я тоже считаю… ты, может, еще нет, а я давно уже считаю…

«Но ведь это не моя вина, что вы оба стареете», – с обидой подумала я.

Неожиданно она громко расхохоталась:

– Заруби себе на носу: ежедневная партия в теннис для него важнее всего, важнее даже самой великой любви. Если бы ты поставила его перед выбором, он выбрал бы корт, а посему тебе лучше не ставить его перед выбором… – Ее лицо стало серьезным. – Но при этом ты – не его алиби и не его защита от старости. Он полюбил тебя по-настоящему… У него и раньше случались романчики. Был даже случай, когда он ездил в Краков к одной актрисе из Старого театра, все об этом знали, а меня это не волновало. Я жила сама по себе, вне нашего театрального сборища сплетников… я даже рада тому, что он с тобой и что вы поженились… это выглядит как-то благороднее… И ты… только не обижайся… ты для него не просто тело, и это меня примиряет с ним… оправдывает в моих глазах…

– Для нас троих, – тихо начала я, – самое важное в жизни – театр…

– Сказала Арманда Мадлене, – закончила она с легкой гримасой. Кажется, она была уже в хорошем подпитии.

– Прекрасной Мадлене! Потрясающей Мадлене!

– И жутко испуганной.

– И чего же она боится? Ей уже нечего бояться…

– «Врачи сказали, что кровь моя сгнила, и я вижу дьявола, и боюсь его».

Я потянулась к ней, а она, обняв, баюкала меня, как мать своего ребенка.

Мы с Эльжбетой после репетиций частенько сбегали куда-нибудь вместе. Гуляли по городу, либо ехали в Лазенки[6]. Иногда уезжали за город на ее машине. Приближалась весна, дни становились все длиннее, погода была прекрасная…

Шла седьмая неделя репетиций, все меньше времени отделяло нас от премьеры. И это чувствовалось. Я мчалась в театр как на крыльях. Меня там ждала уже не только Мадлена, но и Эльжбета. Однажды во время нашей прогулки вдоль берега Вислы я спросила ее:

– Зачем ты показала мне тогда тот фильм? Это что-то значило?

– Просто хотела показать тебе, что киноактриса из меня никакая.

– Да, но в фильме играл и Зигмунд.

– Он был лучше меня.

– Зато теперь ты лучше, это видно всем. Даже не знаю, как он справится с этой ситуацией…

Она взглянула на меня, как обычно чуть скосив глаза. По-моему, у нее было легкое косоглазие. Возможно, поэтому Яловецкий тогда сказал, что в ее лице есть что-то болезненное. Но эта деталь не портила ее, наоборот, придавала женственности и обаяния. Одна из итальянских актрис, не помню ее фамилии, тоже была чуть раскосой, а в прессе ей пели дифирамбы по поводу ее красоты. О, господи, как же ее фамилия?.. Эльжбета наверняка должна ее помнить, но нельзя же взять и спросить ее: «Как фамилия той итальянской актрисы, у которой один глаз чуть косит?»

– Справится, не волнуйся, – сказала она. – Он всегда найдет выход из положения.

В ее голосе послышались недобрые нотки.

– Ты ненавидишь его? – отважилась я спросить, полагая, что наши, превратившиеся уже в более чем тесные отношения позволяют мне задать такой вопрос.

– Может ли нравиться человек, от которого зависишь?

– Ты от него не зависишь. Это он теперь от тебя зависит. Можешь помочь ему сыграть роль, а можешь обломать весь кайф…

Она усмехнулась:

– Я слишком хорошо его знаю – в последний момент он вывернется, придумает что-нибудь и снова будет наверху…

Я покачала головой:

– Да что он может сделать? Через две недели премьера. Мадлена в твоем исполнении великолепна, а его Мольер очень неубедителен…

– Я давно тебе говорила – он не должен был его играть.

– А… – махнула я рукой, – не наше дело.

– Разве? А я думала, что наше…

С некоторых пор я чувствовала, что Зигмунд хочет меня о чем-то попросить, только не знает, как начать. Может, он хочет поговорить о своей роли? С каждой репетицией он играл все хуже. Странно, что у режиссера не было к нему претензий – он не делал ему никаких замечаний. Возможно, режиссер посчитал, что одной звезды вполне достаточно, чтобы держать на уровне весь спектакль. Ведь именно так было с Лонцким. В постановке все могло идти вкривь и вкось, но стоило появиться на сцене Лонцкому, и зрительское внимание было целиком отдано ему. В нашем спектакле «Кабала святош» ярче всех выделялась Мадлена.

