Текст книги "Арена мрака"

Автор книги: Марио Пьюзо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 11

Моска, который сегодня был одет в гражданское, выглянул из окна. Он смотрел, как персонал военно-воздушной базы снует взад-вперед: бортмеханики в зеленых комбинезонах и отороченных мехом кожанках, молодцеватые пилоты в темно-зеленых с фиолетовым плащах, немцы-рабочие в поношенной одежонке – все сутулились под порывами колючего ноябрьского ветра. За его спиной раздался голос Эдди Кэссина:

– Уолтер!

Моска обернулся.

Эдди Кэссин откинулся на спинку стула.

– Для тебя есть работенка. У меня тут возникла одна идейка, и лейтенант ее одобрил. На всем европейском театре началась кампания по экономии продуктов: мы пытаемся убедить обжор, чтобы они не наедались до блевоты. Не надо морить себя голодом, но и обжираться не стоит – а то набирают себе полные подносы еды, а потом все это не съедают и приходится много выбрасывать. Так вот. Мы хотим сделать плакат: портрет солдата, который стоит с огромным подносом с едой, а внизу надпись: «Не надо так!» Рядом будет помещена фотография двух немецких ребятишек, которые подбирают с асфальта окурки, и еще одна надпись: «Ты можешь им помочь». Как тебе?

– От этого самому блевать хочется, – ответил Моска.

Эдди ухмыльнулся:

– Ладно. По-моему, это очень здорово. Настоящая пропаганда. В штабе опупеют. Может, даже в «Старз энд страйпс»[10]10
  Американский армейский журнал.


[Закрыть] опубликуют. Как знать, как знать. Из этого может получиться кое-что!

– Я тебя умоляю! – сказал Моска.

– Ну, все! – сказал Эдди Кэссин немного раздосадованно. – Достань мне фотографию двух ребятишек, собирающих окурки. Есть свободный джип, поезжай и возьми с собой фотографа, этого капрала из лаборатории.

– О'кей! – сказал Моска. Он вышел на улицу и увидел снижающийся рейсовый самолет из Висбадена, который словно по мановению волшебной палочки вывалился вдруг из пустого неба.

Моска залез в джип.

Уже под вечер он переехал мост и устремился в старый Бремен. Капрал шатался где-то по ангарам, и Моске понадобился целый час, чтобы найти его.

На улицах было полно куда-то спешащих немцев, автобусы непрестанно сигналили, лавируя в потоке автомобилей. Пассажиры гроздьями висели на подножках. Моска припарковался неподалеку от клуба Красного Креста.

Здесь было тихо и безлюдно. Площадь перед клубом была пуста: не было видно ни мальчишек-попрошаек, ни проституток – жизнь забурлит тут после ужина. Две немки в полицейской форме медленно прохаживались по тротуару, словно завороженные скрежетом и звонками трамваев.

Моска с капралом сидели в джипе, дожидаясь появления каких-нибудь попрошаек. Они молча курили. Наконец капрал сказал:

– Что за невезуха! Первый раз тут нет этих фриценят.

Моска вылез из джипа.

– Пойду посмотрю, – сказал он. Было очень холодно, и он поднял воротник куртки. Пройдя мимо клуба, он завернул за угол. Детей и там не было, но он продолжал идти и скоро оказался на заднем дворе какого-то административного здания.

На вершине огромной кучи мусора и щебня мирно восседали два мальчугана и смотрели на расстилающееся перед ними море развалин. Оба были в длинных, доходящих им до пят, пальто, а на головах были нахлобучены почти по самые глаза солдатские шапки. Они хватали ладошками горсти кирпичной пыли, просеивали ее сквозь пальцы, а потом бросали кусочки кирпича подальше в пустыню руин, не целясь и не слишком сильно, чтобы не потерять равновесие и не скатиться вниз.

– Эй! – крикнул им Моска по-немецки. – Хотите получить по шоколадке?

Мальчики важно посмотрели на него оценивающим взглядом, признали в нем врага, хотя он был в гражданской одежде, и сползли вниз без всякого страха. Они пошли за ним, оставив на некоторое время свою безбрежную и безмолвную площадку для игр. Держа друг дружку за руки, они появились на площади.

