355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Марина Юденич » Я отворил пред тобою дверь… » Текст книги (страница 2)
Я отворил пред тобою дверь…
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 20:09

Текст книги "Я отворил пред тобою дверь…"


Автор книги: Марина Юденич



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

То что было некогда мною, последней наследницей славной и могущественной династии, той, кому посвящали сонеты, чьи портреты писали лучшие художники империи, из-за которой прославленные рыцари бились в смертельных поединках, вознеслось теперь над крохотной площадью в маленьком приграничном городишке, изуродованное, одетое в жалкие лохмотья, сплошь покрытые кровавыми пятнами. Голова безжизненно упала на грудь и длинные спутанные волосы грязной пеленой закрыли лицо… Один из служителей великой инквизиции, очевидно, обличенный большею из всех властью, развернул тонкий бумажный свиток и монотонно, но достаточно громко, чтобы слышно было и затаившейся в ожидании страшного зрелища толпе, начал читать приговор Он был краток Судьи мои решили, похоже, не утруждать себя и, более того, тех, кто не без труда сдерживал сейчас на месте горячих ретивых скакунов своих перечислением бесконечных и страшных мои преступлений перед Богом и людьми, сказано было лишь, что уличенная в яром служении Сатане, я даже представ пред всевидящие очи святой инквизиции не раскаялась, а упорствовала во лжи.. и, ожидая смертного часа своего отказалась принять святое причастие, чем более еще подтвердила свою вину и справедливость выдвинутых обвинений Меня приговаривали к сожжению – ничего другого, кроме как предать огню, святая инквизиция и не могла бы сотворить со мной ныне..

Известны ли кому? – по прежнем монотонно, но громко обратился монах к толпе, – какие – либо деяния, слова или иные выражения мыслей преступницы, которые могли бы поставить под сомнение справедливость приговора? Если – да, то молчание его теперь – есть смертный грех перед богом и преступление перед законами великой инквизиции..

– Известны – безгласный вопль сотряс мою парящую в мягкой утренней прохладе душу, – известны Хорошо известны тому, кто сейчас тонкой рукой в светлой кожаной перчатке нервно ласкает гриву своего вороного коня, лицо его, как всегда, при большом стечении народа, величественно и бесстрастно, но душа его, так же как моя, не ведает сейчас покоя и трепещет заточенная в телесной оболочке, раздираемая противоречивыми страстями – мрачной радостью и неуемной тоской Никто не отозвался из толпы Она, по прежнему глухо шумела и волновалась, пугая лошадей.

Инквизитор почтительно приблизился к группе всадников и о чем-то спросил главного среди них-великого герцога, тот нетерпеливо кивнул головой и взметнул вверх руку.

– Палач, делай свое дело, да свершится воля Господня! – прогремело над площадью, – один из стражников, в накинутом на лицо красном капюшоне быстро вонзил в сухие ветки хвороста горящий факел, его примеру последовали другие – пламя огненным кольцом охватив основание пирамиды начало стремительно перемещаться вверх, к ее основанию, словно быстро поползла вверх гигантская змея, неукротимо приближаясь к вершине.

Время не остановилось и не шагнуло вспять – настал страшная минута моей – второй уже за последние несколько часов смерти – языки пламени как свора разъяренных псов набросились на обнаженные ступни безжизненного тела, их огненные клыки немедленно достали и истерзанный подол последнего на этой земле моего жалкого одеяния – пропитанная кровью ткань вспыхнула, огненным саваном охватывая измученное тело и вслед за ней пламя поглотило копну грязных и спутанных, но и сейчас пышных, как и некогда моих волос – оно пылало теперь особенно ярко в своей неумолимой всепоглощающей власти, и искры как вестники свершившегося с громким треском устремились ввысь, в бездонную синеву небес.