– Оля, видишь ли, тут такое дело… – наконец решился Зигмунд на разговор. – Готовится к выходу один новый журнал, что-то вроде польского «Пари-матч», и главный редактор предложил нам обоим дать интервью для его первого номера.

Я ошарашенно уставилась на него:

– Интервью? Вдвоем с тобой?

– Ну да, сразу с нами обоими.

Выражение лица у него было смущенное.

– Но ведь мы с тобой решили не давать подобных интервью. Наша личная жизнь должна была быть табу для всех.

– Согласен, ты, конечно, права, но… они предложили большие деньги, у них богатый фонд… и все такое… это их первый номер. Журнал получил приличную сумму на раскрутку, понимаешь?

– Ага, как все эти немецкие журнальчики, которые то и дело рекламируют по телевизору. «Только у нас! Зигмунд Кмита и Александра Полкувна рассказывают о своих тайнах. Купи и убедись сам!»

Зигмунд все больше заводился:

– Послушай, это совершенно другое дело! А кроме того… Я уже дал согласие.

– Мог бы сперва со мной посоветоваться. Но если ты с ними уже договорился, разве у меня теперь есть выход?

Он пристально взглянул на меня. Зигмунду показалось подозрительным, что я так легко согласилась. А сдалась я так быстро, потому что еще вчера прогуливалась с его бывшей женой, отчего чувствовала себя перед ним виноватой – он ведь ни сном ни духом не знал о наших встречах после репетиций. Как же я потом пожалела о своем поспешном согласии! Интервью превратилось в маскарад с переодеванием. Зигмунда облачили в смокинг, а меня – в длинное вечернее платье, к которому добавили нитку жемчуга. Потом мне еще несколько раз пришлось переоблачаться – то в костюм с мини-юбкой красного цвета (при этом меня заставили дефилировать на высоченных каблуках), то в свитер под горло и юбку. Меня жутко утомили и само переодевание, и позирование перед объективом фотографа, который безапелляционно распоряжался:

– Так, а сейчас обнимите мужа за шею, голова к голове… склонитесь к нему поближе… и улыбочку, пожалуйста, в тридцать три зуба.

«Тебя бы заставить улыбаться во все зубы», – бесилась я про себя, но сделала все, как он велел, – мне очень хотелось, чтобы Зигмунду достались эти деньги, в которых он так нуждался для завершения строительства дома.

– Неужели сумма и правда настолько велика? – спросила я, когда банда фотографа с ассистентами и визажистов наконец убралась восвояси.

Съемки остались позади, осталось провести интервью.

– Правда, – ответил он, – их хватит, чтобы покрыть крышу.

– Ну, что же, я рада, – закрыла я вопрос.

Беседа с журналисткой на первый взгляд была приятнее фотосессии. Я говорила то, что наметила заранее. И после ее ухода тут же обо всем забыла. Неудивительно, ведь я так спешила в театр. Потом собиралась поехать к Эльжбете. Мы заранее условились на определенный час – она хотела мне кое-что показать. Однажды я ее спросила, чем она занимается в свободное от домашних хлопот время. Как проходит ее день, разумеется, когда нет репетиций.

– Ты ведь уже знаешь, меня содержит дочь, я тебе говорила, – ответила она.

– Ну а вообще что в твоей жизни происходит? Что ты обычно делаешь?

– Звезды рассматриваю.

– Ты серьезно?! Как это?

– У меня на крыше есть телескоп. Ты не представляешь, как это увлекательно. Я знаю о звездах почти все… но хочу знать больше. – Она посмотрела на меня. – Это ты себе вообразила, что все начинается и заканчивается театром. А на свете есть столько интересных вещей. К примеру, астрономия. Иногда я полночи провожу за телескопом. И тогда все становится на свои места. Если бы не это мое увлечение, не знаю, что бы со мной было после его ухода… А так я себе объяснила, что он и я – лишь пылинки в огромном космосе… какое имеет значение, что чувствует какая-то пылинка…

Я была так поражена этим признанием, что долгое время не знала, что сказать. И заявила самое дурацкое из всего возможного:

– Но ты ведь не хотела мириться с разводом, писала разные заявления, только было уже поздно.