Капрал стоял около джипа и ждал их. Он вставил в фотоаппарат пленку и щелкнул затвором.

Когда все было готово, он сказал Моске:

– Подскажи им, что делать!

Капрал не говорил по-немецки.

– Поднимите вот эти окурки, – сказал Моска мальчикам, – и смотрите в объектив, когда он будет вас снимать.

Они покорно склонились над тротуаром, но шапки закрыли их лица.

– Пусть сдвинут шапки назад, – попросил капрал.

Моска сам сдвинул мальчикам шапки на затылок, так, чтобы показались маленькие, как у гномов, личики.

– Окурки слишком маленькие, – сказал капрал. – Их не будет видно.

Тогда Моска вытащил несколько сигарет и бросил их на тротуар. Капрал сделал несколько снимков, но все равно остался недоволен. Он уже приготовился щелкнуть еще раз, как вдруг Моска почувствовал, как кто-то схватил его сзади за руку. Он обернулся.

Перед ним стояли две женщины-полицейские.

Та, что схватила его за руку, была с него ростом.

Она не выпускала его руку. Он толкнул ее, почти ударил и почувствовал, что его ладонь ткнулась в мягкую грудь, выпиравшую из-под голубой ткани мундира. Она отшатнулась, выпустила его руку и сказала, словно оправдываясь:

– Это не разрешено здесь. – Она повернулась к мальчикам и сказала угрожающе:

– А вы немедленно убирайтесь.

Моска схватил мальчиков за воротники пальто.

– Оставайтесь, – сказал он. Он повернулся к женщинам, и его худое длинное лицо исказил гнев. – Вы видите эту форму? – И указал на капрала. Потом протянул руку женщинам. – Покажите мне ваши удостоверения!

Женщины начали сбивчиво объяснять, что это их работа, что им положено гнать отсюда всяких попрошаек. Какой-то немец, проходивший мимо, остановился, а ребята поспешили прочь от греха подальше. Мужчина сказал им что-то грозным голосом, и они с перепугу бросились наутек. Капрал крикнул Моске: «Смотри!» – и Моска успел их схватить. А мужчина поспешил прочь, чтобы поскорее замешаться в толпу соплеменников, дожидающихся на углу трамвая. Моска помчался за ним, и, когда немец услышал за спиной топот ног, он остановился и обернулся. В его глазах застыл ужас.

– Ты зачем сказал тем ребятам, чтобы они убежали? – заорал на него Моска.

Немец тихим извиняющимся тоном ответил:

– Я не понял. Я думал, они попрошайничают.

– Покажи мне свой пропуск, – приказал Моска и протянул руку.

Немец, трясясь мелкой дрожью, полез во внутренний карман пальто и достал толстый бумажник. Он стал шарить в нем непослушными пальцами, не спуская глаз с Моски, который вырвал у него бумажник из рук и сам нашел голубое удостоверение. Моска отдал немцу бумажник.

– Свой пропуск получишь завтра утром в полицейском управлении, – сказал он и зашагал обратно к джипу.

На другой стороне площади в густых сумерках ноябрьского вечера он увидел толпу немцев, наблюдавших за всем происходящим: черная, высокая, похожая на лес стена фигур. На какое-то мгновение его охватил безотчетный страх, но потом его ярость вспыхнула с новой силой. Он медленно шел к джипу. Двое ребят все еще стояли, но женщины-полицейские исчезли.

– Поехали, – сказал он капралу. Они доехали до Метцерштрассе, где Моска вышел из машины и попросил капрала:

– Возвращайся на базу один.

Капрал кивнул и тихо сказал:

– Пожалуй, тех снимков будет достаточно.

И только тут Моска понял, что они забыли сделать еще несколько снимков, а дети так и остались стоять там на площади, не получив обещанного шоколада.

Когда Моска вошел в комнату, Гелла подогревала суп на электроплитке. Своей очереди дожидалась сковородка с беконом. Лео сидел на кушетке и читал.

В просторной комнате стоял теплый уютный запах еды. Кровать и тумбочка в углу, стол с большой настольной лампой, небольшой радиоприемник, массивный шкаф у двери; посредине – круглый стол и несколько плетеных стульев; у стены – гигантский пустой сервант, который оставлял достаточно свободного места. Ну и комнатища, думал Моска всегда, оказываясь здесь.