По сердцу пришлось ли доставленное ими известие тому, кто безраздельно властвовал в сияющей выси? Ответ на этот вопрос еще не открылся мне в те мгновенья, да и не он занимал сейчас мою несчастную душу, теперь уже окончательно утратившую свою земную оболочку.

Ярко пылающий посреди площади костер обращал сейчас в прах и пепел то, что некогда было моим телом, но не он мучительно и властно приковал к себе внимание души Я наблюдала за палачом своим, боясь пропустить хоть легкую тень, затуманившую его лицо, хоть невидимую морщинку, которая пролегла бы между бровей – мне не дано было проникнуть в мыли и чувства его, как постигала я без труда мысли и чувства любого простолюдина из толпы – и здесь судьба или тот кто подлинно вершил надо мной этот страшный суд не позволил мне приблизиться к тому, во имя чего и совершила я свой смертельный грех – только один, но не те сотни и тысячи страшных преступлений, в которых волей палача моего, обвинила меня святая инквизиция Только одни.

Но и то что увидела я, не смея прикоснуться к его душе и мыслям, потрясло меня и сковало каким-то неведомым ранее холодным ужасом:

– по лицу его текли слезы, ясные и чистые, как слезы младенца, он не скрывал их, словно забыв обо всем, а губы его беззвучно почти, произносили, как молитву, имя Он звал женщину Бесконечная смертельная тоска и дикая боль были в этом зове – и мне известна была тому причина – женщины, которую звал он, жены его – Изабеллы вот уже пять лет, как не было на этой земле Я была тому виною, я, некогда прославленная красавица, а ныне бестелесный призрак лишенный пристанища и страшного успокоения даже в адском пламени.

Светлые слезы неутолимой скорби струились по лицу палача моего и это зрелище было столь нестерпимо, что показалось, мне несчастной, боль телесная вновь вернулась ко мне, а с ней, быть может даровано и отдохновение смерти?

Так наивно вознадеялась я, и рванулась, ища погибели к ревущему пламени костра Но тщетно, взору моему открылись лишь обугленные останки моего тела, которые безобразно корчились, словно сплетясь с языками пламени в страшном дьявольском танце.

И тут в разочарованном гуле толпы – она ожидала от жертвы страшных воплей и проклятий, в реве пламени, в испуганном ржании лошадей, я услыхала тихий смех Вся боль и страдания, телесные и душевные, страх и ужас испытанные мною прежде, вплоть до самых последних нынешних минут – показались мне легкими укусами москитов и девичьими душевными волнениями перед этим тихим смехом.

И увидела я его – на ступенях храма стоял он – и снова сжалась я потрясенная этой великой не правдою, ибо не мог и не смел он находиться под сенью святого крова На ступенях храма, в тени одной из колон стоял он, одетый как обычный зажиточный горожанин или богатый торговец Ни тени улыбки не было на его смуглом словно точеном лице, но это был его смех, тихий и почти счастливый Я это знала, да у него и не было нужды скрываться от меня.

– Господи. – рванулась отчаянно безгласная душа моя Впервые с того страшного момента, когда не свершила еще, нет, но в помыслах своих обратилась я к свершению страшного греха моего, впервые с той поры посмела я обратиться к Создателю, – Господь всемогущий и всесильный, нет мне пощады!

Но отчего позволяешь ты править безраздельно тому, кто попирая волю твою, похищает бессмертные души твоих рабов и обрекает их на страшные муки? Отчего же смеет он, не страшась тебя и слуг твоих, являться уже и под сводами твоего храма? Боже праведный, ты же отец всех сирот! Почему же оставил меня одну в страшный час моего отступничества?!.

Никто не ответил мне – ибо не было мне прощенья.

Волновалась толпа все еще сдерживаемая всадниками, но уже отхлынули задние ряды ее и медленно, словно тая на жаре, что крепчала все заметнее, редели людские реки, а то и вовсе. разворачивались вспять и медленно, разочарованные и угрюмые струились прочь от площади на которой догорал, чадя, страшный костер..

