Текст книги "Пряная штучка (СИ)"

Автор книги: Марина Ефиминюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Там ужасно темно, – попыталась я убедить Фреда, будто дело не стоило суеты. Лишний раз подчеркивать, что в доме живут двое мужчин, способных справиться с вывеской, не хотелось.

– Я принес с собой свет! – сверкнул белозубой улыбкой красавчик и вытащил из кармана куртки магический светильник, похожий на круглый серый камень.

«И откуда ты взялся такой запасливый, Фред?» – не без раздражения подумала я, мысленно смиряясь с тем, что все-таки придется тащиться в сад, а потом держать стремянку, изображая фальшивое вдохновение.

Он потряс артефакт, словно стакан для коктейлей, и гладкая поверхность засияла. В кухне стало светло, как днем. Казалось, Фред зажал в руке осколок ослепительного солнца.

– Есть лампа? – Мужчина перебросил светящийся камень из одной ладони в другую. – А то уже жжется.

Лампы не было, пришлось предложить банку.

– Клади сюда? – подставила я, и камень звонко ударился о стеклянное дно. Интересно, после садового приключения попросить магический светляк в лавку, будет большой наглостью? Писать под свечой ужас как надоело.

Мы добрались до садового домика. Я открыла дверь и замерла, увидев стену хлама, подпертую той самой, необходимой нам стремянкой. Как на грех, в ярком свете была видна каждая старая, некому ненужная вещь, вытащенная из дома и бережно припрятанная в общей груде. Не сарай, а мечта старьевщика. Лестница являлась неотъемлемой частью конструкции, и было понятно, что стоит столь важному звену исчезнуть, как нам на головы посыплется гора пыльной рухляди.

– Может, в следующий раз? – предложила я осторожно.

– Брось, – излишне жизнерадостно отмахнулся Фред и всучил мне банку: – Держи свет. Мы сейчас стремянку осторожненько вытащим…

Я испуганно оцепенела, когда господина Оутиса накрыла бренчащая, звенящая и грохочущая волна старья.

– Фред, ты в порядке?

Дурак бы только не понял, что Фред не в порядке. Окажись на его месте Этан, сад давно содрогался бы от нецензурной брани, а я пряталась под яблоней, чтобы остаться живой. Лавочнику при мне, вероятно, ругаться было неловко. Отбросив с лица непонятную пыльную тряпку, он прокряхтел:

– Надо было просто отпрыгнуть.

По-хорошему, просто не стоило лезть в садовый домик, раз плотник убирался, как я в детстве. В смысле, без разбора засовывала все валявшиеся на полу вещи в полку, и спальня начинала сиять кристальной чистотой. Потом мама открывала дверцу шкафа, и ей на голову обязательно выпадали то грязные чулки, то пустая коробка. В лучшем случае.

– Давай, я тебе помогу! – Отставив банку со светляком на землю, я бросилась помогать Фреду выкопаться из завала. Он поднялся, по мере сил отряхнулся и потянул лестницу… тут оказалось, что не все сокровища садового домика явились нашему взору. С диким грохотом из угла высыпались садовые инструменты: заржавелые тяпки, грабли и лопата с двадцатилетними застывшими комьями грязи.

– Увернулся! – сверкнул улыбкой Фред, и сверху, словно ставя жирную точку, ему по макушке прилетело помятым жестяным ведром с проеденным ржавчиной боком. Страшно представить, где эта штука болталась. Может, за потолок чем-то зацепилась?

Болезненно сморщившись, лавочник вжал голову в плечи и собрался ругнуться, но взгляд остановился на моем перепуганном лице (конечно, перепуганном, смеяться в столь трагичный момент было форменным издевательством, даже щеку приходилось прикусывать изнутри), и он благородно проглотил брань. Я бы уже сама выругалась, но боялась открыть рот и выпустить хохот, клокотавший в горле.

– Пойдем, повесим? – Улыбка рыцаря выглядела потускневшей. Наверняка мысленно он три раза проклял желание произвести на меня впечатление.

Как ни странно, но вывеску мы приладили на болтавшиеся цепочки без приключений. Даже лестница ни разу не закачалась, а бедняга Фред спокойно спустился с высоты на землю. В другой бы раз я без мук совести указала ему направление домой, но после пережитого в саду оставить пострадавшего без чая выглядело черной неблагодарностью. Тем более что заварку он сам в прошлый раз принес, а пробу так и не снял.