– Не писала я ничего. До меня тоже дошла эта сплетня. Неужели и ты думаешь, что я до такой степени глупа, чтобы хлопотать об отмене судебного решения?

– Так значит, это была сплетня?

– А ты еще не привыкла, что в театральной среде сплетня заменяет правду? Об этом известно всем – так удобнее.

– А почему ты так быстро дала ему развод?

– Ну, потому что он этого очень хотел.

– А ты?

Она горько усмехнулась:

– Хочешь спросить, люблю ли я Зигмунда? И да, и нет.

– Совсем как я, – вырвалось у меня.

Я провела с ней на крыше много часов. Она объясняла мне, где какое созвездие находится.

– Вот там, посмотри, Большая Медведица, а там созвездие Возничего… Но самое увлекательное – рассматривать Луну. Ты знаешь, что такое лунные фазы?

– Ну, это такие мини-затмения, – ответила я неуверенно.

– Когда светлая сторона Луны недоступна для наблюдения с Земли, говорится, что Луна прибывающая. И находится она между Солнцем и Землей. С этого момента начинается медленный переход от новолуния к полнолунию… Как-нибудь я тебе расскажу, какое влияние полнолуние оказывает на организм человека…

– Знаю, в это время волки воют на луну…

– Представь себе, люди тоже.

Когда мы спустились вниз, я бросила взгляд на часы – было около двух ночи.

– Ой, как поздно, – ужаснулась я. – Мне надо скорее попасть домой. Можно, я закажу такси с твоего телефона?

– Знаешь что, переночуй у меня. Мы перекусим, и я постелю тебе в комнате наверху.

Я удивленно воззрилась на нее – предложение было шокирующим. Кроме того, Зигмунд не имел представления, где я и что со мной. Позвонить ему я не могла, потому что в нашей однокомнатной квартирке все еще не было телефона. Впрочем, это имело свои положительные стороны: лишний раз никто не побеспокоит. Что касается предложений новых ролей, то меня всегда можно было застать в театре, а Зигмунда – в тех местах, где он бывал с завидной регулярностью. Я не в состоянии была ей сказать, что не могу остаться, потому что ее бывший муж будет обо мне волноваться. Она и сама это хорошо понимала. Не исключено, что именно поэтому Эльжбета хотела всеми силами меня задержать.

– Не хотелось бы причинять тебе хлопоты, – сказала я.

– Останься, мне будет только приятно.

В тот момент я ее ненавидела, но отказать так и не сумела.

– Ты знаешь, что такое «метеоритный дождь»? – спросила она за ужином.

– Не очень.

– Падающие звезды – это всего лишь световой эффект. Происходит он оттого, что метеориты врываются на огромной скорости в земную атмосферу. Самый интенсивный такой дождь наблюдался в ночь с шестнадцатого на семнадцатое ноября тысяча девятьсот шестьдесят шестого года над Америкой, точнее, над Аризоной…

Я посмотрела на нее:

– Жаль, что ты не стала астрономом.

– Сама жалею. Но теперь это всего лишь забава, хобби.

– Зато у тебя есть твое профессиональное дело.

– Ага, любовь, – сказала она и рассмеялась, но это было как-то неискренне.

«С чего я взяла, что она меня любит? – подумала я. – Она ведет какую-то свою игру. Может, она хочет поссорить нас с Зигмундом, поэтому уговорила остаться у нее? Все-таки я должна настоять на своем и вернуться домой на такси. А если она обидится и не явится из-за этого на репетицию…». Я постоянно боялась – вдруг что-то случится, и она не придет?

– То, что ты мне показала, это потрясающе, – сказала я, чтоб прервать молчание, – но на это можно посмотреть один раз, другой, а что дальше?

– Есть такой журнал, называется «Проблемы», время от времени я для него пишу.

– Но ты ведь актриса!

– Уже нет. Я вернулась в театр, потому что для тебя это было важно. У тебя такое трогательное лицо… особенно когда ты вот так испуганно смотришь. Просто я подумала: раз это ее каприз, почему бы мне его не исполнить.

– Каприз? – вскинулась я. – Это твое жизненное предназначение.

– Я так не думаю, моя жизнь не сводится к одному только театру.

– Для меня – да.

– А для меня – нет. И учти это.

Я вскочила с места:

– Да если бы ты по-настоящему так думала, разве бы ты сыграла так эту роль?

– Успокойся и сядь. Я еще не сыграла. Премьеры еще не было, – сурово сказала она.