С диким гиканьем умчалась кавалькада всадников, скрылись под величественными сводами. собора монахи и тяжелые мрачные двери его затворились за ними, охраняя святое пространство от греховного дыхания внешнего мира Потоки жары уже опрокинуло на черные круглые булыжники утратившее утреннюю лазурь выцветшее полуденное небо-площадь стремительно пустела..

И никто не обратил внимание как бесшумно появившись из. узкого протока безлюдной уже улочки, на нее вступил человек.

Квартира встретила его ставшим уже привычным неуютом, спертостью воздуха, толстым слоем пыли на мебели, парой грязных тарелок в раковине на кухне, крошках на кухонном столе и пустотой холодильника Казалось, здесь не жили как минимум неделю, а то и две, на самом же деле он покинул свое холодное жилище сегодня утром. и пару дней назад даже проводил в нем какое-то подобие уборки Но так получалось всегда и он никогда не мог объяснить себе( а больше этим никто уже давно не интересовался) почему его жилище моментально обретает черты запустения и едва ли не тлена, как только он покидает его хотя бы не на долго.

Мистика какая-то, – в сотый раз сказал он сам себе и своей неуютной квартире и начал не спеша готовить вечерний чай, в чем не было собственно никакой необходимости – он не был голоден Но ему каким-то образом чудилось, а вернее мысль эта просто сидела у него в подсознании, что если он перестанет вечером пить чай, а утром – завтракать( хотя организм его категорически не желал по утрам никакой телесной пищи, только духовной – в виде свежих газет и утренних телевизионных программ), то квартира и вовсе перестанет принимать его и вернувшись сюда однажды, он просто найдет дверь каким-нибудь дичайшим первобытным, а вернее способом времен гражданской войны и интервенции заколоченной и покрытой – это уже из чисто сказочной области толстым слоем паутины Вот такими были его неосознанные страхи Но к психоаналитикам он не обращался, а самостоятельно причину этих явлений и своих ощущений по их поводу понять не мог.

С чашкой горячего чая, он направился не к письменному столу, как раньше, а в телевизионно-диванное лежбище, где проводил теперь все больше свободного времени, но как всегда остановился возле стены, на которой висели три небольшие старинные гравюры, укрытые от времени за толстыми стеклами Гравюры, собственно, составляли триптих – и это была пожалуй самая ценная, не считая громадной библиотеки, вещь в его доме Вернее, вещь эта была бесценной Три небольшие гравюры – конца шестнадцатого века – как три кадра фотохроники, последовательно запечатлели три разных момента одного события Впрочем, уместнее здесь будет сказать – трагедии, ибо речь шла о казни.

Много лет назад, еще будучи подающим большие, если не сказать блестящие надежды, аспирантом исторического факультета, он, специализируясь на истории святой инквизиции, которая наибольшего расцвета и размаха достигала в Испании, наткнулся на историю обвинения в колдовстве и казни представительницы одной из самых знатных и богатых семей страны Это показалось ему странным, не укладывающимся в логику обычных процессов святой инквизиции Азарт исследователя и так не дремавший в нем, тут разгулялся вовсю и он погрузился в ту стародавнюю трагедию умом и сердцем на долгие-долгие годы В начале исследования с ним происходили вещи замечательные, он делал находки, которые буквально потрясали ученый мир, из числа близко интересующихся темой Это было чудно, увлекательно и лишь непонятно и оттого слега, самую малость тревожно, было ему от мысли, почему за долгие годы исследования не новой в общем темы, никто не обнаружил то, что оказывалось для него лежащим на едва ли не на поверхности Тревогу он гнал или предпочитал попросту не замечать, но много и с удовольствием рассуждал вслух и про себя о везении, которое становится наградой за упорство и истине, которая является избранным Спроси его тогда кто – кем и для чего избранным, он врятли бы ответил Впрочем его и не спрашивали, предпочитая восторженно слушать и, случалось, завидовать – он был удачлив, популярен и неукротимо устремлен в будущее.