И ведь знала, что день, начавшийся с похмелья Ирвина, ничем хорошим закончиться не может по определению… Мне ужасно не хотелось пускать Фреда на второй этаж, но предлагать человеку, измазанному в грязи в некотором роде по моей вине, полоскаться в кухонной раковине не позволила совесть. Скрепя сердце, я проводила его на второй этаж, вручила полотенце. Тут из туалетной комнаты в подштанниках, измятый и зеленоватый, вывалился подмастерье.

– Здравствуйте! – вежливо поклонился он и бесшумным призраком скрылся в спальне.

– Это Ирвин, – пробормотала я смущенно.

– Я понял, – согласился Фред, хотя, конечно, не понял ровным счетом ничего.

Пока сосед приводил себя в порядок, я под ехидные замечания Стаффи заваривала чай и накрывала на стол. Вдруг на входной двери звякнул колокольчик, оповещая о приходе покупателей. Время было позднее, народ давно сидел по домам, даже ярые кухарки-домохозяйки и те, скорее всего, отогревались с вязанием в руках перед каминами, так что мы с подругой недоуменно переглянулись.

– Я проверю, – сказала она и вышла в торговый зал, а оттуда немедленно прозвучал ее насмешливый голос: – Назло не потерялся?

Я едва не застонала. Только Этана нам для полного набора не хватало! Не мог выполнить обещание и вернуться завтра?

– Что это? – между тем, охнула Стаффи.

– Как и обещал. Порошки для усмирения бешеных собак, вздорных невест и брошенных баб, – прозвучал категоричный комментарий хрипловатым голосом. И вот жилец во всей красе, то есть встрепанный октябрьским ветром, пахнущий осенним холодом, с саквояжем в руках и с какой-то картиной, завернутой в коричневую бумагу, под мышкой, ворвался в кухню.

– Ждала? – ухмыльнулся он, приятно удивленный тем, что стол уже накрыт, и в чашках стынет чай.

– Нет! – огрызнулась я. – У нас гость.

– Сбежавший женишок вернулся? – спросил Этан, кивнув в сторону стоявшей в дверях Стаффи. – Надеюсь, его ты в нашем доме не оставишь?

– В моем доме, – машинально огрызнулась я, вдруг возмутившись мыслью, что нахальный плотник пытается диктовать мне условия заселения чужих женихов в принадлежащие мне единолично комнаты. Потом вспомнила, что благоверный Стефани по-прежнему находился в бегах, и почувствовала себя дурой.

– Держи! – Этан уложил картину на стол. – Подарок.

Нахмурившись, я развязала бечевку, осторожно раскрыла бумажную упаковку и почувствовала, как у меня медленно вытягивается лицо. Внутри лежала лакированная вывеска «Пряная штучка» с витиеватыми красивыми буквами и искусно вырезанными стручками острого перца, палочками корицы и звездочками гвоздики. К слову, она была один в один похожей на ту, что «собственными руками» вырезал Фред и привесил вместо украденной. С другой стороны, привешивал, и впрямь, лично.

– Как тебе? – изогнул брови Этан, вероятно, не понимая причину странной реакции на щедрый подарок.

– Очень красиво, – кивнула я. – Сам вырезал?

– Конечно, – согласился он. – Всю прошлую ночь провел в мастерской.

Стаффи заглянула мне через плечо и прыснула от смеха. Мол, найди десять отличий.

– Вы с лавочником-красавчиком, часом, не вместе мастерили? – не утерпела она от шпильки.

– Какой еще лавочник? – проворчал мужчина.

Тот, о ком подружка говорила не нашел лучше времени, чтобы появиться в кухне и попытаться угоститься заслуженным чаем. На умытой физиономии поперек щеки алела внушительная царапина. Было страшно представить, чем оставленная.

На секунду между нами всеми повисла очень неприятная пауза.

– Фред? – изогнул брови плотник.

– Этан? – тем же недоуменным тоном отозвался он, потом быстро глянул на вывеску и выпалил первое, что, видимо, пришло в голову: – ты что, украл эскиз моей вывески?!

