Текст книги "И шарик вернется…"

Автор книги: Мария Метлицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Верка

А Верка по-прежнему ждала. От телефона не отходила, от каждого звонка, телефонного или дверного, вздрагивала.

Дождалась. Какой-то мужик грубым, прокуренным и, как показалось Верке, приблатненным голосом, сообщил ей, что у Вовки неприятности.

– Большие, – важно добавил он и закашлялся.

Верка онемела. А когда пришла в себя, закричала в трубку:

– Чем можно ему помочь?

Незнакомец ответил, что пока ничем, и строго добавил:

– Жди вестей. Тебя найдут. Поможешь, если сможешь. – Он положил трубку.

Верка позвонила на телефонную станцию и стала умолять телефонистку, чтобы та проверила, откуда был звонок. Упрашивала долго, что-то врала про то, что ждет ребенка и звонили от пропавшего мужа. Телефонистка ответила, что звонок был из телефонного автомата, и посоветовала обратиться в милицию. Верка отрыдалась и позвонила отцу.

Гарри сказал, что разговор не телефонный и он заедет вечером. Вечером Верка рассказала ему, что Вовка уехал на прииски и пропал. Никаких вестей. Отец молча курил, потом наконец заговорил:

– Ну да. Поприличнее кавалера ты себе найти не могла. На тебя не хватило. – И добавил, что случиться с Вовкой могло все что угодно – и кража добытого, и перевозка. Вообще дела это темные, кухня страшная. Он сопляк, могли и подставить сколько угодно.

Верка рыдала и просила отца навести справки. У него же на Петровке куча своих людей.

Гарри кивнул:

– Хорошо. – И добавил: – Вляпалась ты. Лучший способ из этого выскочить – забыть этого придурка раз и навсегда.

Верка закричала в ответ, что она не предательница и что она любит Вовку и будет любить всегда. А если отец отказывается ей помочь, то она будет действовать сама. Без его помощи.

– А это уже шантаж, – сказал Гарри и пошел в коридор одеваться. В эту ночь он с дочерью не остался. Видимо, там, в другом месте, ему было слаще. Хлопнула входная дверь. Верка, не включая света, легла на диван. Никогда в жизни ей не было так одиноко и так жалко себя.

Никогда.

Лялька

С матерью было жить непросто. Она все еще поносила отца, но Лялька видела в этом не злость, а обиду и дикую, беспросветную бабью тоску.

– Тебе бы замуж, мам, – говорила она. – Ты еще молодая, красивая. Фигура как у девочки.

– Очередь стоит, – отвечала мать. – Очередь. А я выбираю.

Ляльке нужно было получить справку из больницы для ОВИРа. Бумагу подписывал главный врач, тучный и лысый дядька, с крупными руками мясника и тяжелым, застывшим воловьим взглядом светлых, водянистых глаз. Он сидел в кабинете за длинным, каким-то бесконечным столом. Лялька села без приглашения – такое качество, как робость, ей было незнакомо. Она положила ногу на ногу и объяснила суть проблемы. Главврач молча слушал, и она видела, как багровеют его мясистые и отвислые уши.

– Значит, родину предаешь, – наконец изрек он.

– Неа, – весело сказала Лялька. – Просто жить хочу по-человечески. Мир посмотреть.

– А здесь тебе, значит, нечего смотреть, – покачал он головой. – Родина тебя кормила, поила. Образование дала.

– Ну, кормили и поили меня мама с папой. А два года после училища я отработала. Вернула, так сказать, родине долг, – улыбнулась Лялька.

– Рассчиталась, значит, – процедил он.

– Вроде да. Без долгов.

– Смелая, выходит дело. А пропасть там не боишься?

– Здесь боюсь. Чесслово. – И, паясничая, Лялька приложила руку к груди.

Главврач черкал что-то на бумаге. Потом вздохнул, поднял на Ляльку свои мертвяцкие глаза и глухо сказал:

– Дверь закрой. На ключик поверни.

У смелой Ляльки сердце скатилось в пятки. Она выдохнула и через минуту сказала:

– Не выйдет. Триппак у меня недолеченный. И зачем вам проблемы? У вас ведь семья, наверно. Дети. Внуки. Верная жена. – Она, улыбаясь, кокетливо склонила голову набок.

Теперь он был просто бордового цвета.

– Ну, не надо так расстраиваться, – ласково продолжала Лялька. – А то помните, как у Чехова? «Скончался апоплексическим ударом».

Главврач резко схватил Лялькину справку и коротко черкнул подпись.

– Спасибочки! – вздохнула Лялька. – И всего вам, так сказать, светлого и хорошего. В смысле – здоровья и успехов в работе. – Она встала со стула и легкой походкой пошла к двери.

– Сука, – прошипел он вслед. – Гонорею свою лечи!

– Это уж пренепременно. Половая жизнь должна быть активной и регулярной.

Прежде чем открыть дверь, Лялька обернулась.

– Сука – это да. Даже спорить не буду. И вы не хворайте. Берегите себя.

На трясущихся ногах и крепко держась за перила, еле спустилась по лестнице. Села на лавочку в больничном сквере, закурила трясущимися руками. Чтобы успокоиться, по отцовскому, а вернее, по йоговскому методу, глубоко задышала. «Господи! Как же было страшно! – подумала смелая Лялька. – Ну просто чуть не описалась!» Чувство юмора ей не изменило даже сейчас. Было очень противно. Очень. До тошноты.

Светик

Летели долго – почти сутки, с остановками, конечно. Наконец приземлились. В аэропорту Светик открыла рот – ну, ни фига себе! Даже не ожидала таких сильных эмоций. Вышли на улицу, и на них пахнуло тяжелым и влажным воздухом жара асфальта, каких-то удушливых растений и бензина. Встречала посольская машина – древний и раздолбанный «Мерседес». Светик сразу поняла свое место: третий секретарь посольства – должность небольшая. Пока. Ну и черт с ними! Главное – она здесь, за границей. В машине вертела головой – боже, какая красота! Огромные, светящиеся торговые центры, гладкие, как зеркало, дороги. Кругом – зелень и цветы! Просто в сказку попала. Даже на мужа глянула благосклонно.

Поселили их на территории посольства. Квартирка – так себе: две комнаты, мебелишка жалкая, занавески копеечные. Кухня – одна на три семьи. Правда, холодильник огромный и японский телевизор. «Ну тоже мне, удивили!» – усмехнулась Светик.

Стали разбирать вещи, потом Виталий пошел в офис. В комнату постучали, на пороге стояла молодая, симпатичная и очень загорелая блондинка.

– Катя, – представилась она и протянула Светику руку. – Устраиваетесь?

Светик отступила, и Катя прошла в комнату.

– Ну, обедаем сегодня у нас, – весело сказала она. – Здесь так принято приезжающих встречать. А завтра в город съездим. Я тебе, – она сразу перешла на «ты», – покажу все магазины и лавки. Где подешевле. Ну, где наши отовариваются.

– Спасибо.

– А хлеб бородинский и селедку привезла? – спросила Катя.

Светик пожала плечами и покачала головой:

– Нет. Мне никто не сказал.

– Эх ты! – разочарованно вздохнула Катя. – Сюда все из Москвы привозят. Так заведено, – объяснила она.

– Ну, я – не все, – разозлилась Светик. – Откуда мне знать?

– Могла бы дотумкать. – Катя постучала пальцем у виска и вышла из комнаты.

«Дура какая! – расстроилась Светик. – «Дотумкать»! Деревня! И наглая к тому же. Не пойду к ней на обед! Много чести!» Она села на кровать и расплакалась. Все показалось ей чужим и противным – и этот душный и липкий пестрый город, и паршивая квартиренка, и чужая мебель, и посуда, и коммунальная кухня с назойливыми соседками, и муж – тоже абсолютно чужой человек. «И что я тут делаю? – всхлипнула Светик. – И вот к этому всему я так стремилась?»

И еще очень захотелось в Москву, в свою квартиру, к Жанке. И, даже странно представить, к маме. Так бы все бросила и побежала. Но не добежать и не долететь. А значит, Светик утерла слезы, надо жить здесь и сейчас. И получать максимум удовольствий. А со всем остальным мы разберемся со временем. Уж вы-то не сомневайтесь!

А никто сомневаться и не собирался. Всем была безразлична Светикова жизнь и сама Светик. Королевой ее объявлять тоже никто не спешил. И самое печальное, что она это прекрасно понимала. Не дура ведь. Совсем не дура.

Зоя

Зоя позвонила Ляльке. Сказала, что есть разговор, и предложила встретиться во дворе. Лялька удивилась и нехотя согласилась. Что общего у нее может быть с этой комсомольской активисткой? Она вышла во двор, на скамейке сидела задумчивая Зоя.

– Ну, чего надо? – нелюбезно спросила Лялька, присаживаясь рядом и закуривая.

Зоя начала:

– Вопрос серьезный. И только ты, Лялька, мне сможешь помочь. – Она замолчала и тяжело вздохнула.

– Ну? – стала раздражаться Лялька.

– В общем, так, Ляль, мне книжка нужна. Ну, где вся правда, понимаешь? Из тех, что в магазине не продают. У тебя, я уверена, есть. Мне очень нужно! – И Зоя с мольбой в глазах посмотрела на Ляльку.

Лялька усмехнулась:

– А с чего это ты так уверена, что у меня она есть?

– Ну у кого, если не у тебя? Ты, по-моему, одна из нас всех пытаешься разобраться в происходящем и в прошлом. Я вот тоже решила…

– Что решила? – уточнила Лялька.

– Разобраться, так ли все на самом деле. Ну, как мне бабушка объясняла. Как в школе учили. Как в институте говорят.

– «Одна из нас», – рассмеялась Лялька. – Из кого – «из нас»? Мы с тобой вроде в одной лодке никогда не сидели, хотя и в одну школу ходили, и одни книжки в детстве читали. Впрочем, нет, вряд ли. Не одни. Я Хармса читала, Тувима, Заходера. А тебе они, я думаю, неизвестны.

– Ну и что? – грустно спросила Зоя. – Разобраться ведь никогда не поздно.

Лялька молчала.

– Помоги, Ляль. Может, с твоей помощью ко мне наконец прозрение придет.

– Что, комсомол обидел? Грамотой не наградил? – хмыкнула Лялька. Потом добавила: – Ладно, так и быть. Но ты знаешь, ЧТО это такое и ЧТО за это будет, если не дай бог.

Зоя закивала:

– Я быстро прочту, Лялечка! Клянусь тебе – быстро!

– «Лялечка»! – протянула с усмешкой Лялька и добавила: – Ты, Зоя, быстро не читай! Ты медленно читай. Вдумчиво. Тогда, может, что-нибудь дойдет. Правда, на этот счет у меня большие сомнения! Книжку сейчас вынесу. Она не моя. Даю тебе на три дня. Береги как зеницу ока. Если что – без головы останешься. Это я тебе обещаю.

Зоя мелко закивала головой. Лялька встала и направилась к своему подъезду. «Зря я все это, – подумала она. – Ничего ее не пробьет. Ведь все впитано с молоком матери. Точнее – бабки. Риск огромный. – Зоину бабку Лялька помнила преотлично. – А все-таки, если дать шанс? Может, хоть кому-то жизнь не испортит, активистка хренова».

На сердце у Ляльки скребли кошки. Она вынула из шкафа книжку, наивно обернутую в полотенце. Самиздат, разумеется, был отцовским. Завернув книгу в несколько слоев газеты, она вышла на улицу и протянула Зое сверток:

– На, просвещайся. «Зияющие высоты». Автор – Зиновьев. Если будет надо, еще Авторханова дам, «Технологию власти». Через три дня вернешь. В метро, надеюсь, читать не будешь, ума хватит?

Зоя кивнула:

– Конечно, о чем ты, Ляль? Через три дня верну. В целости и сохранности. Не сомневайся! И еще раз – огромное тебе спасибо!

Лялька махнула рукой и пошла к подъезду.

В перерыве между лекциями Костя Миловидов стоял с Машкой и чем-то, видно, сильно ее веселил. Машка заливалась, откинув голову назад и обнажив свои роскошные белые ровные зубы. Зоя прошла мимо. Костя с Машкой проводили ее взглядами и рассмеялись вслед. Зоя залилась бордовой краской, из глаз брызнули слезы. «Обо мне говорят, – с ужасом подумала она. – Значит, он все ей рассказал. А если знает Машка, будет знать весь курс. Да что там курс – весь институт». Теперь Зоя не сомневалась, что все делает правильно. Все, что она решила, – абсолютно справедливо, и она точно не будет ни о чем жалеть.

При выходе из буфета она столкнулась с Миловидовым.

– Ну что, Крупская, хранишь тайну своего падения? – заржал он. – Храни! – Он сделал «страшное» лицо. – Храни, Люксембург! И помни: с тебя бутылка! – Он погрозил ей пальцем и оглянулся, ища глазами Машку. Та, допивая сок, помахала ему.

Зоя стояла остолбенев у двери в буфет. Миловидов и Машка, обнявшись, пошли по коридору. Потом Машка звонко рассмеялась, обернулась на стоящую в оторопи Зою и показала ей кулак.

На ватных ногах Зоя дошла до деканата. У двери остановилась, собралась, глубоко подышала – стало легче. Она толкнула тяжелую дверь в приемную.

В приемной сидела секретарша Аллочка – неудачливая абитуриентка, поступающая в медицинский три года подряд.

– Мне к Ирине Сергеевне, – решительно сказала Зоя.

– А ты записывалась? – ехидно уточнила Аллочка.

– Мне срочно, – отрезала Зоя. – Вопрос идеологического порядка.

Аллочка тяжело вздохнула и с жалостью посмотрела на Зою. «С этой, пожалуй, связываться не стоит, – разумно подумала она. – Дороже обойдется».

– Проходите, – пригласила она Зою. – Ирина Сергеевна на месте.

Зоя толкнула дверь.

Секретарь парторганизации института Ирина Сергеевна Мащенко была худенькой и болезненной на вид скромной женщиной средних лет, бездетной, с неудавшейся личной жизнью и несложившейся карьерой врача. Она устало, печальным и задумчивым взглядом смотрела в окно.

Повернула голову на Зою и, вздохнув, спросила:

– Чего тебе, Зоенька?

– Позволите? – Зоя кивнула на стул и, не дожидаясь ответа, села и устроилась поудобнее. – Дело, Ирина Сергеевна. Очень важное и неотложное. Идеологического порядка. – Она положила перед Ириной Сергеевной обернутую в газету книгу.

– Что это? – испуганно спросила Ирина Сергеевна.

– Зиновьев, – кивнула подбородком Зоя. – «Зияющие высоты». Запрещенная литература. Самиздат.

У Ирины Сергеевны заныло под ложечкой. ТАКИЕ истории она не любила больше всего и – боялась. Сразу поняла, что хлопот здесь будет – не оберешься, особенно с этой Зоей. И стало ей тоскливо так, что похолодели руки, и по спине ручьем полился противный и густой холодный пот.

– Откуда? – коротко спросила она.

– Миловидов, – также коротко ответила Зоя. – Читал на лекции. Сказал, что купил у приятеля. Обещал дать почитать Репиной и Волошину. Они в нетерпении.

Ирина Сергеевна молчала и смотрела в окно.

– Ну они-то тут при чем?

– Пока ни при чем. Только нездоровый интерес. А если потом по институту бы пошло? Массово, так сказать? Вот я и изъяла.

– Просто так тебе отдали? Добровольно? – усмехнулась Ирина Сергеевна.

– Нет, разумеется, – спокойно ответила Зоя. – Кто бы мне отдал добровольно? Сама изъяла.

– Из портфеля, что ли, вытащила? – с удивлением посмотрела на нее Ирина Сергеевна.

– Вытащила, – кивнула Зоя. – А у меня был выбор?

Ирина Сергеевна опять отвернулась к окну. Молчала.

– Но это же – диверсия, – возмутилась реакцией парторга Зоя. – Настоящая идеологическая диверсия. Подрыв, так сказать, нравов. Диссидентская, запрещенная литература. Автор – враг народа и социалистического строя, всего, за что боролись наши деды и отцы.

– Да понятно, – проговорила Ирина Сергеевна, не поворачивая голову от окна. – Все это понятно. Но чего же ты хочешь? Казни хочешь, Зоя? Крови? А ведь четвертый курс. Скоро выпускаетесь. А парня из института выгонят. Все насмарку.

– Вы хотите это умолчать? Прикрыть? – тихо спросила Зоя.

– Нет, не так, – ответила Ирина Сергеевна. – Я хочу спасти его жизнь. Он хороший студент, и из него получится неплохой врач. К тому же, по-моему, он единственный сын у матери. Отца нет. Это будет для нее большое горе. – Ирина Сергеевна замолчала. – А нашу социалистическую родину я, Зоя, не меньше твоего люблю. И отец у меня погиб на фронте. Пламенный коммунист, между прочим. И я в партии двадцать лет. Просто родину надо любить, а людей – жалеть. Ты же будущий врач. Как без милосердия?

– Вы призываете меня пожалеть идеологического врага? – спросила Зоя.

– Нет, – покачала головой Ирина Сергеевна. – Я призываю тебя не ломать чужую жизнь. И кстати, свою – заодно. Ведь ты можешь потом об этом крупно пожалеть!

– Я? – рассмеялась Зоя. – Я – пожалеть? Ну вот тут-то вы глубоко заблуждаетесь. Я пожалею, если не дам всему этому ход. Если промолчу. А ваша позиция как парторга мне как минимум непонятна.

– А как ты докажешь, что книга Миловидова? – спросила с усмешкой Ирина Сергеевна. – Ты же без свидетелей вытащила ее из его сумки. Он ведь непременно откажется.

– Докажу! – выкрикнула Зоя. – Отдайте мне, пожалуйста, книгу!

Ирина Сергеевна покачала головой и убрала книгу в ящик письменного стола.

– Вот так, значит, – произнесла Зоя. – Вот ТАКИМ образом вы спасаете чужую жизнь! – Она встала, гневно посмотрела на Ирину Сергеевну и пошла к двери.

– Одумайся, Зоя! Остановись!

Зоя обернулась.

– Я бы вам посоветовала, Ирина Сергеевна, одуматься! От всей души бы посоветовала!

Ирина Сергеевна с силой пару раз дернула ручку окна, и тяжелая, массивная рама наконец поддалась. Она высунулась в окно и глубоко задышала. Заныло сердце. Ирина Сергеевна вытащила из сумочки валидол и положила его под язык. «Не зря сегодня ночью снился ужасный сон, – подумала она. – Просто сплошные кошмары. Как чувствовала. Эта Зоя никогда ни за что не остановится». О последствиях думать не хотелось, потому что было страшновато. Да что там – страшновато, было просто и определенно страшно.

Шура

В начале августа вернулась тетка – сказала, что очень беспокоилась за «своих родных». К сестре подошла спустя три часа. Сокрушалась, что хозяйство совсем развалилось. И пела, какой в деревне рай. Как не хотелось ей «оттудова» уезжать.

Вечером спросила Валерика, как Шура за ним смотрела, как кормила. Попеняла Шуре, что в ванной полно грязного белья, что на «мебелях» пыль и тарелки вымыты плохо.

Шура лежала, не дыша, накрывшись с головой одеялом. В эту ночь Валерик не пришел – испугался матери. Шура начала ходить на работу – скоро первое сентября. Надо отмыть все окна, оттереть плитку в туалетах, поварихам помочь перемыть котлы и посуду, перестирать тяжелые гардины. В общем, дел выше крыши, но она была счастлива и носилась по школе с улыбкой на лице, все хотела успеть, всем помочь, только бы домой вернуться попозже. К вечеру повариха тетя Нина звала Шуру попить чаю. Щедро резала колбасу и сыр, иногда пекла оладьи или жарила картошку на домашнем деревенском сале.

Тетка погнала Валерика в деревню – копать картошку. Он взял отпуск и уехал на три недели. Перед отъездом показал Шуре кулак, она отвернулась.

Теперь она спала всю ночь – крепко, с какими-то светлыми, детскими снами. И просыпалась с улыбкой. Бежала в школу, торопилась.

Как-то повариха, глядя, как Шура радостно уплетает соленые огурцы и с жадностью съела полселедки, сказала:

– А ты часом не беременная, Шурка?

Шура чуть не подавилась, покраснела как рак, и что-то залепетала.

Повариха тяжело вздохнула и, помолчав, сказала:

– Я в этом деле, Шурка, опытная. Троих родила и пять абортов сделала. Ты бы, девка, к врачу сходила, проверилась.

Шура молчала, опустив голову. Господи! Как она могла об этом не думать! Ведь взрослая девка, а ум как у ребенка. Словно забыла, от чего бывают дети. Жила, будто в страшном сне.

– Ну вот, значит, есть грешок-то. Иди, Шура, в поликлинику. А то как бы поздно не было… – продолжала повариха.

– Поздно? – прошептала Шура. – А чего – поздно?

– Ты дуру-то из себя не строй! Как под мужика лечь – сообразила. А тут – «чего»! Того самого. Аборт чтоб не пропустить. Или ты рожать собралась?

Шура встала и медленно вышла из столовой. Села на улице на лавочку. В голове – полная пустота. Только стучит одна фраза: «Что делать?», «Что делать?» Как морзянку выбивает. Голова закружилась и затошнило, Шуре стало нехорошо. На ватных ногах она дошла до дома, хотелось скорее лечь. Она прошла в свою комнату и закрыла дверь. Без стука ворвалась тетка:

– Чего лежишь? Наработалась?

Шура отвернулась к стене.

– Что морду воротишь? Случилось чего?

Шура резко села на кровати.

– Случилось, – сказала она. – Беременная я. От вашего Валерика.

Тетка охнула, зажала рот ладонью и опустилась на стул.

– А не врешь? – тихо спросила она.

Шура молчала.

– Может, с кем путалась, а на Валерку свалить хочешь? – Голос Раи окреп.

Шура в упор посмотрела на нее, потом отвернулась к стене и накрылась с головой одеялом. Тетка тихо вышла из комнаты и осторожно прикрыла за собой дверь.

Шуру знобило. Сильно, как при высокой температуре. Ну почему опять так хочется умереть? Просто закрыть глаза и не проснуться. Чтобы никогда больше не увидеть этот мир. Никогда. Никогда. Потому что в нем – только страдание и боль. А теперь еще и безысходность. И жуткий, удушливый стыд.

И зачем она родилась? Для чего?

Таня

Таня поступила в педучилище. В институт можно поступить и после. Учиться не хотелось – отвыкла, но хоть какое-то образование получить надо, а то стыдно перед мамой и бабулей. Мама и так ходит с больными и несчастными глазами, переживает за отчима. Видит его с подружкой во дворе, оба – лыка не вяжут. А стыд какой! На глазах у всего дома. Женька тоже переживает. Таня слышит – мама спит тревожно, что-то бормочет во сне, ест плохо, под глазами синяки. Когда встречает отца во дворе – опрометью убегает, а потом плачет в ванной. А вот бабуля не грустит. Говорит: «Все к лучшему. Избавились от этого алкаша. А мать еще молодая и красавица. Сто раз устроит свою жизнь, с приличным человеком».

Таня пришла к Смолянскому, когда тот был на сутках. Взяла свои тапочки, халат, шампунь и зубную щетку. Села на стул и оглядела квартиру. «Ну вот. Еще одна история в жизни закончилась», – подумала она, надо сказать, без сожаления. Оставила ключи на кухонном столе и захлопнула за собой дверь.

Как говорится, была без радости любовь – разлука будет без печали. А Смолянский умный, все поймет. К чему пустые разговоры и выяснение отношений? Да и каких таких отношений? Обычная история, жизненный эпизод, так сказать.

Таня позвонила девчонкам и предложила поехать на море, хотя бы на две недели. Лялька подумала и согласилась, а Верка сказала твердое «нет», как они ее ни уговаривали. Куда ей ехать, если с Вовкой беда и полная неизвестность? Сказала, что сидит у телефона и даже из дома не выходит.

Решили ехать на Азовское. Там все копейки, и море мелкое и теплое, к тому же там живут Танины родственники – бабулина сестра с семьей. Обещали, что подберут девчонкам хорошую и недорогую квартиру близко от моря. Таня купила билеты на поезд – так дешевле.

Когда сели в вагон, все отпустило – и тревоги, и проблемы, и предстоящие жизненные сложности. Впереди – море. Конечно, все будет хорошо. Да что там хорошо – все будет замечательно! Ведь молодость хороша еще и тем, что доверчива и так много и щедро сулит! Кажется – впереди целая жизнь! О чем грустить?