Тогда же и столь же удивительным образом к нему попали три старинные гравюры Глубокий, древний скорее старец, настоящий арбатский букинист, ( таких уж нет ныне, на смену им пришли, увы, как и в молодости, ловкие и лживые, но благообразно состарившиеся фарцовщики ), в пыльной лавчонке которого он проводил много времени, выискивая манускрипты интересующей его эпохи, позвонил ему поздно вечером и старческим своим, глуховатым голосом, слегка гнусавя, настойчиво просил приехать незамедлительно Заинтригованный, он помчался на такси, благо с Чистых прудов, на которых он тогда жил до арбатских переулков было рукой подать Старик разложил перед ним три пожелтевших, хрупких от времени листа Содержание оттиснутых на них картин с трудом можно было разобрать в свете тусклой лампы под тяжелым бронзовым абажуром – рисунок был исполнен линиями чрезвычайно тонкими, близко расположенными друг к другу, плотно покрывающими пространство бумаги.

Особенно это казалось тех фрагментов, где художник изображал толпу – головы, руки, ноги, туловища людей и коней переплелись в ней так тесно и причудливо, что сразу невозможно было определить, что и кому здесь принадлежит – все представлялось странным клубком чрезвычайно тонкого кружева Впрочем сюжет все же был ясен сразу: триптих являл взору картину средневековой казни – на первом картоне – повозка с распластавшимся на ней телом жертвы двигалась по узкой, запруженной толпой улочке, очевидно, направляясь к месту казни Вторая картина изображала саму казнь – средневековую площадь с неизменным готическим собором, в центре которой на костре пылало тело жертвы. Здесь было хорошо видно, что это женщина с пышной копной волос, возле костра изображены были несколько священнослужителей в длинных сутанах, поодаль высилась группа всадников, одетых в пышные вычурные одежды Третья гравюра показалась ему тогда самой странной, ощущение это не покидало его и потом, сколько бы не изучал он впоследствии загадочный рисунок – на нем неизвестный художник изобразил соборную площадь уже совершенно опустевшей, в том месте где только что пылал костер и возносился жуткий столб с пригвожденной к нему жертвой – теперь был заметен лишь небольшой холмик из пепла и обгоревших досок и тлеющих углей – стремилась в небо узкая струйка дыма А рядом в самом центре площади одиноко стоял человек Был он заметно худощав и как-то очень, неестественно, даже нарушая пропорции, высок, фигуру и лицо его скрывало одеяние отдаленно похожее на монашескую сутану, широкое, перехваченное в талии тонким поясом с длинными рукавами и большим капюшоном..

Гравюры эти даже по тем, советским, не знавшим еще истинных цен, временам, стоили баснословно дорого, но старый букинист первым позвал его, довольно известного, но совершенно небогатого аспиранта-историка.

Я знаю, сколько это стоит, молодой человек, – сказал ему старик своим глуховатым гнусавым голосом, – но я уже настолько стар, что имею право позволить себе роскошь Я думаю это именно то, что нужно вам, а вы именно тот, кто должен этим владеть Сейчас вы только из вежливости делаете вид, что понимаете мое старческое бормотанье, но поверьте на слово, а если Богу будет угодно, когда ни будь потом поймете – это очень редкое сочетание Так что забирайте, забирайте немедленно, пока корыстный бес не попутал меня и я не передумал Забирайте и уносите ноги Завтра принесете мне сто рублей, или сколько там наскребете по карманам. Все, теперь ступайте прочь, время позднее, мне спать пора!.