Гелла оторвалась от электроплитки.

– Как ты сегодня рано! – воскликнула она и подошла поцеловать его.

При виде Моски ее лицо всегда приобретало другое выражение – его озаряла радость, – которое на него самого нагоняло легкое чувство вины и страха, ведь она все в своей жизни теперь связала с ним. Словно и не ощущала тех опасностей, которые подстерегали их в жизни.

– У меня были дела в городе, и я не стал возвращаться на базу, – сказал Моска.

Лео оторвал глаза от книги, кивнул ему и продолжал читать.

Моска полез в карман за сигаретой, и его пальцы нащупали удостоверение того немца.

– Довезешь меня до полицейского управления после ужина? – спросил Моска Лео и бросил удостоверение на стол.

Лео кивнул и спросил:

– Что это?

Моска рассказал им, что случилось. Он заметил, что Лео смотрит на него с удивленной ироничной улыбкой. Гелла ничего не сказала и разлила горячий суп по чашкам. Потом поставила сковородку с беконом на плиту.

Они осторожно пили суп, макая в него сухарики. Гелла взяла со стола голубое удостоверение.

Держа чашку одной рукой, другой она раскрыла удостоверение.

– Он женат, – сказала она. – У него голубые глаза, каштановые волосы, он печатник в типографии. Хорошая работа. – Она изучала фотографию. – Он не похож на злодея. Интересно, есть ли у него дети?

– Разве там не сказано? – спросил Моска.

– Нет, – ответила Гелла. – У него шрам на пальце. – Она уронила удостоверение на стол.

Лео откинул голову назад, выливая остаток супа себе в рот, потом склонился над столом. Его щека слегка задергалась.

– Скажи, – спросил он Моску, – почему ты не пошел сразу с этим человеком в полицейское управление? Это же недалеко.

Моска улыбнулся в ответ:

– Я хотел его припугнуть. Я вообще ничего не собираюсь делать. Я просто хотел его припугнуть.

– Он же ночь не будет спать, – сказала Гелла.

– Он этого заслуживает, – свирепо и, словно оправдываясь, буркнул Моска. – Не хрена ему было совать нос не в свои дела!

Гелла подняла на него светлые серые глаза.

– Ему просто стало стыдно, – сказала она. – Мне кажется, он почувствовал и свою вину за то, что эти дети попрошайничают и подбирают с тротуара грязные окурки.

– Ну и хрен с ним, пускай немного попотеет!

Послушай, может, ты дашь нам этот бекон, пока он совсем не сгорел?

Гелла поставила сковородку с беконом на стол и достала буханку серого немецкого хлеба. Покончив с бутербродами, Лео и Моска встали из-за стола, и Лео стал искать ключи от своего джипа.

Гелла снова взяла удостоверение и посмотрела на адрес.

– Послушай! – воскликнула она. – Он живет на Рубсамштрассе. Это даже ближе, чем полицейское управление.

Моска отрезал:

– Не надо мне капать на мозги. Мы едем в клуб. – И улыбнулся ей, когда она склонила ему на грудь голову с туго стянутыми, словно шлем, светлыми волосами. Эти сентиментальные знаки внимания всегда доставляли ей радость, хотя он над ними посмеивался и никогда сам не проявлял инициативы. – Хочешь, я привезу мороженого?

Она кивнула. Когда он выходил из комнаты, она крикнула ему вслед:

– Это же по пути в клуб!

В джипе Лео спросил:

– Куда мы едем?

– Ладно, черт побери, поехали к тому парню. – Моска покачал головой. – Ну и достали же вы меня оба.

– Мне-то что, – сказал Лео. – Но это и впрямь по дороге. И к тому же я сам знаю, что значит «попотеть», как ты выразился. Это ты очень точно сказал. – Он повернулся к Моске и печально улыбнулся.

Моску передернуло.

– Я этого гада даже видеть не хочу. Может, сходишь к нему, а, Лео?

– Только не я, – сказал Лео с усмешкой. – Ты забрал, ты и верни.