Я искренне захотела обоих выставить из лавки, но один уже надежно окопался на втором этаже, и выкурить его возможным не представлялось, а второй из-за своего неуёмного энтузиазма пострадал в садовом домике, и вышвыривать его все еще было совестно.

– Вы двое были знакомы раньше? – с любопытством поинтересовалась Стаффи.

– Нет! – в два голоса рявкнули они, и этот дружный вопль красноречивее любых заверений говорил, что знакомы были, и причина к соперничеству имелась весьма веская.

– Ничего страшного, что вы оба не умеете держать в руках стамеску. Я, правда, оценила, сколько вы денег на все это потратили… – попыталась развеять я озверелую обстановку.

Мужчины посмотрели на меня так, будто говорили: «Лучше бы ты, госпожа Алекса Колфилд, промолчала!» Похоже, упоминать деньги в столь драматический момент было не просто прозаично, а буквально неприлично.

– Зато теперь никто не заметит подмены, если новую вывеску опять стащат! – нашлась я, откровенно сказать, не понимая, почему успокаиваю завравшихся дарителей. Они, а не обманутая дама должны испытывать смущение!

– Ну, что ж… – Этан подхватил с пола саквояж, на дорожку громко прихлебнул из чашки, предназначенной для гостя, а потом объявил: – Поднимусь к себе. К слову, я здесь живу.

– Арендует свободную спальню, – тут же пояснила я ошарашенному гостю.

– Когда комнату снимают, за нее деньги платят, а я живу бесплатно.

– Вместе с Ирвином!

– Зато мы спали в одной кровати, – припомнил Этан.

– Да, неужели? – сузила глаза Стаффи.

– Один раз! И между нами лежал Ирвин! – тут я осознала, что наличие третьего, вообще, не оправдывало совместную ночевку, а обратно превращало наш дурдом в дом терпимости, и немедленно выпалила: – тогда шел страшный ливень, а у них в комнате протекла крыша.

– Но утром мы проснулись тесно обнявшись!

– Зато ночью ты меня с кровати на пол спихивал!

Тут у Фреда не выдержали нервы.

– Я, пожалуй, пойду… – перебил он двусмысленную перепалку, развернулся на пятках и арбалетным болтом вылетел в торговый зал. Мы проводили сбежавшего гостя удивленными взглядами.

– Фред, я тебя провожу! – бросилась я следом, сама не понимая, отчего чувствовала себя скверно. Какая разница, что думал почти незнакомый человек о нашей маленькой коммуне? Но почему-то хотелось, чтобы именно красавчик Фред Оутис не подумал плохо.

Я догнала его почти у дверей. Он резко остановился, развернулся, для чего-то указал пальцем в потолок, очевидно, намекая на соседей, а потом выпалил:

– Вообще-то, я хотел пригласить тебя на свидание.

– Меня? – «очень по-умному» моргнула я.

– Тебя. Алекса, пойдешь со мной на свидание?

– Спрашиваешь тоже! Конечно!

Видимо, он не ожидал столь молниеносной капитуляции, впрочем, я тоже не ожидала. Может, стоило взять паузу хотя бы на десять секунд и изобразить кокетливую нерешительность прежде, чем соглашаться? Мы дружно почувствовали себя неловко, словно лицеисты, договорившиеся о тайной встрече.

– Ладно… Здорово… – Ожесточенное лицо Фреда разгладилось, он широко улыбнулся, снова становясь веселым красавчиком. – В субботу у тебя есть какие-то планы?

– Никаких.

– Тогда до субботы? Я зайду в шесть вечера.

– Шесть – прекрасное время, – для чего-то похвалила я.

И когда за Фредом закрылась дверь, словно прикованная стояла у витрины и следила, как он, подняв воротник на куртке, быстро шагом направлялся вниз по улице к лавке «тысяча мелочей». Фонарный свет озарял высокую гибкую фигуру, и мне вспомнилось, как он щедро оставил мне в подарок дорогущий световой камень. Я была ужасно прагматичной, раз нужный в хозяйстве артефакт обрадовал меня больше букета.

Ночью, когда все разошлись по комнатам, а мы с подружкой лежали в темноте и пытались игнорировать мужской храп, легко проникавший через стены, она прошептала:

– Вы что, правда, спали втроем? Прямо в нашей кровати? На этих самых простынях?