Конечно прямого указания на то, что неизвестный художник изобразил в своем творении именно казнь именно той женщины не было – ни точного времени создания этой работы, ни имени автора установить не удалось, но очень много приблизительных сходств и прямых совпадений позволяли смело предполагать это Бесконечно долгими часами, сложи которые воедино – вполне могли набежать годы – он изучал изображение на старинных гравюрах и уже мог различать в сплетенном клубке тел отдельных людей и всадников, различал выражение их лиц, понимал настроение и даже, как ему казалось – отношение каждого к происходящему Простолюдины не сочувствовали несчастной и это не удивляло его, а лишь подтверждало его версию – для казни великий герцог избрал город отдаленный от наследственных земель своей жертвы. В группе всадников он безошибочно узнал Великого герцога и несколько его вассалов – портреты их сохранились до наших дней и даже во множестве, ибо в те времена существовал обычай рассылать собственные портреты, как ныне – рождественские открытки и фотографии.

Портретов несчастной княгини тоже сохранилось немало – ей восхищались и за честь считали рисовать ее многие знаменитые мастера того времени, но это не помогло ему – лицо жертвы на гравюре было плотно закрыто растрепанными длинными волосами..

Можно сказать, что за эти годы он настолько изучил уникальные свои гравюры, что ни один самый сложный и запутанный фрагмент на древних листах картона не составлял для него тайны.

Исключение были три момента Только три.

Без труда узнав Великого Герцога в группе разряженных всадников на второй гравюре, он не сразу обратил внимание на странное выражение его лица Он хорошо знал это лицо Со всех портретов на него неизменно взирал богоподобный лик, наделенный всеми неизменными по тем временам чертами царственных особ и лишенный даже намека на какие то либо эмоции или чувства На странной гравюре лицо герцога изобразила гримаса боли и даже отчаяния, он был готов поклясться, что неведомый художник посягнул и на то, что бы запечатлеть Великого герцога плачущим Это долгое время и питало, так называемую, любовную версию Он полагал, что герцог таким страшным образом покарал свою бывшую возлюбленную за измену, храня тем не менее в своей не знающей жалости и милосердия душе, прежнюю к ней любовь.

Однако неопровержимые свидетельства безумной страсти герцога к своей юной жене инфанте Изабелле, и та искренняя скорбь и раскаяние, буквально преобразившие жизнь доселе не слишком богобоязненного и милосердного вельможи, после ее безвременной кончины, не оставляли «любовной» версии права на существование.

Тем необъяснимее были эти слезы. Слезы палача вершащего свое страшное и не правое дело.

Вторая загадка подстерегала его также на центральной гравюре триптихапристально сантиметр, за сантиметром изучая ее тонкую вязь, он обнаружил на площади фигуру, которую заметить было практически невозможно Собственно не фигуру даже, а тень, от человеческой фигуры, на ступенях величественного собора Сам человек скрывался за одной из массивных колонн и только носок сапога, да тень на ступенях намекали на его присутствие Кем был он? Наличие широкополой шляпы и плаща говорили о том, что он не был простолюдином, но и к группе вельмож не посмел или не пожелал он примкнуть Что заставило его скрываться? – Он мучительно и бесконечно искал ответ на эти вопросы и не находи их.

Смысл третьей гравюры был и вовсе ему непонятен Ясно, что главной фигурой здесь был тот, кто стоял, не склонив головы перед пепелищем в центре площади. Ему и была, собственно, посвящена она Но кто был он? Возлюбленный, родственник или друг несчастной, чей пепел дымился сейчас у его ног? Но почему не было скорби в его фигуре, расправлены плечи и скрытое широким капюшоном лицо, обращено к небу? Монах, возносящий последнюю молитву над прахом? Но разве посмел бы любой из слуг Ватикана и Папы нарушить волю святой инквизиции, вынесшей свой страшный вердикт – виновной не было места в Царствии Небесном и никому не позволено было сотворить над ее прахом поминальную молитву.