Они легко нашли нужный адрес – это был частный домик на две семьи, в котором сейчас из-за дефицита жилья теснилось сразу несколько семей. На входной двери висел список жильцов с указанием квартир против каждой фамилии. Моска стал сверять фамилии на списке с фамилией на удостоверении. Он поднялся на второй этаж и решительно постучал в дверь. Дверь тут же открылась. Он понял, что за ним наблюдали из окна и ждали этого стука. Показавшийся в дверном проеме мужчина был тот же самый: круглая продолговатая голова, суровые черты лица, только на лице застыла напряженная маска, несколько оттененная лысым черепом. Немец посторонился, пропуская Моску в квартиру.

Он прервал их вечернюю трапезу. На столе в комнате стояло четыре тарелки с черным соусом, в котором плавали темные измельченные овощи и большие картофелины. В углу стояла кровать, а за ней висела кое-как присобаченная раковина, над которой темнела картина в коричневых и темно-зеленых тонах. Женщина с зачесанными назад волосами выталкивала двух ребятишек в соседнюю комнату. Но, обернувшись на вошедшего, она выпустила детей из рук. Обитатели квартиры молча смотрели на Моску и ждали, что он скажет.

Он отдал немцу голубое удостоверение. Тот взял его и спросил, задохнувшись:

– Да?

Моска сказал:

– Вам не надо ходить в полицию. Забудьте о случившемся.

Суровое лицо немца побелело. Чувство облегчения, страх, шок от пережитого, визг тормозов джипа, остановившегося у его дома, – все смешалось в его сознании, и яд ожег ему кровь. Он дрожал. Ему на помощь бросилась жена и усадила его на деревянный стул у стола.

Моска, смутившись, сказал женщине:

– Что такое? Что с ним?

– Ничего, – ответила она деревянным голосом. – Мы решили, что вы приехали забрать его, – ее голос дрогнул.

Заплакал мальчик. На его личике был написан испуг, точно стены его маленького мирка вдруг рухнули. Моска, думая, как бы его успокоить, шагнул к нему и протянул плитку шоколада. Ребенок еще пуще перепугался и истерически зарыдал на высоких нотах, так что его вопли стали почти неслышными. Моска выпрямился и беспомощно взглянул на женщину. Она подала мужу стаканчик шнапса. Пока он пил, женщина бросилась к ребенку, ударила его по губам и взяла на руки. Ребенок затих. Немец, все еще сильно волнуясь, сказал:

– Подождите, пожалуйста, подождите, – и почти побежал к буфету, достал оттуда бутылку шнапса и еще один стаканчик.

Он наполнил стакан шнапсом и едва ли не силой всучил его Моске.

– Это была ошибка, просто ошибка. Понимаете, я подумал, что эти дети досаждают вам. Я не хотел вмешиваться.

И Моска вспомнил, как отчитывал этот немец двух ребятишек на площади – сердито, но в его голосе слышался стыд, словно он сам был повинен в унижении этих детей.

– Все в порядке, – сказал Моска. Он не притронулся к шнапсу и хотел поставить стакан на стол, но немец схватил его за руку и заставил выпить.

Забыв, что на него смотрят жена и дети, немец, словно умоляя даровать ему жизнь, продолжал сбивчиво говорить:

– Я никогда не был нацистом. Я вступил в партию только для того, чтобы мне сохранили работу, все типографские рабочие должны были вступать в партию. Я платил взносы. Вот и все. Я не был нацистом. Пейте. Это хороший шнапс. Пейте.

Я этим лечусь.

Моска выпил и направился к двери, но немец опять удержал его. Он схватил его за руку и стал трясти.

– Я очень благодарен вам за вашу доброту. Это от чистого сердца. Я никогда этого не забуду.

Я всегда говорил, что американцы хороший народ. Добрый народ. Нам, немцам, повезло. – Он в последний раз пожал руку Моске. Его голова тряслась от нервного напряжения и от радости, что все кончилось.

В это мгновение Моска почувствовал почти непреодолимое желание ударить его, повалить на землю и размозжить этот лысый череп и искаженное сладкой гримасой ужаса лицо. Он отвернулся, чтобы скрыть свое отвращение и ярость.

А в проеме двери, соединяющей обе комнаты, Моска увидел лицо его жены: худощавое, мертвенно-белая кожа обтягивает сильно выступающие скулы, голова чуть склонена, плечи опущены под тяжестью ребенка на руках. Ее серые – теперь почти черные – глаза казались мрачными лужицами неизбывной ненависти. Ее волосы тоже казались темными на фоне золотистой головки ребенка. Она не отвела взгляда, когда их глаза встретились. Ни один мускул на ее лице не дрогнул.

