Текст книги "Творивший легенды"

Автор книги: Мария Аннинская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Annotation

Борис Виан ─ французский писатель, и вообще, человек разнообразных талантов, автор ряда модернистских эпатажных произведений, ставший тем не менее после смерти классиком французской литературы, предсказав бунт нонконформистских произведений 60-х годов XX века. Романы, которые сам Виан считал главным в своём творчестве, никто не классифицирует как фантастику. Хотя фантастические ситуации и персонажи их буквально переполняют. Вспомните хотя бы производящих таблетки для аптек кроликоавтоматов, выращиваемые из семян оружейные стволы, или людей с птичьими головами из романа «Пена дней». Впрочем, ни при жизни писателя, ни после его смерти, литературные критики так и не определились к какому жанру, направлению, стилю отнести его творчество. Так появился и уже устоялся термин – «виановская» проза… Очерк переводчика М. Аннинской о яркой краткой жизни Виана был впервые опубликован в журнале «Иностранная литература» 1999, № 11. В сборнике «Блюз для черного кота: Роман, рассказы, пьеса, стихи, песни» (изд-во Эксмо, 2002, Серия «Двадцатый век») этот очерк напечатан в качестве вступительной статьи под названием «Великий мистификатор из Сен-Жермен-де-Пре».

Мария Аннинская

Мария Аннинская

Творивший легенды

В его текстах на каждой странице ударный выброс чёрного юмора, словесные фантазии, забавные выдумки и вербальные подставы, которыми Виан отражал натиск враждебного мира.

Франсуа Бине («Lire»)

Французы очень любят создавать мифы и легенды и нисколько этого не скрывают. “Самые свободные люди в мире, – пишет о них один современный французский критик, – но дышать они могут только под сенью статуи, и даже не обязательно конной”.

У нас в России легенды если не создаются, то официально признаются, как правило, посмертно. Возможно, потому, что материала для них в избытке. Мы топчем его, как сорную траву. Французы же – нация небольшая и к своему культурному наследию относятся бережно.

Ничего удивительного, что Виан, человек умный, талантливый и чрезвычайно общительный, быстро оброс легендами. Он всю жизнь дразнил судьбу, сочинял небылицы и делал все не так, как другие. Он и внешне был подходящим объектом для мифотворчества: высокий, красивый и бледный, с больным сердцем, обещавшим безвременную кончину. И имя носил не вполне “французское” – то ли русское, то ли армянское… Так что одна из легенд касалась его якобы русского происхождения – хотя в действительности фамилия Виан корнями уходит в Италию. А вот об имени “Борис” стоит рассказать отдельно. С этого и начнем…

Будущий скандальный творец мифов появился на свет 10 марта 1920 года в городке Виль-д ’Авре, что приютился между Парижем и Версалем. Его отец, Поль Виан, жил на доход с капитала, был человеком образованным и талантливым, знал несколько языков, переводил, писал стихи. Кроме того, он был мастером на все руки: в юности, следуя примеру своего родителя, лил бронзу, занимался спортом, с пятнадцати лет водил машину и даже имел собственный самолет.

Мать Бориса, урожденная Ивонна Вольдемар-Равене (собственные дети будут называть ее “матушка Пуш”) была восемью годами старше своего супруга и происходила из богатой эльзасской семьи, владевшей нефтяными скважинами в Баку и промышленными предприятиями во Франции. Она получила блестящее музыкальное образование, играла на фортепьяно и арфе, страстно любила оперу и четверых своих детей нарекла звучными именами: Ален, Лелио и Нинон; Борис получил свое имя в честь “Бориса Годунова”, ее самой любимой оперы.

Детство у Бориса сложилось вполне счастливо. Большое семейство жило в двухэтажной вилле, окруженной пышным садом, где дети могли играть с друзьями с утра до позднего вечера. Учителя и парикмахер приходили на дом. Родители тоже занимались детьми – каждый по-своему. Мать пыталась привить малышам любовь к классической музыке и устраивала домашние концерты. Отец учил их мастерить и играл с ними в детские игры. Еще были чернокожий шофер, гонявший с мальчиками в футбол, и итальянец Пиппо Баррицоне – необыкновенный персонаж, почти член семьи: он служил садовником, метрдотелем, слыл специалистом по разделке мяса и, кроме того, участвовал в домашних концертах в качестве певца и гитариста. На лето семейство выезжало в Нормандию, к морю, где их ждала загородная вилла с пляжем и экзотическим садом.