– Стаффи… – процедила я сквозь зубы, надеясь, что она расслышит в тоне предупреждение.

– Чего тебе, падшая женщина?

Не расслышала. А жаль.

Хотелось ее просто приструнить, но вечер вышел нервный, и я сорвалась. Ловко перекатилась на другой бок и ногой спихнула соседку на пол. С грохотом та рухнула под кровать. От неожиданности даже на пару секунд потеряла дар речи, чего с ней отродясь не случалось.

– Ты теперь тоже падшая женщина, – показала я в темноте язык, а пока подружка, ругаясь сквозь зубы, забиралась обратно на кровать, зарылась лицом в подушку и немедленно отключилась.

Оказалось, что даже день, начавшийся с похмелья Ирвина, мог закончиться весьма удачно.

* * *

На следующий день в лавке пришлось объявить внеурочный выходной и, к моей досаде, привесить на дверь табличку «Увидимся завтра». С самого утра, распугав окрестных петухов и заодно нас со Стаффи, Этан принялся колотить на чердаке с таким остервенением, как будто крышу не чинил, а разламывал. Разозлившись на неожиданную побудку, я попыталась выяснить, что за странный приступ бессонницы его посетил, но едва поднялась по лестнице на чердак, Этану на ногу упал тяжелый брусок. Работничек взвыл. Тонко прочувствовав драматизм момента, я немедленно убралась восвояси, пока не успела попасться взбешенному плотнику на глаза.

И коль заняться все равно особенно было нечем, пока Стаффи с Ирвином убирали торговый зал, принялась колдовать над перцовкой. Процедила, как велел мамин рецепт, разлила по чистым бутылкам, сунула в каждую хорошо просушенный стручок жгучего перца. Села рисовать этикетки и тут поняла, что названия у нового продукта не было. Пришлось позвать помощников, с настораживающей радостью бросивших метелки.

– Господа жители лавки «Пряная штучка», – начала я с большим пафосом и, словно заправский виночерпий, держа бутылку с перцовкой одной рукой, наполнила чайные чашки. – Представляю вам новый продукт, для которого надо придумать название! Пробуйте!

Парочка оторопело уставилась на угощение.

– Мы? – через паузу уточнила Стаффи. – Чем мы тебя обидели, что ты решила нас проредить?

Тут сверху что-то бабахнуло, и мы синхронно задрали головы к потолку.

– Давай, лучше дадим продегустировать Этану. – Подружка мотнула головой. – По виду он парень крепкий.

– Нет, – вздохнула я. – Плотник нам нужен. Ему еще крышу доделывать.

– Может, целителя позовете? – отодвигая чашку пальцем, осторожно предложил Ирвин. Удивительно, обычно он выступал горой за наставника, но сейчас промолчал. Видимо, догадался, что своя рубашка ближе к телу. Откроешь рот, чтобы пикнут, и сразу перцовку вольют.

– Ладно, – смирилась я, – отдам пробовать в трактир, но настойку надо как-нибудь назвать.

– Поромантичнее? – уточнила подружка.

– Поэпичнее!

Варианты написали на клочках бумажек и сложили в кастрюлю, заменявшую шляпу. С видом фокусника-афериста я хорошенько встряхнула посудину и, запуская руку, торжественно объявила:

– Итак, перечная настойка, достойная королевской семьи, будет называться… – достала, развернула бумажку: – «Пьяная штучка»?

– Не нравится? – фыркнула Стаффи.

– Нет! – рявкнула я и полезла за новым вариантом: – Настойка… «Адское пойло»?!

– Вы ее просто не пробовали! – тут же пошел в оборону Ирвин, признаваясь в авторстве. – А я пробовал и знаю, о чем говорю!

– Изверги! – буркнула я и снова развернула вариант: – «Луженая глотка»?! Да, вы издеваетесь надо мной? Кто будет покупать перцовку с названием «Луженая глотка»?

– Это – не название, а предупреждение! – тут же пошла спорить Стаффи, пытаясь доказать основательность придуманной чуши. – Пусть сразу понимают, что должны иметь, чтобы не получить ожога гортани! Именно так проявляется милосердие и человеколюбие! Я тебе как целитель заявляю.