Здесь было еще нечто, что было необъяснимо и неотступно тревожило его Мастер, чьи работы чудом оказались в его власти, был, безусловно, профессионалом высочайшего класса, все линии его творения дышали гармонией, все пропорции были идеально соблюдены с учетом существовавших тогда канонов И только одинокая непонятная фигура на третьем картоне выбивалась из этой абсолютной гармонии рисунка – таинственный человек был неестественно высок, доведись ему вдруг шагнуть на ступени собора, голова его коснулась бы верхнего свода массивных его дверей И он готов был поклясться – это не было ошибкой художника.

Было еще одно, чего он даже не мог отнести к категории странностей триптиха, ибо существовало оно не на старинном картоне гравюр, заботливо упрятанных им под стекло, а в его воображении. Его упорно не оставляло ощущение, что изначально гравюр было четыре – и вот та – последняя, утраченная или скрытая от него и хранит в себе объяснение всех странностей предыдущих, а вместе с ним и разгадку всей тайны – тайны страшной смерти некогда прекрасной и великой женщины..

Был в момент его жизни, когда, казалось дрогнула пелена, отделяющая нас от вечности и кто-то, то ли растроганный его упорством и преданностью, то ли, просто, дразня, поманил его оттуда невидимой рукой, обещая скорую разгадку Но, измученный сомнениями, оказался он слаб в тот момент и едва ли не единственный раз в своей жизни струсил – пелена сомкнулась.

С той поры – словно кто-то близкий умер в его доме – запустение и едва ли не тлен каким-то необъяснимым образом поселились в нем Теперь ему казалось, что – навсегда.

Журнал был самый обыкновенный, бабский, но из дорогих и потому весьма претенциозный и с попытками наукообразных рассуждений Такой журнал не мог себе позволить опубликовать просто гороскоп или рекламный материал модного психоаналитика или гомеопата Их необходимо было погрузить в переливчатый раствор пространных рассуждений с философскими пассажами, намеками на исторические события, туманными ссылками на последние открытия неких естественных наук и ненавязчивыми поэтическими вкраплениями, преимущественно из полу забытого ныне мистического декаданса И сейчас все было именно так – врач-психотерапевт, психоаналитик, конечно же, обладатель множества дипломов, руководитель научно-исследовательского центра с длинным трудным названием давал незатейливые советы читательницам журнала, обучая их походя бороться со стрессами, приступами депрессии, бессонницей, умению « властвовать собою» и прочая, прочая, прочая… Я читала отпечатанные на отменной безумно дорогой, наверное, бумаге глупости без раздражения, но и без малейшего внимания – безвольно и бесцельно скользили глаза по глянцу страниц, пока нечто не зацепилось вдруг в глубине сознания, стремительно и резко, царапнув даже до боли Словно в праздно текущей толпе незнакомых людей на шумной улице мелькнуло вдруг не узнанное еще лицо, но ты уже знаешь точно, что с ним, с его обладателем что-то было связано в твоей жизни, и было это что-то непустячное Глаза стремительно побежали назад.

" – Бывает причиной глубочайшей депрессии, а порой и психического расстройства становится факт нанесения тяжелейшей и чаще всего незаслуженной обиды другим человеком или несколькими людьми Сама мысль о том, что после всего произошедшего он или они живут, дышат, ходят по этой планете становится настолько невыносимой, что человек готов свести счеты с жизнью, только бы перестать осознавать это Выйти из этого болезненного и чрезвычайно опасного состояния можно всего лишь двумя путями – либо простить его или их и забыть нанесенное оскорбление, либо отомстить Прощение – вкусная, заманчивая и усиленно рекламируемая всеми религиями конфетка, но чаще всего она оказывается или вовсе недоступной или совсем не такой уж сладкой, как обещается, и тогда единственно возможной и спасительной остается вторая дорога.

– Позвольте, – журналистка берущая интервью была, похоже искренне заинтригована – но тогда-то как бороться с причиной болезни Не уничтожать же, простите за безумное предположение, людей?.

– Почему бы и нет?.

– ???.