Ее реакция меня вовсе не удивила – всем известно, что актеры суеверны. И я в том числе, правда, куда в меньшей степени, чем, например, Зигмунд. Как-то перед премьерой он уронил листок с текстом роли. Я нагнулась, хотела поднять и отдать ему, а он вырвал у меня скрепленные листы, бросил обратно на тротуар и принялся топтать ногами. Я думала, что Зигмунд внезапно сошел с ума, а это была всего лишь какая-то актерская примета.

Домой я вернулась утром, около десяти утра, посчитав, что в это время Зигмунд уже уедет на занятия со студентами. Но он меня ждал. Лицо у него было такое, что я невольно испугалась. Он был бледен, под глазами образовались темные круги.

– Где ты была?

– Спросил ревнивый муж…

– Я тебя серьезно спрашиваю.

– А я серьезно отвечаю. Была у подруги.

– У подруги с Урсынова?[7]

Я расхохоталась, но смех мой был слегка наигранный – чувствовала себя виноватой. Вообще-то я не предполагала, что Зигмунд воспримет мое отсутствие так остро. Правда, до этого я еще ни разу не ночевала вне дома.

– Подруга с Урсынова в штанах, да? Я прав?

– Нет, ты неправ, – ответила я решительно. – Я была не на Урсынове, а на Садыбе, и не просто у подруги, а у твоей бывшей жены Эльжбеты. Мы с ней засиделись-заговорились…

Я думала, он мне не поверит, а если и поверит, то как-нибудь язвительно прокомментирует, но он только бросил:

– Я бы предпочел, чтобы вы обе не так сильно меня любили.

Генеральный прогон в присутствии публики начался минута в минуту. Зрительный зал был полон. По городу уже разнеслись слухи, что в спектакле заняты артисты, которые в обычной жизни составляют любовный треугольник. Во втором ряду я увидела долговязую фигуру Яловецкого. Он никогда не упускал случая поприсутствовать, если в театре происходило что-то интересное. Но его привели сюда не кружившие по городу сплетни – он пришел на событие. И конечно же не будет разочарован. Мы уже были в костюмах и выглядели совсем по-другому, нежели на первых репетициях. Костюм помогает четче обрисовать роль. Иногда в нем легче играется, но бывает, что он мешает. Мне показалось, что костюм Арманды пришелся мне впору.

Уже были установлены декорации: кулисы театра Пале-Рояль. Тяжелые занавесы, зеленая афиша с гербами и орнаментом, а на ней написано большими буквами: Комедианты господина… и чуть помельче:

Жан-Батист Поклен де Мольер – Зигмунд Кмита

Мадлена Бежар – Эльжбета Гурняк

Арманда Бежар де Мольер – Александра Полкувна

Сцена представляет собой две грим-уборные, разделенные завесой. В первом отсеке – зеркало, кресло, висящие на вешалках театральные костюмы, в другом – огромное распятие с горящей свечой перед ним. Булгаков написал в ремарке, что это лампадка. И что в первой уборной зажжено множество свечей, а в скобках заметил: «Свету, по-видимому, не пожалели». А во второй уборной на столе только фонарь с цветными стеклами. Так пожелал автор, а декоратор полностью исполнил свое пожелание. Булгаков написал: «На всем решительно, и на вещах, и на людях (кроме Лагранжа), – печать необыкновенного события, тревоги и волнения. Лагранж, не занятый в спектакле, сидит в уборной, погруженный в думу. Он в темном плаще. Он молод, красив и важен. Фонарь бросает на его лицо таинственный свет».

Все так и было: уже на протяжении многих дней в нашем театре царили тревога и волнение, нас не покидало ощущение, что на наших глазах творится что-то исключительное. И не только благодаря самой пьесе. Немаловажное значение имело появление в театре Эльжбеты. Ее участие в спектакле для всех нас стало допингом. Как только она появлялась, у всех менялось выражение лиц, даже голоса звучали иначе. Настрой был приподнятый, хотя пока что шли только репетиции. К примеру, актер, исполнявший роль Лагранжа, стал подражать ему не только на сцене, но и в жизни – просто перенял манеру поведения. Это было даже забавно – он стал иначе двигаться, говорил как-то по-другому. То есть явно отождествлял себя с персонажем из пьесы. Зигмунд не преминул съязвить: высшая интеллигенция подмяла под себя низшую. Но Зигмунд играл в спектакле Мольера, а Лагранж был лишь летописцем великого человека. И прежде чем настоящий занавес начнет ползти вверх, он уже сидит у себя в каморке, за столиком, и, повернув фонарь так, что тот заливает всю его фигуру зеленоватым светом, записывает, вслух повторяя записанное:

Лагранж:

– Семнадцатое февраля. Было четвертое представление пьесы «Мнимый больной», сочиненной господином де Мольером. В десять часов вечера господин де Мольер, исполняя роль Аграна, упал на сцене и тут же был похищен, без покаяния, неумолимой смертью. (Пауза.) В знак этого рисую самый большой черный крест. (Думает.)

Тут актер, играющий Лагранжа, задумывается, лицо его меняется, приобретая одухотворенное выражение, одновременно множество оттенков истинно человеческой печали отражается на нем. А это означает, что наш коллега великолепно играет.

Лагранж:

– Что же явилось причиной этого? Что? Как записать? Причиной этого явилась ли немилость короля, или черная Кабала?.. (Думает.) Причиной этого явилась немилость короля и черная Кабала. Так я и запишу. (Пишет и угасает во тьме.)

Конец пьесы, заключительные слова Лагранжа.

Мне нельзя было становиться зрителем, но я не могла удержаться – с нетерпением ждала выхода Эльжбеты. Я будто раздвоилась. Произносила свои слова, а перед моим мысленным взором маячило раскрасневшееся лицо студентки с курса Зигмунда.

Мольер говорит: Кажется, я порвал ваш кафтан?

А эта несчастная кричит: О, боже, как я выгляжу…

И выбегает за кулисы. Когда она проносится мимо меня, я ощущаю тянущийся за ней острый шлейф пота. Это театр. А ведь играть семнадцатилетнюю Арманду нужно было ей. Я уже немного старовата для этой героини. И это тоже театр. Выход Мадлены на сцену сопровождается громким перешептыванием. Если уж я, стоя за кулисами, слышу, ей наверняка слышно даже лучше – она находится ближе к зрительному залу.

Мольер:

– У меня тут такое дело. Я хочу жениться.

Мадлена:

– На ком?

Мольер:

– На твоей сестре.

Мадлена:

– Умоляю, скажи, что ты шутишь.

В зале – шум, слышны вздохи.

Мадлена:

– Собаку, которая всю жизнь стерегла дом, никто не выгонит. Ну, а ты, Мольер, можешь выгнать. Страшный ты человек, Мольер, я тебя боюсь.

Мольер:

– Не терзай меня. Страсть охватила меня.

Мадлена падает на колени, подползает к Мольеру.

Мадлена:

– А? А все же… измени свое решение, Мольер. Сделаем так, будто этого разговора не было. А? Пойдем домой, ты зажжешь свечи, я приду к тебе… Ты почитаешь мне третий акт «Тартюфа». А? По-моему, это вещь гениальная…

Как же она великолепно это произносит, заискивающим тоном смертельно раненной, но мудрой женщины, которая знает, что ей нельзя это показывать.

Мадлена:

– А если тебе понадобится посоветоваться, с кем посоветуешься, Мольер, ведь она – девчонка… Ты, знаешь ли, постарел, Жан-Батист, вон у тебя висок седой… Ты любишь грелку. Я тебе все устрою… Вообрази, свеча горит… камин зажжем, и все будет славно. А если, если уж ты не можешь, о, я знаю тебя… Посмотри на Риваль… Разве она плоха? Какое тело!.. А? Я ни слова не скажу…

«Боже, – думаю я, – как же это перекликается с нашей жизненной ситуацией, ведь они с Эльжбетой могли так же разговаривать, когда он уходил от нее ради меня… А Риваль играет его студентка… Не такая опасная с этой точки зрения, как я, потому что он не влюблен в нее… И почему мне это раньше не пришло в голову? Да потому, что он плохо играл, а теперь играет потрясающе. Мольер, достойный Мадлены. Что за метаморфоза произошла с ним? С чего вдруг такая разительная перемена? Не могли же его так изменить грим и костюм? Хотя… загримированный – нос лиловый с бородавкой, преувеличенный парик и карикатурный шлем, грим плывет с лица, смешиваясь со струйками пота, – он вызывал смех. Булгаков хотел, чтобы его герой выглядел смешно. Зигмунд так и выглядит – смешно и одновременно трагически.