Когда дверь за ним захлопнулась, он услышал ее голос – тихий, но резкий. Она что-то говорила мужу. На улице, обернувшись, он увидел ее за окном в освещенной комнате: она стояла над мужем, держа на руках ребенка.

Глава 12

Вольф ел холодный ужин по-крестьянски: брал длинную кровяную колбасу и складным ножом отрезал от нее здоровенные аппетитные куски, потом отрезал ломоть от лежащей перед ним буханки серого хлеба. Немецкая девушка Урсула, с которой он жил, и ее отец брали колбасу и хлеб после него. Перед каждым стояла жестянка американского пива, и они время от времени наполняли свои стаканы.

– Тебе когда надо уходить? – спросила Урсула. Это была миниатюрная смугловатая девушка с непокорным нравом. Ему нравилось ее укрощать.

Он уже пустил по инстанциям заявление о вступлении в брак, и именно поэтому ему позволили переехать в дом ее отца. Были и другие соображения.

– Мне нужно встретиться с Моской в «Ратскелларе» через час, – сказал Вольф, взглянув на часы, которые после войны он снял с польского беженца. «С дохлого полячишки», – подумал Вольф.

– Не нравится мне этот парень, – сказала Урсула. – Он такой невоспитанный. Не понимаю, что в нем нашла эта девчонка.

Вольф отрезал очередной кусок колбасы и сказал шутливо:

– Да то же, что и ты во мне.

Урсула вспыхнула:

– Вы, чертовы американцы, считаете, что мы готовы на все из-за ваших продуктов! Только попробуй обращаться со мной так же, как твои америкашки обращаются со своими девушками! Еще посмотрим, соглашусь ли я. Вмиг вылетишь из дома!

Ее отец, жуя вязкий хлеб, произнес укоризненно:

– Урсула, Урсула! – но сказал это по привычке, думая о чем-то постороннем.

Покончив с ужином, Вольф пошел в спальню и набил свой объемистый кожаный портфель сигаретами, шоколадом и сигарами. Он достал все это из шкафа, единственный ключ от которого всегда носил с собой. Он уже собирался уходить, когда в комнату вошел отец Урсулы.

– Вольфганг! Пока ты не ушел, можно тебя на пару слов? – Отец всегда держался с ним вежливо и уважительно, ни на минуту не забывая, что любовник его дочери – американец. И Вольфу это нравилось.

Отец повел его в холодный амбар, располагавшийся в задней комнате этой полуподвальной квартиры. Отец распахнул дверь и патетически произнес.

– Ты только посмотри!

С деревянных балок свисали голые кости окороков с видневшимися кое-где тонюсенькими темными полосками мяса, коротенькие хвостики колбас и похожий на месяц в последней четверти остаток сырной головы.

– Надо что-то делать, Вольфганг, – сказал отец, – наши запасы истощились. Совсем истощились.

Вольф вздохнул. Интересно, куда этот старый гад все дел? Они же оба прекрасно понимают, что никто это не мог съесть. Да целый полк не сумел бы нанести этому погребу такой урон! И всякий раз, когда старик его облапошивал, он думал с мрачной усмешкой: ну погоди, вот мы с Урсулой окажемся в Штатах, я вас проучу обоих. Старик надеется, что его завалят посылками. Хрен тебе собачий! Вольф склонил голову, словно обдумывая эту проблему.

– Хорошо! – сказал он. Они вернулись в спальню, и он дал старику пять блоков сигарет. – Это все, что я могу дать. В течение нескольких месяцев больше не будет. – И добавил строго:

– У меня намечается крупное дельце.

– Не беспокойся, – сказал отец. – Этого хватит надолго. Мы с дочкой стараемся жить очень экономно, и ты это знаешь, Вольфганг.

Вольф, соглашаясь, кивнул и в то же время восхитился про себя хладнокровием старика: этот старый ворюга уже, наверное, сколотил себе на нем состояние!

Прежде чем выйти из комнаты, Вольф вытащил свой тяжелый «вальтер» из ящика письменного стола и сунул в карман пальто. Этот жест всегда производил впечатление на отца Урсулы, внушая ему уважение к любовнику дочери, что тоже нравилось Вольфу.

Когда они выходили из спальни, старик доверительно и по-отечески положил Вольфу руку на плечо.

– На следующей неделе я получу большую партию коричневого и серого габардина. Я закажу для тебя несколько прекрасных костюмов – это будет мой подарок. И если кто-то из твоих друзей захочет купить, я уступлю по хорошей цене. Только из уважения к тебе.

Вольф важно кивнул. Он открыл входную дверь, и Урсула крикнула ему вслед:

– Смотри, осторожнее!

Он вышел из полуподвала и зашагал по улице в направлении клуба «Ратскеллар». Идти ему было только минут пятнадцать, так что времени у него еще оставалось достаточно. Он шел и про себя восхищался стариком. Целый чемодан габардина!

Его собственного! И он сможет его продать без всяких посредников. Он уж постарается. Уж он это дельце повыгоднее обстряпает. Подарит по отрезу Моске, и Кэссину, и Гордону, может быть, даже этому еврею, а взамен получит кое-что более ценное, чем деньги. И еще останется на продажу!

С неплохой выгодой. Конечно, это крохи, но с паршивой овцы хоть шерсти клок.

В «Ратскелларе», большом подвальном ресторане, до войны считавшемся одним из лучших в Германии, он нашел Эдди Кэссина и Моску за столиком, около которого возвышались здоровенные винные бочки. В тени этих гигантских бочек, едва не доходивших до потолка, оба словно нашли себе надежное укрытие от посетителей, заполнивших весь этот похожий на пещеру зал. Тихо играл струнный оркестр, свет был погашен, и небольшие столики, покрытые белыми скатертями, тянулись по всему бесконечному пространству зала, а у дальней стены, в альковах и крохотных кабинетах, теснились снежными табунами, похожими на барашки морских волн.

– А вот и Вольф, цветущее сигаретное дерево! – заорал Эдди Кэссин. Его выкрик перекрыл музыку и рокот голосов и, устремившись к едва видимому в вышине потолку, растворился там. Но никто не обратил внимания.

Эдди перегнулся через стол и зашептал:

– Признайтесь, шаромыжники, что вы сегодня затеяли?

Вольф подсел к ним.

– Решили вот прогуляться по городу, посмотреть, не выгорит ли какое дельце. Если ты перестанешь бегать за каждой юбкой, может, я и тебе помогу слегка подзаработать. – Вольф, хотя и шутил, был озабочен. Он увидел, что Моска уже надрался не хуже Эдди, и это его удивило. До сих пор он не видел Моску пьяным. И подумал: не лучше ли отменить сегодняшний ночной выход?

Но все уже было обговорено – они должны были встретиться с крупными дельцами черного рынка, и, может, им даже удастся узнать, у кого бабки.

Вольф заказал себе выпить и пристально рассматривал Моску, пытаясь понять, в порядке ли он.

Моска заметил его взгляд и улыбнулся:

– Да я приду в себя – два глотка свежего воздуха, и все будет о'кей. – Он старался говорить четко, но язык его не слушался.

Вольф с нескрываемым негодованием покачал головой.

Эдди, пьяно передразнивая его, тоже помотал головой.

– Твоя беда, Вольф, заключается в том, что ты думаешь, будто ты большой умник. Ты хочешь стать миллионером. Вольф, тебе это не удастся.

Хоть ты миллион лет будешь стараться. Во-первых, ты вовсе не умник – а так, просто хитроват.

Во– вторых, у тебя кишка тонка. Ты только и можешь, что бить по морде пленных фрицев. И все!

– И как ты можешь терпеть этого ублюдка? – спросил Вольф Моску нарочито спокойным, обидным тоном. – У него в башке столько девок, что его мозги давно уже размягчились.

Эдди вскочил и свирепо заорал:

– Ты, сраный охотник за окурками!

Моска усадил его на стул. Сидящие за соседними столиками обернулись.

– Спокойно, Эдди, он шутит. И ты тоже, Вольф, хорош! Не видишь, что он пьяный? Когда он напивается, он всех ненавидит. И к тому же он сегодня получил письмо от жены – она пишет, что скоро приедет с ребенком из Англии. Эдди переживает, что ему теперь придется расстаться со всеми своими дамами.

Эдди бросил на Моску пьяно-укоризненный взгляд.

– Это не так, Уолтер. Я действительно доставил ей немало неприятностей в жизни. – И печально уронил голову на грудь.

Моска, чтобы как-то подбодрить его, попросил:

– Расскажи-ка Вольфу о своей горилле.

Вольф выпил виски, и к нему вернулось благое расположение духа. Он усмехнулся, глядя на Эдди.

Эдди сказал торжественно, едва ли не почтительно:

– Я трахаюсь с гориллой! – И стал ждать реакции Вольфа.

– Меня это не удивляет, – сказал Вольф, и они с Моской рассмеялись. – Можно подробности?

Моска слышал, как Вольф что-то говорил, а потом представил его похожему на карлика немцу, и, хотя затхлая атмосфера комнаты опять вызвала позывы рвоты, он пытался вслушаться в разговор и сосредоточиться.

– Его интересуют, – говорил Вольф, – только деньги. Американские купоны.

Немец кивал.

– Я спрашивал, я у всех спрашивал. Но ни у кого нет таких денег. Это я знаю. Я могу купить несколько сотен долларов. Но не больше.

Моска, тщательно проговаривая слова, встрял в их беседу и сказал то, чему его научил Вольф:

– Нет, я хочу продать сразу большую партию.

Как минимум пять тысяч блоков.

Малютка-немец уважительно посмотрел на него, и в его голосе послышались завистливо-алчные нотки.

– Пять тысяч блоков?! Ox-ox-ox! – он мечтательно обдумал эти слова и потом сказал деловито:

– Тем не менее я буду иметь это в виду, не беспокойтесь. Хотите чего-нибудь выпить на дорожку? Фридль! – крикнул он. Из-за двери в соседнюю комнату показалась женская голова. – Шнапс! – выкрикнул немец таким тоном, точно обратился к собаке, приказывая ей сесть. Жена исчезла, потом появилась снова с тонкой белой бутылкой и тремя стаканчиками. За ней в комнату вошли двое ребятишек – мальчик и девочка, светловолосые, розовощекие, с чумазыми личиками.

Вольф присел на корточки.

– Ах, какие чудесные детишки! – воскликнул он, вытащил из своего необъятного портфеля четыре плитки шоколада и протянул каждому по две.

Отец встал между ним и детьми и забрал шоколад.

– Сегодня уже поздно есть сладкое. – И он отнес шоколад к тумбочке, а когда повернулся, руки его были пусты. – Завтра, дети мои!

Дети печально вышли из комнаты. Когда Вольф и Моска подняли свои стаканы, женщина произнесла что-то резкое на диалекте, которого ни Вольф, ни Моска не понимали. Муж бросил на нее угрожающий взгляд.

– Завтра, я же сказал, завтра!

Вольф и Моска вышли на темную улицу, которую освещал желтый свет из единственного окна.

Сквозь стекло до их слуха донеслись голоса мужчины и женщины, переговаривающихся друг с другом с гневом и ненавистью.

Домашний яблочный шнапс, почти такой же крепкий и ядреный, как виски, согрел Моску, но в то же время еще больше замутил его сознание.

Он шел нетвердо и часто спотыкался. Наконец Вольф остановился, взял его за руку и участливо спросил:

– Может, закончим на сегодня, Уолтер, и пойдем домой?

Моска взглянул на мучнисто-белое лицо Вольфа и помотал головой. Они двинулись дальше:

Вольф чуть впереди, Моска за ним, борясь с колким и морозным ветром и приступом тошноты. Он вспомнил, как в тот день Гелла сказала ему то же самое.

Она надела одно из платьев, которые он подарил ей на Рождество. Энн Миддлтон разрешила ему воспользоваться своей одежной карточкой в армейском магазине. Гелла видела, как он достал из шкафа маленький венгерский пистолет и сунул его в карман пальто. Потом спросила тихо:

– Ты не хочешь вернуться на родину?

Он понял, что она имеет в виду. За несколько дней до Рождества отменили запрет на брак с немками, и вот уже прошел месяц, а он еще ничего не сделал, чтобы оформить необходимые бумаги для получения разрешения вступить с ней в брак.

И она знала, что, как только они подадут заявление, им придется покинуть Германию и уехать в Штаты. Он ответил:

– Нет, сейчас я не могу. Мне еще надо отработать полгода по контракту.

Она смутилась и даже как будто оробела и, когда подошла поцеловать его на прощанье, как всегда делала, перед тем как он уходил хотя бы даже на несколько часов, спросила:

– Почему ты не читаешь письма от родных?

Почему ты всегда пишешь им только несколько строк?

Она прильнула к нему, и он почувствовал ее слегка вздувшийся живот и округлившиеся груди.

– Мы же все равно когда-нибудь уедем отсюда, – сказала она.

Он знал, что это так. Но не мог признаться ей, почему ему не хочется возвращаться домой. Что он равнодушен и к матери, и к Альфу, а читать их письма – все равно что слышать их голоса, зовущие его издалека. И что вид городских развалин доставляет ему удовольствие – эти зияющие раны улиц там, где когда-то стояли разбомбленные дома, и рваная, неровная линия городского силуэта на фоне неба, словно гигантский иззубренный топор снес городу полчерепа. И что неколебимый строй домов, подобный бесконечной неприступной стене, и улицы, чистые и ровные, рождали в его душе озлобление, выводя из душевного равновесия.

– У нас еще есть время, – сказал он. – Вот родится ребенок в июне, мы тут же оформим все бумаги и поженимся.

Гелла отошла от него.

– Я не об этом беспокоюсь. Но тебе не следует так обращаться со своими родными, ты должен по крайней мере читать их письма!

Он вспыхнул и сказал ей:

– Слушай, что ты все стараешься заставить меня делать то, что я не хочу?

Она снова поцеловала его и ответила:

– Будь осторожен сегодня.

Моска знал, что она не уснет, пока он не вернется, хотя он ей постоянно говорил, чтобы она его не ждала.

…Он услышал голос Вольфа:

– Ну вот мы и пришли, – и увидел перед собой его белое лицо.

Они стояли перед высоким крыльцом в круге света, отбрасываемом большой голой лампочкой, свисающей с козырька над входной дверью. Ее желтый свет слабо разгонял окружающий мрак.

Моска опасливо взобрался по лестнице, крепко держась за железные перила.

– Этот парень – большой пройдоха, – сказал Вольф, позвонив в дверь. – Но я хочу тебя с ним познакомить. Он ювелир, и, если ты хочешь купить что-нибудь для своей девочки, обратись к нему.

Над их головами распахнулось окно. Вольф откинул голову назад и крикнул:

– А, герр Фюрстенберг, добрый вечер!

– Пожалуйста, подождите одну минуточку, герр Вольфганг. – У хозяина был мягкий голос пожилого человека, голос с оттенком печали и давно ставшего привычным отчаяния.

Дверь отворилась, и на пороге появился лысый человек небольшого роста, темнолицый, с огромными черными глазами. Он поприветствовал гостей, и, когда Вольф представил ему Моску, немец щелкнул каблуками и поклонился.

– Пожалуйста, проходите, – сказал он, и они поднялись по внутренней лестнице в хорошо обставленную гостиную: здесь было два больших дивана, три или четыре мягких стула и рояль.

В центре стоял внушительного размера стол, у стены несколько столов поменьше. На диване сидели две девушки – обеим было лет по шестнадцать. Между ними оставалось достаточно свободного пространства, которое и занял герр Фюрстенберг.

– Прошу, – сказал он и пригласил вошедших сесть на два ближайших к нему стула. Вольф и Моска сели.

– Я хочу познакомить вас с человеком, о котором я вам рассказывал, – начал Вольф. – Он мой хороший друг, и, я уверен, если ему понадобится ваша помощь, вы обойдетесь с ним соответственно.

Герр Фюрстенберг, обхватив обеих девиц за талию, учтиво склонил свою лысую голову и произнес не менее учтиво:

– Можете не сомневаться, – и, обратив на Моску взгляд своих глубоких черных глаз, добавил:

– Пожалуйста, вы можете прийти ко мне в любое время.

Моска кивнул и утонул в удобном мягком кресле, чувствуя, как отяжелели ноги от усталости.