– Разумеется, не в прямом смысле Мы ведь ведем речь о состоянии психики. Вдумайтесь в то, что я сейчас сказал: человеку невыносима – МЫСЛЬ о существовании другого или других людей, значит эту МЫСЛЬ надо преобразовать.

Человек или люди, ставшие причиной столь тяжких страданий должны перестать существовать в МЫСЛЯХ моего клиента, слово пациент, как я уже, помнится, отмечал допускаю лишь в самых крайних случаях Так вот, существование человека нельзя, если мы вами, разумеется, не синдикат киллеров, прекратить, но о его существовании можно забыть, стереть файл с его именем из собственной памяти, как из памяти собственного персонального компьютера.

Журналистка была явно разочарована:.

– Но ведь об этом уже говорят и пишут очень давно – гипноз, кодирование, стирание памяти и много подобного прочего, но все эти методики, если не брать во внимание фантастические фильмы, все же не решают проблемы.

– Эти методики, вы совершенно правы, проблемы действительно не решают, то о чем говорю я сегодня и, пожалуй, вам первой из российских журналистов, – совершенно иная, уникальная, методика.

– Что отличает ее от прочих, – не унималась журналистка.

– Это принципиально новая, разработанная на основе последних открытий в области психологической науки и практики, психотехника… ".

Дальше я уже не читала Было понятно, что на страницах обычного, доступного всем и каждому журнала этот человек, кто бы он ни был, врач, психолог, настоящий ученый или свихнувшийся гений не откроет и не приоткроет даже на йоту то великое, что сумел он открыть или понять, достаточно того, что он сформулировал главное И пусть это главное только для меня – он велик потому что он сумел сказать это. Этого до сих пор не сумела высказать я и не сумели объяснить мне те десятки ученых и безграмотных шарлатанов, к которым я обращалась Мне говорили – ревность, обида, унижение, мне предлагали вернуть, приворожить, присушить, наказать, раскрыть глаза, переоценить…

Никто не сказал мне – невыносима, до смерти невыносима сама мысль о том, что он существует, никто не предложил – уничтожить его, пусть мысленно, но так, чтобы в это поверить навсегда.

Странным было это пространство – белым и ломаным Он принимал очень немногих своих клиентов в мансарде, на даче Довольно большой дом его чудным образом почти затерялся в уютных и тесно обжитых подмосковных лесах, сильно заснеженных на исходе этого января – мели метели, но небо удивительным образом было ясно-серым, его подсвечивало изнутри невидимое белое солнце и снег лежал на бескрайних, казалось, полях светлый, будто прозрачный, и лишь темная кромка леса не позволяла им слиться, но снег все падал и падал, отчего небесное и земное пространство, казалось приходили в легкое движение, словно ветер ласково играл с гигантским кисейным занавесом на распахнутом окне вселенной.

Казалось они парили в самом центре сияющего белизной потока холода и матового света, пролившегося на землю с небес..

Белая кожаная мебель, на тонких поблескивающих холодным металлом ножках, ломаные линии стен и потолка, почти белых, но наделенных каждый своим едва уловимым холодным пастельным дыханием, огромные балконные двери, причудливые оконца в изломах потолка, пушистые белые и светлых пастельных тонов ковры под ногами – все здесь сливалось с муаровым снежным окружением, словно копируя или продолжая его в стенах дома «Мысли здесь должны быть чисты, а чувства холодны», – подумала я впервые поднявшись в мансарду. И снова ошиблась.

Давно это было целых три дня тому назад.

– Удел просвещенных, увы, не помнить классики, как не прискорбно это для классиков Иначе, для кого же они творят?.

– " И назовет меня всяк, сущий в ней язык… ".

– Да бросьте, он и сам в это не верил Так, куражился дразнил свет Люди ведь терпеть не могут чужого зазнайства Но я не о нем Вы, например, при всем вашем немалом, поверьте нисколько не иронизирую, для женщины, причем для женщины, простите, советской образовании, забыли Гоголя. А детстве, задолго до школы, уверен, зачитывались и от этой самой вещицы ночами не спали "

Страшную месть" помните?.