– Ты недоученный целитель животных! – взъерепенилась я.

– Но его же я лечила. – Она ткнула пальцем в сторону притихшего Ирвина.

– Ты его чуть не убила!

– А ты напоила снадобьем для растирания ног!

– Госпожа Алекса, а можно я вытащу свои бумажки из кастрюльки? – взмолился подмастерье. – Боюсь, вы мне вцепитесь в волосы, когда их зачитаете…

Тут в кухню вошел взмокший, облепленный стружками Этан. Он окинул моментально съежившегося Ирвина обвинительным взглядом, мол, прохлаждаешься, пока я рискую здоровьем на чердаке?

– Чаек, смотрю, попиваете? – скривил он губы. Не успела я пикнуть, как плотник схватил с подноса кружку с настойкой и опрокинул в себя. На кухню обрушилась испуганная тишина. Мы замерли, с ужасом воззрившись на оцепеневшего дегустатора. Некоторое время он хлопал глазами, а потом очень медленно, как будто боясь, что изо рта вырвется пламя, выдохнул.

– Что… – Голос сел до хриплого скрежета. Этан кашлянул в кулак, отставил кружку и тихо спросил: – Что за странный чай вы пьете в середине дня, пока все приличные люди работают?

– Вообще-то, это была перцовая настойка, – тихо ответила я, отчего-то боясь говорить в голос. – Хочешь огурчиком закусить?

Он вытянул губы, шмыгнул носом и буркнул:

– Переживу.

Потом развернулся и вышел. Через дверной проем мы следили, как сосед твердой походкой направлялся к лестнице.

– Думаете, пошел умирать? – шепотом спросила Стаффи.

– Что ж вы такое говорите? – испугался Ирвин.

– Полагаешь, если ты сумел выжить, то всем так везет? – фыркнула подруженция и со знанием дела заявила: – Мерзостные типы всегда предпочитают помирать в одиночестве. Как коты…

Ирвин вскочил из-за стола, проскрежетав по полу ножками табурета. Видимо, решил броситься следом за наставником на тот случай, если бедняга, испробовав жгучего зелья, действительно попытается отчалить к Светлому Богу. Но Этан вдруг развернулся на пятках и пошагал обратно. Может, на всякий случай решил попрощаться? Мы тут же заняли свои места, как будто вовсе не подглядывали за его гордым отбытием на тот свет.

– А как ты, говоришь, назвала огненную воду? – поинтересовался он.

– Огненная вода? – непонимающе моргнула я.

– Видишь, иногда даже ты можешь придумывать отличные названия! – указав в меня пальцем, насмешливо подмигнул Этан. – Растешь, Алекса!

Судьба перцовки от «Пряной штучки» была предрешена. Дегустировать «Огненную воду» у себя мы побоялись, чтобы не превратить лавку пряностей в клуб измученных жизнью пьяных домохозяек (мне идея пришлась по вкусу, из-за преотвратительного настроения Этана беспокоилась о дамах). Пришлось приготовить несколько бутылок и отдать на пробу в городской трактир. На следующее утро, мы ещё не успели открыться, а в двери колотил сам хозяин питейного заведения, чтобы дать заказ на партию.

К слову, ночью в четверг кто-то снова стащил вывеску, и настроение у Этана улучшилось. Ровно на пять минут.

ГЛАВА 5. СВИДАНИЕ С ОСЛОЖЕНИЯМИ

– Сорок шиллингов за все! – объявил старьевщик, разглядывая сокровища из садового домика.

– Вы, верно, шутите, уважаемый! Смотрите, какая преотличная тяпка! – уронив на землю вязаную шаль, для наглядности я схватила ржавую тяпку, ровесницу торговой лавки, и потрясла в воздухе. – Она прослужит еще лет двадцать не меньше!

С остервенением я вонзила ржавый нос садового инструмента в землю. Раздался предательский треск, и черенок хрустнул как раз у железного основания.

– Ладно, тяпка была плохим примером, – пробормотала я, поднимая шаль, а заодно белый горшок с удобной ручкой и большим синим цветочком на пузатом боку. – Гляньте, какой отличный горшок! В него можно посадить цветы. Например, домашние розы. А вы говорите рухлядь.

– Дамочка, никто не будет сажать цветы в ночную вазу, – сморщился от вида посудины старьевщик. Непрошено в голове мелькнула мысль о том, чем именно наполняли вазон прежде, чем в доме был поставлен человеческий ватерклозет. Я моментально горшок отбросила.

– А как вам вот это? Настоящая фарфоровая кукла двадцатилетнего возраста, – потрясала я игрушкой, наряженной в почерневшее от пыли кружевное платьице. – Раритет, таких теперь днем с огнем не найдешь!

– У куклы выколупан глаз.

– Правда, что ли? – Я посмотрела в личико игрушке, глаза действительно не имелось. Оставалось изобразить праведный гнев: – Не понимаю, вы старье скупаете или бриллианты в залог берете!

Нам обоим становилось очевидным, что бой за стоимость моего, вернее, дядькиного хлама был проигран. Я стала заметно замерзать и хотела вернуться в тепло. Пришлось сдаться:

– Сколько, вы говорили, дадите за все эти богатства?

– Тридцать шиллингов.

– Вы говорили сорок! – возмутилась я.

– Тридцать пять, – надул щеки старьевщик.

– Сорок и не пенни меньше!

– Ну, тогда тоните в своем хламе. – Он развернулся и уже направился к задней двери дома.

Я немедленно припомнила, что попросила приехать старьевщика, когда не захотела платить мусорщикам за перевозку рухляди на городскую свалку. И все равно задушила жадность! Вместо того чтобы насладиться приятным дополнением в виде сорока монет, принялась торговаться за старье с таким остервенением, как будто продавала последний золотой зуб. Что за мерзостный характер?

– Ладно, ладно! – помахала я рукой, останавливая афериста, мол, уговорили. – Забирайте за тридцать пять шиллингов и шесть пенни.

Не без торжества старьевщик принялся отсчитывать монетки из кожаного кошеля и со звяканьем перекладывать в мои подставленные ладони. Он будто специально тянул, не желая расставаться с денежками. Просматривал на свет, тер о рукав замызганного сюртука, а потом вдруг решил оскорбить меня, наплевав на невиданную сговорчивость:

– А я там видел у вас конь в лавке стоял…

– Не продается! – отрезала я.

Светлый Божечка! У этого человека хотя бы что-то святое за душой имеется? Коняшку принять за старье?!

Наконец хлам был загружен в тележку и вывезен из сада через заднюю калитку. Старьевщик поехал по узкой улочке между домов, а над его головой на шесте кряхтел колокольчик, делавший отчаянные попытки привлечь внимание домохозяек. А вдруг кто-нибудь в нервическом припадке захочет избавиться от годной сковороды, чтобы, часом, не прибить этой сковородой непутевого или, наоборот, слишком додельного мужа.

– Алекса! – позвала меня Стаффи, выглянув в сад. – У нас проблема!

Закрыв калитку на засов, я быстро вернулась в дом. В лавке с самого утра было много народу, и из торгового зала раздавался голос Ирвина, кокетничавшего с покупательницами.

Он так здорово справлялся, что я уже подумывала, как бы соблазнить ценный кадр на измену. В смысле, бросить учебу на плотника и перейти работать в «Пряную штучку», даже попыталась у Этана осторожно выяснить стоимость подмастерья, но тот от разговора ловко ушел. Как разгадал коварный план!

– Что случилось? – Едва я попала с холода в тепло, то встряхнулась, как кошка.

– Нам привезли бумагу для этикеток, – загробным голосом объявила Стаффи и растянула из плотного рулона коричневатый хвост. Бумага оказалась тонкой, хрусткой и ужасно похожей на гладкий пергамент. Совершенно точно чернила на такую не лягут, а на банках начнут просвечивать этикетки.

– Ты в накладной подписалась? – уточнила я, и подружка опустила голову, давая понять, что дело потеряно.

– Хоть самой перчи, комкай и жуй! – жалобно причитала она, вероятно, отчаянно пытаясь выдавить слезу, но со слезами решительно не складывалось, и тогда проштрафившаяся подружка решила разъяриться: – Мошенники! Я же проверила один рулон! Нормальная бумага, а это что? Сморкаться и рыдать!

– Что ты сказала? – чувствуя, как внутри начинает зудеть в приближении очередного озарения. Прошлая идея нам за пару дней принесла почти сто золотых, и мне даже удалось отложить в банку с прилепленной бумажкой: «Маринованному огурцу».

– Рыдать? – осторожно повторила она.

– До этого.

– Сморкаться?

– Светлый Божечка, с чего ты жаловаться начала? Что ты говорила? Перчи, заворачивай и ешь?

– Ну, не совсем так… Но в целом…

– Стаффи, ты гениальна! – звонко хлопнула я в ладоши, и подруга машинально попятилась.

– Я? – удивилась она.

– Перчи, заворачивай и готовь. Что может быть проще? – радовалась я, кажется, действительно чуточку напоминая сумасшедшую. – Мы сделаем перечную бумагу. Просто заверни мясо, поставь на огонь, доставай и ешь. А бумаги у нас теперь столько, что можно всем домом мумиями обвернуться!

Неприятную мысль о том, что голь на выдумки хитра, я затолкала подальше в подсознание.

– Что это с ней? – вошел в кухню Этан и с подозрением покосился в мою сторону.

– Она старьевщику продала хлам и, похоже, на радостях умом немножко тронулась, – громким шепотом оповестила Стаффи и для наглядности повертела пальцем у виска.

– Я тебя слышу, – фыркнула я. – И вижу!

– Знаю, – бросила она напоследок и сбежала в торговый зал, оставив нас с плотником одних.

– Я приладил новую вывеску. – Этан принялся умываться в кухонной раковине, как будто на втором этаже не было банной комнаты. – Если кто-нибудь решит снять, его ждет неприятный сюрприз.

– У меня в последнее время, не жизнь, а сплошной сюрприз. Ненавижу сюрпризы, – пробормотала я, вытаскивая из полки мамины блокноты, чтобы найти рецепт запеченного мяса в пергаментной бумаге. Когда я выпрямилась, то едва не уперлась носом в грудь Этана – не заметила, как подошел. От него пахло свежей древесной стружкой, хвойным щелоком и чем-то еще сугубо мужским. С удивлением я подняла голову, мол, в кухне места мало?

– Ты, правда, пойдешь на свидание с тем лавочником? – хрипловатым голосом спросил он.

– Ты поэтому меня припер к кухонному прилавку? – возмутилась я, делая вид, что вовсе не смущена неожиданно мужским поведением соседа, и прошмыгнула к столу. – Да, я пойду на свидание. В субботу. Вечером. С ним вдвоем.

– Кто, вообще, ходит на свидания с парнем по имени Фред Оутис? – вдруг высказался Этан, заставив меня пренебрежительно фыркнуть. – Что за глупое имя? Что за идиотская фамилия?

– А у тебя хорошая фамилия? Может, она вообще ненастоящая! – взорвалась я, почувствовав себя ужасно обиженной, и тут же пошла в наступление, ткнув в сторону плотника рулоном хрусткой бумаги. – Кстати, ты живешь в моем доме, ешь на моей кухне, чинишь мою крышу, а я только один документ у тебя видела, когда в сундук с вещами залезла!

– Все-таки залезла?

– А ты сомневался? Откуда мне знать, что грамота неподдельная? Может, Ирвин, вообще, тебе не подмастерье!

– А кто?

– Сын!

– Ирвину двадцать пять, – заломил бровь Этан.

– Он старше меня? – изумилась я, мысленно представив сухопарое, возвышенное создание с ясными голубыми глазами, незнамо каким образом затесавшееся в подмастерье к грубому плотнику. И даже выглянула в открытые двери кухни, чтобы еще раз обозреть чудо «вживую». В зале шла бойкая торговля, а Ирвин с очаровательной улыбкой втюхивал супруге булочника четыре банки перца и две бутылки «Огненной воды». Не знаю, зачем столько пряностей. Может, они решили печь перечный хлеб, а если не получится, то напиться с горя?

– Но про тебя я все равно ничего толком не знаю! – буркнула я и пождала губы.

– А ты никогда не спрашивала, – развел Этан руками.

– Да неужели?

– Этан Гровер, тридцать лет. Не женат и никогда не был. Мастерскую временно закрыл. Долгов не имею, родители живут в Вайтберри.

Он с такой скоростью выдал информацию о себе, что другая на моем месте растерялась и половины не уловила, но я-то служила репортером и привыкла, что люди трындычат, как сороки, когда не хотят, чтобы их услышали.

– Что может делать холостяк до сорока и без долгов в такой дыре, как Питерборо? – сощурилась я.

– Как и ты, я приехал сюда по велению сердца, – широко улыбнулся он, определенно надо мной издеваясь. – Что-то еще?

– Нет! – огрызнулась я. – Не мешай мне придумывать способ заработать денег!

Он не стал стоять над душой, отправился в холодильную кладовую, которую еще с утра задумал восстановить, а я принялась изучать рецепты запеченного мяса и колдовать над бумагой, призванной принести в банку для Маринованного огурца несколько золотых монет. В идеале несколько сотен золотых монет.

Отрезала и расправила длинный бумажный хвост, намочила гладкую поверхность и поднесла руку. От ладони заструился красноватый свет, и влага начала густеть, превращаясь в клейкий слой. Только я собралась через сито посыпать перец, указанный в рецепте запеченного мяса, как в кладовой что-то громыхнулось. Этан цветисто выругался, а с потолка на мой будущий хит продаж упала засохшая муха, точно бы сдохнувшая от громогласного сквернословия. Я попыталась двумя пальцами, как пинцетом, убрать мумифицированное насекомое, но оно отделялось по частям и рассеивалось по клейкому слою.

– Проклятье!

– Клейкие ленты для мух делаешь? – полюбопытствовала Стаффи, войдя в кухню. В торговом зале как раз случилось затишье, и подружка улизнула на перерыв.

– Ленту, чтобы заклеивать рты всем, кто пошутит неудачно! – прорычала я, стрельнув в сторону насмешницы злым взглядом, и немедленно обнаружила, что кончик косы вляпался в клейстер. Бумажная полоска вспорхнула со стола и немедленно прилипла к моему фартуку.

– Да провались ты! – озверела я, отдирая от себя проклятый лист, а вместе с ним чувствительно вырвала и несколько волосинок. – Божечки, так облысеть недолго!

Стаффи с нескрываемой иронией следила за борьбой с проклятущей бумагой, а когда я принялась в бешенстве комкать испорченную заготовку, то хмыкнула:

– Перчик, может, нам твоим изобретением волосы на ногах удалять?

– Испытывать будем на тебе? – угрюмо буркнула я. К слову, идея была недурственной, но мне хотелось убивать, поэтому гениальность предложения оказалась не оценена.

– Когда ты стала такой жестокой с подругами? – Стефани прихлебнула горячей воды (она, вообще, предпочитала чаю и кофе горячую воду, экономная наша). – Проверим на Ирвине, а если не захочет, скрутим силой.

Сделать единственный лист у меня получилось только после полуночи, когда соседи уже разошлись по кроватям. Не откладывая дела в долгий ящик, я осторожно завернула в обсыпанную пряностями бумагу кусочек куриного филе, плюхнула на сковороду и поставила на очаг. Уже через несколько минут от курицы пошел такой аромат, что даже слюни набежали. Выложив неожиданно румяные и сочные кусочки на тарелку, я решила найти дегустатора.

Заглянула в комнату к мирно спящей Стаффи, потом вспомнила, что она у меня единственная подруга, к тому же брошенная женихом, и постучалась в мужскую спальню. Ответом мне послужил храп Ирвина. Хотела уже смириться и опробовать новый продукт сама, но судьба подмастерья была предрешена, когда раздался грохот, и жалобный голос проскулил:

– Господин Этан, за что?

– Иди храпеть на кухню!

– Опять? – простонал Ирвин. Едва он с подушкой в обнимку выглянул в коридор и наткнулся на меня, встречавшей его с благолепным видом серийного маньяка, то шарахнулся обратно.

– Перечная бумага получилась? – наконец жалобно уточнил он, прижимая подушку к груди.

Не изменяя вкрадчивой сектантской полуулыбке, я кивнула.

– Может, не надо? – промямлил подопытный, видимо, надеясь на женское милосердие, которого мне явно забыли отмерить при рождении.

– Надо Ирвин, – вздохнула я, мол, ты же единственный, кто не спит, считай, просто не повезло. – Надо!