Райская жизнь длилась до 1929 года. Грянул мировой экономический кризис. Вианы разорились. Семейство перебралось в домик привратника, особняк пришлось сдать, прислугу – распустить. Поль Виан вынужден был подыскать себе работу. Он перепробовал многое: переводы, рекламу гомеопатических средств… Кое-как удавалось сводить концы с концами.

Меж тем дети подросли и стали посещать лицей. Видимо, матушке Пуш нелегко было решиться на этот шаг, потому что ее главной заботой было удерживать своих чад дома. Больше всего, конечно, досталось Борису из-за его слабого здоровья: в два года он переболел ангиной, осложнившейся ревматизмом, а перенесенный в пятнадцать лет тиф привел к аортальной недостаточности.

Учился он легко. Сначала ездил в лицей в Севре, затем в Версале и, наконец, в Париже. В пятнадцать лет сдал экзамены на степень бакалавра по латыни и греческому, в семнадцать – по философии и математике. Из живых языков учил английский и немецкий. Много читал.

В 1939-м Борис поступил в Эколь сантраль – Высшую центральную инженерную школу. Началась вторая мировая. Школа эвакуировалась в Ангулем, к юго-западу от Парижа, и Борис надолго покинул родительский дом. Матери он исправно писал, в письмах шутил и дурачился, стараясь унять ее тревогу.

К весне 1940-го ситуация ухудшилась. Захватив Фландрию, немцы шли на Париж; Бельгия капитулировала, французская армия была разбита. Эколь сантраль закрылась, не дотянув до конца учебного года. Вианы тоже вынуждены были бросить дом; предупредив Бориса, они погрузились в старый “паккард” и через Ангулем отправились в Капбретон, курортный городок на берегу Бискайского залива. Это было в начале июня. А 14 июня немцы вступили в Париж.

На берегу моря в это время царило безмятежное лето. Семейство Вианов сняло в Капбретоне виллу. Молодежь купалась и читала, упрямо радуясь жизни. Здесь Борис познакомился с братом и сестрой Леглизами – Клодом и Мишель. Девушке в то лето исполнилось двадцать, она была ровесницей Бориса – невысокая пухленькая блондинка, которую все находили прелестной.

Вместе с Леглизами в компании появился еще один человек – их троюродный брат Жак Лустало. Он вошел в жизнь Бориса как живая легенда и впоследствии стал одним из ключевых персонажей многих его произведений. Лустало получил прозвище Майор. Вот кто творил мифы одним своим существованием! “Блаженный Майор, недавно из Индии”, – представлялся он при знакомстве. Майору было всего пятнадцать, но ростом он ничуть не уступал Борису и выглядел вполне взрослым. Внук депутата и сын мэра, Жак Лустало был тем не менее полностью предоставлен себе. Отца он ненавидел за то, что тот бросил мать, и старался с ним не встречаться. Этот эрудированный, хваткий и эксцентричный юноша, великолепный танцор и пламенный любитель джаза, смотрел на мир единственным (левым) глазом, рассказывая душераздирающую историю о неудавшемся самоубийстве (в действительности Жак потерял глаз в десять лет при более прозаических обстоятельствах). Так что один глаз у Майора был стеклянным, и с ним он любил проделывать всякие фокусы: бросал в рюмку, глотал, терял, предъявлял в качестве пропуска… К реальному миру Майор был демонстративно равнодушен – не учился и не работал, жил в своих фантазиях, сочинял небылицы, разговаривал с вещами, молчаливо и безнадежно обожал свою кузину Мишель. Еще он любил гулять по крышам. С вечеринок он редко уходил через дверь – обычно прыгал в окно. Один такой уход станет для него последним – это случится в январе 1948-го. Майору будет двадцать три года. Никто так и не узнает, был то несчастный случай или самоубийство.

В августе 1940-го, проведя два месяца на море, Вианы смогли вернуться домой. Уже было подписано перемирие с Германией, и повсюду хозяйничали немцы. Впрочем, присутствие оккупантов ощущалось лишь в Париже, а в Сен-Клу и Виль-д ’Авре немцев почти не было. Эколь сантраль тоже вернулась в Париж, и Борис готовился к новому учебному году.

В сентябре Мишель пригласили в “Фовет” (так называлось имение Вианов) на традиционный “свинг-ти” – в 40-е годы молодежные вечеринки именуются уже на американский манер. С этого “свинг-ти” и начинается романтическая история Бориса и Мишель.

Мишель Леглиз происходила из семьи, совсем не похожей на семейство Вианов. Родители ее в молодости были педагогами, что наложило неизгладимый отпечаток на стиль воспитания и взаимоотношений между близкими. С детьми были предельно строги, каждый их шаг контролировали. Мишель вспоминает, как отец в бинокль следил за ней из окна, когда на перемене она гуляла во дворе лицея. Девушка прекрасно знала английский, а также немецкий и итальянский. Но экзамены на степень бакалавра она так и не сдала. В свои двадцать лет она мечтала о независимости, любви и литературе.

В феврале 1941-го один из поклонников Мишель сделал ей предложение. Мишель ему отказала. Разразился семейный скандал, и мать пригрозила сослать ее в Бордо к теткам, если она немедленно не выйдет замуж – не за этого юношу, так хотя бы за своего нового друга из Эколь сантраль. Мишель пожаловалась Борису. “Ну что ж, в таком случае поженимся!” – решил Виан. 12 июня 1941 года состоялась помолвка, а 5 июля – свадьба с гражданской церемонией и венчанием. Биографы отмечают, что невеста опоздала к венцу, так как долго не могла справиться с накладными ресницами; ногти на руках и ногах ей все же удалось покрасить в белый цвет, что было с восторгом воспринято молодежью. Обе мамаши, однако, остались недовольны новобрачной: юбка у нее была до неприличия короткой – едва прикрывала колени.

А месяц спустя молодая чета уже ждала потомства.

Поселились они в доме родителей. Борис продолжал учиться, а Мишель вернулась к своему излюбленному занятию – она писала статьи о кино. Правда, печатались они за подписью главного редактора одного парижского журнала.

Времена были трудные, голодные, но французы есть французы. Молодежь веселилась бесшабашней, чем прежде. Вечеринки в танцевальном зале (его построил своими руками Поль Виан) следовали одна за другой. Медленные танцы сменялись быстрыми ритмами, партнеры демонстрировали чудеса гибкости и ловкости. Эти отчаянные увеселения с юношеским юмором описаны Вианом в “Сколопендре и планктоне”:

Его имя было Александр, прозвище – Коко. Ее – Жаклин, прозвище – тоже Коко. Коко хватал партнершу за левую лодыжку, ловко раскручивал в воздухе и приземлял ее на левое колено, затем переносил левую ногу через голову Коко, быстро опускал, и партнерша, уже стоя, тыкалась лицом в спину Коко. Потом он внезапно резко опрокидывался, делал мостик и, просунув голову между ляжек девицы, быстро вставал, приподнимая ее над полом, – девица летела головой вперед между его ног, в результате чего он возвращался в прежнее положение: спиной к подружке. Поворачиваясь к девице, он издавал пронзительное “Йе!”, махал указательным пальцем, делал три шага назад, четыре вперед, одиннадцать в сторону, шесть кружась, два на брюхе, и все начиналось сызнова.

Сам Борис вел себя весьма спокойно на этих праздниках, зато слыл непревзойденным организатором.

Танцевальный зал “Фовет” начал пользоваться в округе небывалой славой. Там прочно укоренился новый молодежный стиль – “зазу”. “Зазу” – это не мода, это стиль жизни и отношение к реальности, особая эстетика, презрительное игнорирование нищеты, оккупации, политики нового правительства. Вполне естественно, этот стиль вызывал непонимание и раздражение: официальные круги видели в нем упадочничество, вредное для французской молодежи; простое население ненавидело его за инакость. JPF – Народный союз французской молодежи (их еще называли “синими рубашками”) – открыто призывал бить длинноволосых, предварительно обрив их наголо.

Внешние признаки “зазу” были описаны в журнале “Иллюстрасьон” за март 1942-го:

Мужчины носят свободный пиджак, полы которого болтаются где-то у середины бедра, узкие штаны гармошкой и грубые нечищеные башмаки; галстук – холщовый или из толстой шерсти. Мало того, что они уже отличаются от остальных парижан, так они еще мажут голову салатным маслом (за неимением других жиров), и их длинные патлы свисают на мятый воротник, заколотый спереди английской булавкой. Эту униформу обычно дополняет куртка, почти никогда не снимаемая и чаще всего мокрая – так как только под дождем они чувствуют себя в своей тарелке. Подчиняясь какому-то им одним ведомому ритуалу, они с наслаждением шлепают по лужам, заляпывая грязью штаны и подставляя под ливень длинные жирные пряди своих дремучих шевелюр. Что касается женщин, то под кожаными куртками или пальто они носят свитера с высоким воротом, очень короткие плиссированные юбки, чулки в резиночку и башмаки без каблуков на толстенной тяжелой подошве; вдобавок они вооружены огромными зонтами, закрытыми в любую погоду.

Насколько этой парижской молодежной моде следовали в “Фовет”, можно судить по тексту “Сколопендра”:

На парне была курчавая шевелюра и лазурного цвета костюм, причем пиджак ниспадал до икр. Три разреза сзади, семь складок, два перекрывавших друг друга хлястика и одна-единственная пуговица. Из-под пиджака едва выглядывали узкие брюки, и из них, как из необычных ножен, непристойно выступали икры. Воротник прикрывал уши до самого верха, однако небольшие разрезы с обеих сторон позволяли ушам ходить тюда-сюда. Галстук состоял из единственной хитроумно завязанной шелковой нитки, а из верхнего кармана вылезал оранжево-синий платок. <…> Горчичные носки утопали в бежевых замшевых ботинках с уймой самых различных дырочек. Стильный парень, ничего не скажешь. На девице тоже был пиджак, из-под которого как минимум на миллиметр торчала широкая плиссированная юбка из маврикийского тарлатана. <…> Не столь эксцентричного вида, как ее напарник: ярко-красная блузка, шелковые темно-коричневые чулки, светло-желтые из свиной кожи туфли на низком каблуке, девять позолоченных браслетов на левом запястье, кольцо в носу, – она не так бросалась в глаза.

Название “зазу” было изобретено негодующим журналистом и, как это обычно бывает, прижилось. Оно образовано от ликующего крика, коим эти молодые “дегенераты”, “бандиты” или “ультрасвинги” (именно так их еще величали в прессе) приветствовали друг друга при встрече.

Кроме вечеринок практиковались и более невинные развлечения. Так, еще в 1941-м Борис учредил в Виль-д ’Авре любительское общество авиамоделирования. Члены общества увлеченно конструировали и испытывали авиамодели. Обязанности строго регламентировались; существовала, например, должность испытателя; были еще “эконом”, “возвратники”, “флюгероносцы”. Все, что происходило, мгновенно превращалось в миф и впоследствии фиксировалось Борисом в одном из текстов (в данном случае – в романе “Осень в Пекине”).

На фоне вышеописанных развлечений в жизни Виана происходили следующие знаменательные события:

март 1942-го – знакомство с Клодом Абади, руководителем самодеятельного джаз-банда;

12 апреля 1942-го – рождение сына Патрика;

июль 1942-го – окончание Эколь сантраль и устройство на работу в AFNOR, Ассоциацию по нормализации (организация с этим загадочным названием занималась совершенствованием и стандартизацией формы разнообразных бытовых предметов).

Клод Абади окончил Высшую политехническую школу. В своем оркестре он играл на кларнете, причем весьма недурно – в том же 1942-м на конкурсе джазистов-любителей его оркестр завоевал кубок Hot-Club de France. Абади пригласил братьев Виан в свой оркестр. Музыканты выступали в парижских кафе, и это приносило дополнительный заработок. В 1943-м оркестр некоторое время даже назывался “Абади-Виан”. Постепенно он начал завоевывать популярность, хотя о его профессиональном уровне можно было спорить. Играли музыканты в новоорлеанском стиле, вдохновляясь примером Дюка Эллингтона. Сам Борис подражал Биксу Бейдербеку – знаменитому американскому джазисту, игравшему на рояле и корнете и умершему в двадцативосьмилетнем возрасте от воспаления легких (кстати, родился он тоже 10 марта). Имитируя манеру Бикса, Виан играл краешком губ, в лирическом стиле, твердо стоя на чуть расставленных ногах. Среди джазистов все это важно. Один из друзей Бориса, Клод Леон, так выражал свое восхищение:

В истории джаза было мало трубачей, которые бы играли так же: не копируя Бикса, а вдохновляясь его примером. Борис перенял у Бикса сладострастный, романтический стиль, сильно отличавшийся от жесткого стиля трубачей новой эпохи.

Клод Леон стал новым легендарным персонажем в жизни Бориса. Он тоже был джазистом-любителем, которого Абади взял в свой оркестр. В начале войны еврей Клод Леон попал в концлагерь. Как он оттуда выбрался живым, история умалчивает, во всяком случае, он вернулся в Париж, участвовал в Сопротивлении, жил под чужим именем и работал в химической лаборатории Сорбонны. Что он там делал? Разумеется, взрывчатку. Он выносил ее в спичечных коробках. К Абади Леон смог вернуться только в 1944-м, после Освобождения. Тогда-то они с Борисом и познакомились. На одной из репетиций Виан попросил ударника Клода Леона играть погромче. Тот изумился – он к такому не привык. У них было много общего: оба – талантливые технари (тут необходимо “лирическое” отступление: на счету Виана несколько хитроумных, официально запатентованных изобретений, в том числе колесо с внутренней амортизацией), живут по соседству, сходятся во вкусах… За Клодом Леоном закрепилось прозвище Доди (вариант – Додди). Под этим именем, а то и под своим собственным, он войдет в книги Виана.

В 1943-м Виан еще не стал самостоятельной величиной; он делает первые шаги – и в литературе, и в джазе. В 1943–1944 годах оркестр Абади принимает участие в нескольких турнирах джазистов-любителей Франции, но пальма первенства достается не им. Зато в 1945-м их ждет грандиозный успех: на международном турнире в Брюсселе оркестр завоевывает четыре кубка и главный приз. На следующий год в Париже, на IX конкурсе джазистов, оркестр Абади получает наконец Гран-при! За ними закрепляется слава самого старого любительского оркестра, по этому случаю музыканты приклеивают себе длинные белые бороды.

В юности Борис не мечтал стать писателем. Стихи, правда, он сочинял лет с двадцати, но в семье, где любимой игрой было буриме, никто не воспринимал стихосложение всерьез. Работая в AFNOR, Борис составил сборник, который назвал “Сто сонетов”. Он включает туда сто двенадцать стихотворений и десять виртуозных сонетов-баллад, написанных в 1940–1944 годах. Сохранившийся рукописный вариант сборника украшен цветными иллюстрациями Петера Нья (он же Клод Леглиз).

В 1942-м Борис пишет для болеющей Мишель “Волшебную сказку для не вполне взрослых”, затем “Разборки по-андейски”. Мишель быстро все перепечатывает, и тексты становятся достоянием многочисленных друзей. Войдя во вкус, Виан сочиняет “Сколопендр и так далее”, позднее озаглавленный “Сколопендр и планктон”. Скучая в своей конторе, составляет “Стандартизированный перечень ругательств среднего француза”.

Одним из первых слушателей “Сколопендра” стал Жан Ростан. (Этот известный французский биолог, сын драматурга Эдмона Ростана, жил в своем имении по соседству с “Фовет” и охотно позволял своим детям дружить с молодыми Вианами). Он настолько благосклонно отнесся к виановскому юмору, что передал рукопись уже очень известному Раймону Кено, своему другу. Мастер пародии, вербальных игр и черного юмора сразу полюбил и книжку, и ее автора и предложил “Сколопендра” к публикации в издательстве “Галлимар”, где служил литературным консультантом.

В ноябре 1944-го случилось несчастье. В имение Вианов забрались ночные грабители. Услышав шум, на лестницу вышел отец. Прогремел выстрел. Поль Виан был убит наповал. Счастливая жизнь его семейства кончилась. Вилла пошла с молотка. Борис и Мишель перебрались на улицу Фобур-Пуассоньер, в квартиру родителей Мишель, и делили ее с сильно пьющим Клодом Леглизом, а в дальнейшем – с парализованной мадам Леглиз. Перед тем как навсегда покинуть “Фовет”, Борис заперся в танцевальном зале, который в далекие счастливые времена построил его отец, и долго играл там один на трубе.

Когда человеку в реальном мире плохо, он сочиняет себе другой мир. Не потому ли Борис все больше и охотней пишет? Из-под его пера появляются первые новеллы. Публиковать их Виан не стремится. Мишель их перепечатывает. Кено, возможно, читает. Во всяком случае, с его подачи Виан заключает с “Галлимаром” договор на сборник рассказов “Часики с подвохом”. Но эта затея так ничем и не кончится.

В феврале 1946-го Виан перешел наконец из ненавистного AFNOR в Государственное управление бумажной промышленности, куда устроил его Клод Леон. Но и там Борису не сиделось спокойно: он все время что-то писал и с загадочным видом прятал. Даже Мишель была не в курсе. Через пару месяцев выяснилось, что Виан сочинил новый роман. Это была ныне знаменитая “Пена дней”. Мишель рыдала, перепечатывая текст. А Борис надеялся получить за него премию “Плеяды” от издательства “Галлимар”. Но судьба оказалась благосклонной к другому автору: премию присудили поэту Жану Грожану. Виан, разумеется, отвел потом душу и насочинял про своих обидчиков таких легенд, что теперь они скорее известны как его персонажи, нежели как поэты и литераторы.

В марте 1946-го Кено представил Виана Симоне де Бовуар. Знаменательная встреча произошла в баре гостиницы “Пон руаяль”. Поначалу Симона держала себя настороженно и недоверчиво; она отметила, что Виан с удовольствием слушает самого себя и любит шокировать окружающих парадоксальными утверждениями, к тому же бравирует своей аполитичностью. Впрочем, ко второй встрече, когда она прочла “Сколопендра” и наслушалась о “Пене дней”, лед растаял. Вскоре на “торто-пирожной вечеринке” у Бориса и Мишель новые друзья проговорили на кухне всю ночь напролет. Потом в Париж из Соединенных Штатов вернулся Сартр, и Симона с гордостью “подарила” ему очаровательную пару: талантливого молодого писателя-джазиста и его прелестную молчаливую жену, пишущую о кино. Правда, к Мишель Симона долго еще присматривалась, находя ее скучной и пресной. Сартр же оценил ее иначе. Мишель и в самом деле говорила мало – ее забивал Борис, – зато обладала редким талантом слушать.

Виан был в самом расцвете своих творческих сил; он много знал, великолепно рассказывал, мог часами говорить о джазе и Америке, которую изучил по книгам. Он со всеми держался дружески-сердечно, но независимо, был уверен в себе и уже заявлял: “Я не рассуждаю о литературе, я ее делаю”.

Журнал “Тан модерн”, провозвестник экзистенциалистской мысли, распахнул перед Вианом свои страницы. Сартр даже специально открыл новую рубрику: “Хроники лжеца”. Главной задачей хроникера было развлекать читателя и, не говоря ни слова правды, прозрачно намекать на реальные события – то, что Борису лучше всего удавалось. “Лжец” острил по поводу несуществующих фильмов, подтрунивал над популярностью кинозвезд и знаменитостей, сочинял невесть что про Америку. За год с небольшим Виан написал для “Тан модерн” пять хроник и одну статью (правда, опубликовано было не все); кроме того, на страницах журнала увидели свет отдельные главы “Пены дней” и новелла “Мурашки”, полюбившаяся Сартру своей антивоенной идеей и кровавым юмором.

День Бориса начинался обычно с присутствия в Управлении бумажной промышленности, где украдкой от начальства и Клода Леона, который сидел напротив, он писал “Осень в Пекине”. Вечера после восьмичасового рабочего дня были сплошь заняты выступлениями в ресторанах и кафе – теперь уже в самом популярном квартале Парижа, Сен-Жермен-де-Пре. Дома Виан постоянно что-то мастерил, по ночам (когда не мог спать из-за сердечных приступов) писал статьи для журналов, переводил. Нередко ему помогала Мишель. Борис торопился все успеть. “Каторжник – не тот, кто работает по принуждению, а кто не делает того, что обязан делать”, – записано в его дневнике. С окружающими он тем не менее оставался весел и приветлив, не умел отказывать, когда о чем-то просили. Говорят, у него была особая манера дружить: каждый был уверен, что именно его отношения с Борисом окрашены каким-то неповторимым теплом и смыслом. Он жил и дружил взахлеб.

За что бы Виан ни брался, он все делал талантливо и немного не так, как все. Это создавало его индивидуальный стиль. Вот пример: в декабре 1946-го литературный журнал “Нувель ревю франсез” организовал в галерее “Плеяды” выставку картин и рисунков французских писателей. “Если вы умеете писать, значит, умеете и рисовать”, – гласил девиз. Галерея заполучила рисунки и картины Верлена, Аполлинера, Арагона, Бодлера, Кено и других. Кено предложил участвовать Виану. И вот за несколько недель Борис, никогда не державший в руках кисти, написал специально для выставки с полдюжины картин. Это удивительно, но в них соблюдены законы композиции, есть глубина пространства, бинокулярная перспектива, движение… Все уравновешенно, значимо, талантливо. Правда, из шести работ галерея приняла только одну: “Железных человечков”.

К этому же времени относятся первые киноопыты Бориса: вместе с оркестром Клода Абади он снимается в фильме “Мадам и ее любовник”. Как музыкант-джазист Виан становится все более популярен, чему немало способствует слава Сен-Жермен-де-Пре.

Об этом квартале, где бурлит светская жизнь, ходят легенды. Именно там они рождаются легче всего. Потому что легенды во Франции создаются для того, чтобы в них участвовать. Сен-Жермен-де-Пре – один из центральных кварталов Парижа, расположенный на левом берегу Сены. В 30-е годы парижане творческих профессий, до того предпочитавшие Монмартр, затем Елисейские поля и Монпарнас, облюбовали сен-жерменские бистро и кафе для встреч и общения. Это перемещение отчасти объяснялось тем, что здесь, по соседству с Латинским кварталом, расположились переплетные мастерские, книжные магазины и солидные издательства, такие, как “Грассе”, “Сток”, “Фламмарион”, “Галлимар”. Некоторые писатели даже снимали квартиры в этом районе. На улице Дофин жил одно время Жак Превер, на улице Бонапарт – Сартр, на улице Сен-Бенуа – Маргерит Дюрас. Еще там проживали Робер Деснос, Раймон Кено, Леон-Поль Фарг и другие.

Самые знаменитые и колоритные заведения Сен-Жермен-де-Пре – это “Липп”, “Дё маго” и “Флора”. Перед второй мировой “Флора” привлекла к себе внимание благодаря шумным сходкам “компании” Жака Превера, то есть театральной группы “Октябрь”, которая в 1933-м участвовала в московской Олимпиаде рабочих театров и заняла первое место. Кроме того, по соседству находился театр “Вьё Коломбье”, так что во “Флору” приходили не только литераторы, но и актеры, режиссеры, художники.

Зимой 1942-го во “Флоре ” появился Жан-Поль Сартр в сопровождении своей подруги, молоденькой учительницы Симоны де Бовуар. Они расположились как дома и погрузились в работу. Шли дни; Сартра во “Флоре” стали навещать ученики, знакомые начали звонить в кафе по телефону. Постепенно “Флора” превратилась в географический центр экзистенциализма.

В этом мире Виан-джазист вскоре воцарился как “принц Сен-Жермен-де-Пре”. Но сначала должна была родиться главная и самая скандальная легенда.

Среди новых друзей Бориса было два брата: Жорж (он же Зозо) и Жан д ’Аллюэн, оба – без ума от джаза; Жорж играл на контрабасе и жаждал попасть к Абади; Жан (по прозвищу Скорпион) мечтал раскрутить собственное издательство. Для хорошего старта требовался захватывающий американский роман – единственное, чем можно было в ту пору удивить Париж. Но где же такой взять? И Скорпион обратился за помощью к Борису: он все на свете знал, все книги читал и в американской литературе разбирался как никто другой. Июльским днем Жан разыскал Бориса на Елисейских полях в очереди перед кассами кинотеатра и попросил подыскать что-нибудь для издания. После десятиминутного разговора судьба еще не родившегося издательства была решена: Борис сам напишет роман, да такой, какого никто никогда не читал.

В августе Виан, Мишель, Патрик и несколько их друзей отправились отдыхать на море в Вандею. Там Патрик немедленно подхватил коклюш. Взрослые по очереди дежурили у его кроватки. Черед Бориса наступал ночью, когда можно было спокойно писать. Он сочинял мрачный и кровавый “американский” роман, который собирался назвать “Я приду сплясать на ваших могилах”. Через неделю Патрику стало хуже, Мишель повезла его в Париж, а Борис остался работать. По вечерам он играл на гитаре и читал готовые главы Зозо. Имена он заимствовал из уже нашумевших романов, географические названия выдумывал, хотя и держал все время перед глазами карту Америки.

Через две недели роман-пародия был готов. Зозо с Борисом привезли его в Париж и представили на суд Мишель, Скорпиона и Клода Леона. Рукопись вызвала всеобщий восторг. Осталось утвердить название и придумать имя автора. Мишель предложила назвать роман покруче: “Я приду плюнуть на ваши могилы”. Вариант приняли единогласно. С именем обошлись по-свойски: писателя нарекли Верноном в честь Поля Вернона, музыканта из ансамбля Абади, а фамилию ему дали Салливен – в память о Джо Салливене, знаменитом джазовом пианисте. Сочинили интригующую легенду: будто Салливен был начинающим писателем, “белым” негром, то есть потерявшим видимые признаки негроидной расы; будто на родине ему грозил суд Линча и потому роман можно было издать только за границей, да и то под псевдонимом. Как переводчик и специалист по американской литературе Виан даже проанализировал в предисловии литературные корни нового американского прозаика, уловив влияние Генри Миллера, Джеймса Кейна, Фолкнера и Колдуэлла. С издательством “Скорпион” был заключен официальный договор, согласно которому Виан как будущий переводчик всех будущих произведений вышеупомянутого автора являлся также его официальным представителем во Франции.

К моменту выхода романа атмосфера в Париже и без того была накалена: два издателя, Галлимар и Робер Дёноэль, обладали правами на “Черную весну” и “Тропик Рака” Генри Миллера. Запустить обе книги одновременно им не удалось, так как в конце 1945-го Дёноэля убили. Сначала вышел только “Тропик Рака”, вызвавший негодование официальной общественности, которая в те годы очень пеклась о моральном облике французского гражданина. Тут выяснилось, что издательство “Шен” раздобыло права на “Тропик Козерога” Миллера и собирается его печатать. Против трех книг Миллера выступила организация с устрашающим названием Картель социального и морального действия. Во главе этой организации стоял протестант Даниэль Паркер. В противовес ей образовалось Общество друзей Генри Миллера. Книги раскупались на ура. Вот на эту почву и упали зерна, посеянные Вианом. “Кто посеет ветер, пожнет бурю”, как известно. Так оно и вышло.