– Колдун, горбун, воскресшие мертвецы, что-то такое?.

– Все перечисленное вами – чушь, антураж, сказочка, в которую Николай Васильевич упрятал истины из области высокой философии, а их-то вы и позабыли Вспомните « для человека нет большей муки, чем хотеть отомстить и не мочь отомстить» Это – про вас, или – для вас. Как более угодно Любовь, кстати мы работали над этим и вы согласились со мной, осознанно согласились, помните – ни что большее, чем сильнейшая форма психологической зависимости Усвоили? На всю жизнь усвоили? Не уверен Но ладно, над этим еще поработаем позже Так вот, любовь, ревность, желание вернуть любой ценой остались в прошлом Мы разбирали с вами ситуацию при которой. он возвращается к вам с повинной, поверьте это совсем просто. Что происходит?.

– Я живу в постоянном страхе, что все повторится снова.

– Правильно жизнь превращается в сплошной кошмар, вы все время ждете, что он снова вас бросит и…

– … и в конечном итоге провоцирую его на это.

– Отлично Но не будем тратить время на повторение азов Все это вам мог сказать психотерапевт в районном диспансере Далее Причина всех ваших сегодняшних жестоких, жесточайших даже вы не преувеличили, скорее нечто напрасно скрыли даже от меня страданий – не любовь, а обида, оскорбление которое вам нанесено И это не дамские нежности, я мужчина, проживший достаточно долгую жизнь, умудренный личным опытом и специальными профессиональными знаниями, полностью согласен и солидарен с вами – попрание любви, то есть простите я расшифрую языком для меня более привычным, отказ от человека, которые предлагает себя в качестве абсолютного духовного и телесного раба, предлагает безвозмездно и безоговорочно, отказ после того, когда услугами раба, простите, уже воспользовались и пользовались многократно Отказ без объяснения его причин, без выплаты компенсаций Погодите! Я формулирую так сознательно! Так вот все это – безусловно нанесение оскорбления Сильного, страшного оскорбления И осознание этого мучительно и невыносимо Причем тем мучительнее и невыносимее, чем выступивший в роли раба человек, по сути своей, менее раб Объясняю Но, прежде, простите мое занудство, еще раз процитирую классика Вспомните, как Чехов по капле давил из себя раба Он уже почти им не был, поскольку признал себя таковым, кстати об этом писал и Энгельс Но, извините, цитат достаточно Так вот, люди, населяющие сегодня планету в большинстве своем – потомки рабов, исключения редки и являют собой жалкое зрелище, ибо сохранившие пусть и относительную чистоту патрицианской крови, редкие семейства нынешней аристократии, вместе с ее тлетворными каплями принесли в сегодняшний мир сном страшных наследственных недугов, которые люди, по неведению, до сих пор относят к числу пороков, но не будем отвлекаться – их неизбежно ждет тлен и самые мрачные последствия Основная же масса населения нашей чудной планеты в большинстве своем душевно здорова, благодаря плебейскому, рабскому то есть происхождению. Им проще сносить оскорбления, как удары хлыста не сильно тревожили их далеких предков. Но некоторые, немногие, избранные поднимаются над толпой, в той или иной степени, осознавая то или нет они, утрачивают иммунитет рабов и тогда хлыст попрания людьми их мыслей и чувств рассекает их обнаженную душу. Боль и страх толкают этих людей к духовному и физическому отшельничеству, совершению злодеяний, борьбе за власть над толпой, которую дает и трон и удачно сочиненный сонет, но чаще уныние и душевные недуги настигают их, и земное пребывание несчастных прерывается С женщинами такое случается реже, ибо, уже физиологически самка создана несвободной и обречена на рабство Но случаются исключения и тогда…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю