355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Марина Серова » В духе времени » Текст книги (страница 13)
В духе времени
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 19:55

Текст книги "В духе времени"


Автор книги: Марина Серова



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– На какой такой случай? – воскликнула она.

– На тот, когда некоторое время следует пожить вне дома, – расплывчато ответила я.

Тетушка наконец-то вняла моим просьбам и, собрав кое-какие вещи, отправилась на «конспиративную» квартиру, о существовании которой она до сих пор ничего не знала. Через четверть часа тетя Мила позвонила и засвидетельствовала, что добралась удачно. Правда, не удержалась и ворчливо посетовала, какой, мол, смысл снимать двухкомнатную квартиру в центре города и наверняка платить за нее бешеные деньги, если все равно мы в ней не живем.

Я ответила что-то неопределенное и положила трубку.

«Пора действовать, – подумала я. – Но если Голокопытенко считает возможным прибегнуть к помощи ОМОНа, то я предпочитаю совсем другое. Да и кто даст ему собровцев? Да никто! Тот же капитан Овечкин первым ему откажет, особенно если Голокопытенко начнет в своей мобильной невнятной и подробной манере формулировать, куда и зачем ехать. К тому же дача, на которой держат Докукина, может принадлежать человеку, к которому так просто и не сунешься».

Я встала и энергично прошлась по комнате.

Под окнами прокатился автомобильный гудок, раз и другой. Принадлежал он явно не легковому автомобилю. Я выглянула на улицу и увидела, что ко мне во двор вкатывает «КамАЗ» с очень знакомыми номерами. Он остановился у моего подъезда, и из кабины выпрыгнул… Чернов. Но это было еще не все. Грузовиком управляла, разумеется, Ирма, а вот третьим человеком, который вылез из кабины и, боязливо оглядываясь, засеменил в мой подъезд, оказался не кто иной, как Федор Николаевич Нуньес-Гарсиа, в девичестве Лаптев. Вид директор цирка имел откровенно панический, и по тому, как он то и дело оглядывался и шарил вокруг себя потерянным взглядом, я поняла, что он напуган до последней кондиции.

Я открыла дверь, не дожидаясь, пока позвонят. Чернов возник на пороге, и я жестами показала, чтобы они входили как можно быстрее.

– Зря «КамАЗ» во дворе поставили, – отрывисто сказала я, запирая дверь самым тщательным образом. – Вы бы еще бумажку с моим адресом оставили, чтобы, случаем, никто не ошибся, где вас искать.

– Не до шуток, – сказал Чернов угрюмо.

– Это уж точно, – сказала я. – Особенно уважаемому Федору Николаевичу.

Последний прислонился к стене и, пришепетывая от волнения, выговорил:

– А вы… а вы, Женя… вы предали меня!..

– Интересно, – сказала я, – как я могла вас предать? Если вы имеете в виду то, что в момент взрыва на московской базе я в суматохе улизнула, не озаботившись вашей особой, так это никакое не предательство вовсе, а действия в форсмажорных обстоятельствах. Вы, бесспорно, можете сказать, что я обязана защищать вас по контракту. Но если вы удосужились внимательно прочитать контракт, то могли почерпнуть из него также, что объект охраны, то есть вы, не должен скрывать от нанятого им телохранителя причин и источников возможной угрозы. Вы же делали все, чтобы осложнить мне работу. Вы с самого начала врали как могли, сами не понимая, зачем я вам нужна. Нет, со мной вы чувствовали себя спокойнее до поры до времени, но потом я стала вам мешать. Еще бы! Ведь покойный Павлов все перепутал, его босс Троянов хотел нанять личного телохранителя для другого «очкарика» и «интеллигентишки», а не для вас вовсе. Павлов перепутал, но он уже не мог исправить своей ошибки, а вы не захотели, потому что сами были напуганы до чертиков. Действительно, почему бы не нанять телохранителя, если под него выделены средства, причем большие средства, подумали вы. Да только не про вашу честь средства! И то, что вы и меня подставили, войдя в невольный сговор с уголовником Кивриным и его людьми, только подтверждает мое мнение.

– Но я…

– Но – вы! Но вы, – продолжала я, – можете сказать, что Киврин вас напугал, что он принудил вас к сотрудничеству, принудил передать груз своим людям. С кражей Пифагора не вышло, груз был не у него. Разработали ситуацию на дороге, потому что Чернов ничего не знал. Да и те, кому груз предназначался, могли как-то взбрыкнуть: все-таки Троянов был надежный партнер, таких жаль терять. Мне вот лапшу на уши вешали, что якобы к вам в квартиру залезли, решетку перепилили, рылись… Надо же было как-то оправдать то, что вы меня нанимаете. В общем, намудрили вы, Федор Николаевич, накрутили, влезли черт знает во что и запутались совершенно. В общем, остались в дураках. И еще вас вот-вот могут поставить в расход. Мандарин – мужчина не из сентиментальных. Вы для него материал отработанный, особенно после того, как вы хотели прикарманить себе триста тысяч долларов!

– Так я же не только себе хотел… – забормотал Нуньес-Гарсиа. – Я подумал, что если уеду за границу и переведу оттуда часть денег на счет цирка, то хоть как-то заглажу то зло, которое причинил.

– Вы ведете себя, как герой мелодрамы. Не надо, вам не идет. Впрочем, я не исключаю, что вы действительно сделали бы так, как сейчас говорите. Ладно. Не будем об этом. Если раньше ситуация казалась неоднозначной и путаной, то сейчас все совершенно очевидно: нужно освобождать Докукина и заканчивать со всей нашей наркокаруселью. С этим, прошу прощения за громкие слова, звериным карнавалом. Бедные тигры! Да, кстати… а как вам удалось сбежать?

– Так же, как и вам, – буркнул директор, – в переполохе. Вернулся на то место, где мы бросили «Волгу», и вернулся в Пензу. А кивринским не до меня было.

– Понятно.

Тут раздался телефонный звонок. Я взглянула на определитель номера и, убедившись, что звонят из Волжского РОВД, тем не менее с некоторой тревогой сняла трубку:

– Да!

– Голокопытенко беспокоит, Женя, – раздался знакомый голос.

– Что у вас, Володя?

– Да тут такая петрушка, – сконфуженно произнес он. – В общем, меня увольнять собрались. По служебному несоответствию. Определили, что это я поднял стрельбу во дворе на улице Мельникова. Ну, там, где вашего Докукина похищали, в общем…

– Понятно.

– Какие-то старушки всполошились, стали названивать, потом как-то меня вычислили… Как умудрились, ума не приложу! Когда показания надо снять, так у них толком ничего не выспросишь, а тут в два счета на меня фоторобот составили и определили, что стрелял именно лейтенант Голокопытенко, сотрудник Волжского… гм… Тут капитан Овечкин мне такое устроил…

– Чудесно, Володя, – сухо сказала я. – Из всего этого следует, что никакого ОМОНа для поездки на ту вашу дачу не дадут, так?

– Да меня даже и слушать не стали!

– Блестяще.

– Я вот теперь боюсь, как бы, не дай бог, о московских моих приключениях не узнали. А то еще приляпают статью «терроризм»!

– Это вы о взрыве «КамАЗа»? – отозвалась я. – Да уж, если поднатужиться, можно подвести ваши действия и под такую статью. Непонятно, почему у нас закон не работает против тех, против кого следовало бы, зато моментально срабатывает в отношении людей вполне законопослушных?..

– Такой вот закон… – уныло сказал Голокопытенко.

– Вот что, Володя. Вы там не светитесь, ступайте домой и приведите себя в порядок. Созвонимся чуть позже. Будьте осторожны. Сегодня нас ждут большие дела.

– Какие дела?

– Большие, – повторила я и повесила трубку.

Глава 14

Бешенство, которое овладело Мандарином, не поддавалось описанию. Взрыв ценного оборудования, в котором, правда, он ничего не понимал, но платил-то он… Побег пленников… Глупейшая, иного слова не придумаешь, потеря трехсот тысяч – тут Киврин отчаянно стискивал кулаки и матерился – долларов… Столько проблем, и все в одну минуту и неизвестно из-за чего. Руководивший погрузкой болван утверждал, что он лично смотрел за грузчиками, чтобы они, не дай бог, что-нибудь не уронили, не разлили и чтобы, боже упаси, не курили на рабочем месте. Он также говорил, что за долю секунды перед взрывом слышал нечто вроде выстрела. А может быть, и не нечто, а именно выстрел. Хотя точно сказать он ничего не мог, потому что последующее так его напугало и тряхнуло, что он до сих пор не придет в себя.

Злой как черт, Киврин сел в свой «Мерседес» – других машин не признавал – и отправился на малую родину, в Тарасов. У него не было определенного плана, он только знал, что потерял очень много. Как человек, который никогда не признает собственной вины или воли обстоятельств, он винил в несчастьях буквально всех. Но особую ярость вызывала у него эта швабра, эта телка, которая посмела ударить его по лицу, а потом буквально вырвала у него из рук чемоданчик с деньгами. Да легче у голодного тигра отобрать кусок мяса, чем у Киврина сумму в триста тысяч долларов! И тем не менее ей это удалось.

– Ничего… – пробормотал Киврин. – Быть того не может, чтобы я не нашел эту гниду, которая у меня свистнула триста тысяч. Да ладно бы человек был, а то так, баба, фитюлька… Как же это я так лоханулся? Это вы, чер-рти, виноваты! – заревел он, бешено глядя на своих подручных, сидевших с ним в одной машине.

Те виновато опускали глазки и уходили от ответа. Да и что тут, собственно, ответишь?

Киврин приехал в загородный дом, где содержался пленник, приблизительно в полдень. Истекло уже больше полусуток с момента того злосчастного взрыва, а ярость его никак не желала утихомириваться. Мандарин стал еще более желт и одутловат. Его дряблые щеки, рано увядшие, тряслись от ярости, и он время от времени бил локтем в бок сидевшего рядом беднягу Тлисова.

Тот покорно терпел.

– Ну, если очкарик в самые короткие сроки не восполнит мне потери, я его самого на удобрения пущу! – прорычал Мандарин, выходя из машины, когда после нескольких часов стремительной гонки по маршруту Москва – Тарасовская область, дачный поселок близ волжской деревни Синенькие, его «Мерседес» наконец въехал в ворота, за которыми виднелся громоздкий, бестолково выстроенный дом, в котором содержался Докукин.

Мандарин расположился в гостиной и тут же велел подать себе несколько шампуров с шашлыком, который он мог уплетать килограммами, свежих помидоров и белого вина, которое способствовало испорченному излишествами кивринскому пищеварению.

Привели Докукина. Он выглядел подавленно, но в целом держался достойно, разве что моргал чаще обычного и шмыгал своим длиннейшим несообразным носом.

– Значит, так, доктор или кто ты там, – сказал Киврин. – Я не знаю, что ты там мудришь, но только советую тебе по-быстрому все вспомнить и работать на меня так же старательно, как ты работал на Тройного. Если не хочешь стать таким же покойником, как твой бывший хозяин.

– У меня… нет хозяина, – проблеял Докукин. И, как говорится у Пушкина, лучше выдумать не мог. Семена докукинской необдуманности легли на тучную, жирную, хорошо взрыхленную почву кивринской злобы.

Мандарин вскочил, ухватил тщедушного доктора химических наук за ухо и, крутя в разные стороны упомянутый фрагмент анатомии Николая Николаевича, заорал:

– Ты что же это, гнида! Да ты знаешь, сколько я потратил на тебя и твои трихомудрии бабок? Знаешь, сколько лавэ уже в порожняк укапало, пока ты тут сидел и задницу грел? Работать надо, понял? Работать! Сделай мне такую же партию порошка, как та, которая ушла в Москву, и будешь жить как у Христа за пазухой. И чем больше будешь делать, тем лучше будешь жить, понял, червячок?

– Но… я… мне обещали…

– Что тебе обещали?

– Новое оборудование, реагенты и новые синтетические наполнители для… м-м-м…

– Проще говори, – оборвал его Киврин, – тогда люди к тебе потянутся.

– Старое оборудование, на котором я синтезировал препарат раньше, практически выработало свой ресурс. На нем опасно работать. Может пострадать ассистент.

– Кто?

– Человек, который мне помогает.

– А, это… Да и черт бы с ним! Ты сам не пострадаешь, если что, а, профессор?

– Нет, но ассистент…

– Да плевать мне на твоего систента! Если на старом оборудовании еще можно работать, что ж ты резину тянешь?

– Мне сказали, что будет новое и…

– Не будет! Работай на том, что есть. Тебе, кажется, все сюда привезли. А, Муса? Привезли?

– Да уж конечно, – отозвался Мусагиров.

Докукин взглянул на последнего с откровенным ужасом и промямлил:

– Я… это… готов, но только не надо оказывать на меня давление, потому что… потому что я должен припомнить некоторые нюансы синтеза. У меня все было записано, но при… при перевозке некоторые данные были утрачены… мне придется воссоздавать заново.

– Ну так воссоздавай! – сказал Киврин. – Вот прямо садись, бери карандаш, ну и пиши что надо. Можешь вот винишка хряпнуть для ума. Хотя не надо винишка. Ты суслик тщедушный, еще склеишься с бухалова, вообще тему сечь перестанешь. Жди потом, пока очухаешься. А мне ждать некогда. Мне результат нужен. Понятно тебе, очкарик, результат? Кстати… – Киврин с доверительным видом притянул к себе Докукина за шею и проговорил: – Женю Охотникову… знаешь?

Докукин вздрогнул.

– Так вот я с ней беседовал насчет тебя. Ты ведь, говорят, даже предложение ей делал – типа пожениться? Молодец. Только ведь она девчонка видная, а ты вон какой задохлик. Наверное, чем другим баб цепляешь? Я имею в виду мозги. А ты о чем подумал? – И Киврин захохотал, видимо, довольный своей невзыскательной шуточкой, и примеру хозяина последовала его угрюмая свита.

Потом Киврин посерьезнел и сказал:

– Я имел в виду мозги, вот ты мозгами и пошевели. Раскинь, так сказать. Я тебя не заставляю вовсе, ты сам волен выбирать. Только вот сам подумай: твоя без пяти минут жена сперла у меня деньги, а ты, как будущий ее муж, должен их отработать, а? Должен. А как отработаешь, так я тебе ее прямо и сосватаю, без базару. Как? Идет?

Докукин моргал.

– В общем, я вижу, что ты меня понял. Я пока что закушу, а ты, братец, иди-ка в свою лабораторию и сработай там что-нибудь поприличнее. Повспоминай, как порошок для Тройного делал, теперь так же и для меня делать будешь. Давай дуй! А для укрепления памяти с тобой Тлисов пойдет. Он из всех хоть что-то понимает в этой… в химии. Вали, Тлисов.

И Киврин впился зубами в шашлык. Докукина увели. Мандарин подозвал к себе Мусагирова и произнес:

– Так… выяснили тарасовский адрес этой… Охотниковой, а, Муса?

– Ищем, босс.

– А побыстрее нельзя ли?..

– Так ищем.

– Через мусоров нельзя пробить, что ли?

– Особенно мне, – буркнул Муса, – я как раз по совпадению в розыске стою. Федеральном.

Киврин гневно воззрился на него и рявкнул:

– Ты мне давай не бубни, а дело делай. А то узнаешь у меня… Я же не говорю, чтобы ты сам к ментам лез или, когда пробьешь адрес, лично к шалаве этой мотал. Пошлешь ребят. Убедил?

– У вас всегда был прекрасный дар убеждения, босс, – без тени иронии сказал Мусагиров и отошел.

* * *

– Я вовсе не думаю, что вам, Федор Николаевич, стоит идти с нами, – заявила я. – Да и Ирма… Вот Чернов мог бы быть полезен, с его-то богатырской силушкой. Да, Федор Николаевич, с нами вам ехать не следует. Равно как и тут вам оставаться нельзя. Езжайте-ка домой, любезнейший господин Нуньес-Гарсиа, а еще лучше – туда, где вас никто и не догадается искать. Как, есть у вас на примете такое место или нет?

– Есть, – уныло ответил директор цирка.

– И что же это за место?..

– Ад, – еще унылее договорил Федор Николаевич.

Я даже плюнула от досады, хотя находилась в цивилизованной квартире, к тому же своей собственной.

– Вот только не надо строить из себя страдальца, изгнанного за веру, – сказала я. – Не растрогаете. Тем более что там, на даче, где держат Докукина, вы будете нам только мешать. Понимаете?

– Но я мог бы быть полезен в качестве… Ведь там они держат тигра, да?

– Ну.

– А я – дрессировщик.

– В качестве ужина для тигра, что ли, хочешь пойти? Тебя сначала Киврин распотрошит, а потом – Пифагор, если он действительно там, как говорит Женя, – угрюмо сказал Чернов. – Приманка ты ходячая…

При этих словах Чернова я выказала признаки оживления. Одно слово так и запало в мою душу: «приманка». Ну конечно же! Как же я сразу-то не догадалась!

Я подняла голову и произнесла:

– Знаете, Федор Николаевич, а ведь вы правы. Вы действительно можете быть полезны. В общем, у меня есть один нехитрый план, который может сработать и безо всякого голокопытенковского ОМОНа, если вести себя умничками.

Пока мы готовились к претворению моего плана в жизнь, почти стемнело.

Мы поехали на «КамАЗе» Ирмы. Быть может, это было несколько неблагоразумно, но так или иначе, выбора не оставалось. Мой собственный «Фольксваген» вторую неделю стоял в автосервисе и жаждал ремонта, а может, и вовсе ухода на покой, а «шестерка» Голокопытенко была брошена где-то около того места, куда мы, собственно, и направлялись с героической миссией – вызволять Докукина.

Я достаточно четко объяснила своим путникам поставленную задачу и сказала, что все, кто не хочет участвовать в рискованной вылазке, могут от поездки отказаться. Тем более что ни у Ирмы, ни у Лаптева, ни у Голокопытенко даже не было прямого резона ехать на эту злополучную дачу. Резон был только у меня: попытаться спасти Докукина. А то Мандарин с подручными просто его там разорвут. Могут еще и вменить ему в вину умыкнутые мной триста тысяч, хотя Коля вообще никакого отношения к их потере для Киврина не имеет. И как я оказалась права, когда так думала!

Чернов заявил, что у него тоже накопилось предостаточно поводов перемолвиться парой слов с мандариновской сворой. Богатырь прекрасно понимал, что в нашей вылазке можно и погибнуть, но то ли он привык рисковать – при постоянном-то общении с дикими зверями, – то ли был уверен в себе, но перспектива отправиться на тот свет его особенно не смутила.

Нуньес-Гарсию же трясло, но он, верно, хотел реабилитироваться за все те пакости, которые учинил по собственной трусости. В конечном итоге он оказался все же честным человеком.

У меня было два пистолета. Один я оставила у себя, второй отдала Голокопытенко, ведь свой «макаров» он уже сдал капитану Овечкину – вместе с удостоверением.

Да, о Голокопытенко. Его мы подхватили на выезде из города, предварительно договорившись, что он будет там нас ждать. Лейтенант, теперь уже можно сказать – бывший, облачился в какую-то страшную, невероятного желто-серого цвета куртку, относительно которой, очевидно, питал иллюзию, что она его маскирует.

Оглядев нашу разношерстную компанию – про себя я до поры до времени умолчу, – я сказала скрипучим голосом:

– Знаете, мне все это напоминает детскую песенку: «Тра-та-та, тра-та-та, мы везем с собой кота, чижика, собаку, кошку-забияку, обезьяну, попугая, вот компания какая!» Точно про нас песенка.

– Да уж пожалуй, – мрачно откликнулась Ирма.

Что по этому поводу думали Чернов и Федор Николаевич, осталось загадкой, потому что оба циркача находились позади, в фуре.

– Указывай дорогу, парень, – сказала бой-баба лейтенанту Голокопытенко. – Ты, кажется, хвалился, что легко покажешь, где засели эти козлы.

– Между прочим, Ирма, – заметила я, – ты останешься сидеть в машине и будешь готова принять нас всех обратно и удирать. Так что как раз ты никуда не пойдешь. Ты даже двигатель выключать не будешь.

– Но…

– Я сказала, чтобы все меня слушались! – резко повысила я голос. – Чтобы без самодеятельности. Ты за рулем у себя командуй, а в том, что касается оперативных действий, я лучше понимаю. Гораздо лучше! Поняла?

– Поняла, чего ж тут не понять, – без особого энтузиазма, но четко ответила она.

* * *

– Ну-ка глянем, что ты тут у нас натворил, – сказал Киврин, входя в комнату, где сидели Докукин и Тлисов. Последний, кажется, немного задремал. Из состояния дремы его вывел тычок Киврина и резкие слова:

– Не спи, дохлятина, – замерзнешь!

Тлисов вскинул голову и пробормотал:

– А, ну да. Сейчас…

– Что сейчас? Что – сейчас? – передразнил его Мандарин, и щеки его подпрыгнули. – Надо не сейчас, а сию минуту. У вас было несколько часов, и если этот Докукин с перепугу позабыл все свои формулы, так он давно должен их вспомнить! Понятно? Я-то уж думал, что вы тут вовсю работаете, варите эту отраву или как ее там… А вы, оказывается, все еще по теории проходитесь!

Докукин, который сидел, вжав голову в плечи, перед открытой тетрадочкой, задрожал. Киврин проговорил:

– Это самое… Тлисов, возьми у него его писульки. Глянь, все у него там путем или как? Если нормалек, то чего ж ждать… пусть идет и делает что надо. Хоть всю ночь делает, но чтобы был результат. А ты у него на подхвате оставайся. Будешь ему колбы таскать и подносить что надо.

– Дай тетрадку, – тихо сказал Тлисов сквозь зубы.

Докукин вздрогнул и отстранился.

– Дай тетрадку, говорю! – еще раз повторил бывший директор тарасовского цирка. А потом, не дожидаясь, пока перепуганный Николай Николаевич удосужится выполнить требование, вытянул руку и вырвал тетрадку из трясущихся рук Докукина. Заглянул туда и примолк ненадолго.

– Ну че? – не выдержав паузы, спросил Киврин. – Вспомнил профессор что надо? А, Тлисов? Ты ж вроде сек в химии.

– Да у него тут какая-то туфта, – сердито сказал Тлисов. – Я совсем немного в химии смыслю, но даже мне понятно, что полная туфта: тут написано, как получать мыло.

– Мыло? – переспросил Киврин.

– Ну да, мыло. Вот – формула глицерина, вот – щелочь, и получается, что он понаписал, как мыло получать!.. Да ты что же, сучара, – позабыв всякую вежливость, обратился Тлисов к Докукину, – мозги-то мне пудришь, а? Думаешь, тут все полные идиоты? Ты можешь вот им, недоучкам, – он довольно небрежно махнул рукой в сторону Киврина, – втюхивать, но я-то немного помню, я же три раза у тебя ассистировал. Когда синтез…

Щелкнул выстрел. Тлисов закатил глаза и упал на ковер, а его кровь, смешанная с мозгом, обрызгала стены, стол, за которым сидел Докукин, тетрадку, которой еще секунду назад потрясал Тлисов. Попали брызги и на Докукина. Тот стал белым как мел. Киврин опустил пистолет, из которого он только что выстрелом в затылок уложил Тлисова.

– Вы, в натуре, думаете, что я с вами шуточки шучу? – грозно сказал он. – И этот Тлисов, клоун… Недоучкой меня называет, мозги пудрит, то есть – мылит. Он у меня теперь сам на мыло пойдет, посмертно! А ты, очкарик, чтобы сделал мне к утру хоть грамм твоей отравы. Не сделаешь – узнаешь у меня.

– Но я правда не пом-ню…

Киврин осклабился.

– Он не помнит… – сказал он, поворачиваясь к стоящим за его спиной Мусагирову и еще двум типам, никто из которых и бровью не повел, когда их босс уложил Тлисова. – Это плохо. Муса, освежи-ка ему память. Отрежь ему одно ухо и скорми тигру, который в подвале сидит. Ну смотри, доктор… Наутро, если у тебя ничего не будет, целиком тигру на хавчик пойдешь, сука очкастая!

Муса вынул нож. Щелкнуло, выскакивая, лезвие.

– Иди-ка сюда, земляк, – невозмутимо сказал киллер. – Или попросишь, чтобы я сам подошел? Я не гордый – подойду.

Докукин разинул рот, и из его рта вырвалось сиплое:

– Не на-а-а…

– Вот, кажется, уже начал умнеть, – сказал Киврин назидательно, – это хорошо. Однако поздняк метаться. Отрежь ему ухо, Муса. Только технично, чтобы он много крови не потерял и не ополоумел.

– Легко, – сказал Мусагиров, хватая Докукина и поднося нож к его уху.

В этот момент в комнату заглянул охранник Киврина и доложил:

– Босс, там к вам, значит… Лаптев!

– Кто-о? – переспросил Киврин, а Муса даже выпустил Докукина. – Федор, что ли?

– Ага. Пришел, падла, с повинной. Говорит, что у него с вами есть о чем потереть. Говорит, что может помочь вернуть какие-то триста штук. Сказал, что вы знаете, о чем речь.

– Ну-ну, – удовлетворенно покивал Мандарин, – это лучше. Уже лучше. Пойдем-ка послушаем, Муса, чего нам принес Федор Николаич.

– С ним еще какая-то старуха, – добавил охранник. – Говорит, что она понадобится.

– Так веди их в дом, – скомандовал Киврин и, повернувшись к обмякшему, белому от ужаса Докукину, сказал почти мягко, этаким показательно-отеческим тоном:

– Повезло тебе, сынок. Думай. Хорошенько думай! Говорят, когда человека прижмет, он способен на что угодно. А ведь ты у нас гений, кажется? Вот и докажи это. Идем, Муса.

В гостиной Киврина ждали Федор Николаевич, бледный, прямой, глядящий прямо перед собой, и женщина в возрасте в болоньевой курточке, с выбивающимися из-под вязаного берета подкрашенными хной волосами, в которых сильно просвечивалась седина. Из-под доходящего чуть ниже колен старого синего платья виднелись кривоватые, изуродованные варикозом синеватые ноги, вызывающие неуловимую ассоциацию с лежалыми куриными окорочками. Киврин поморщился и без предисловий гаркнул:

– Сам пришел? Молодец. Может, я тебя за это и помилую, Федя. А это что за старая кикимора?

– Это не кимимора, – тихо сказал Федор Николаевич, – это двоюродная тетка Докукина. Кстати, она хорошо знает Охотникову и она видела ее на тарасовском вокзале сегодня днем. Я сразу понял, какая удача к нам в руки плывет, вот, решил исправить свои ошибки… пришел к вам.

– М-да? А как со старухой срастился? Ты же только сегодня из Москвы должен был приехать. Как от меня сбежал…

– Так я тоже ее на вокзале встретил. Она меня и спрашивает: «А ты, Федор Николаевич, что, вместе с Женей ехал?» Тарасов – большая деревня, друг друга многие знают, и вот докукинская родственница уже знает, что я Женю нанимал.

– Тетка, говоришь? Муса, есть у Докукина тетка-то?

Тот кивнул.

– Ну что же, пока складно, – сказал Киврин. – А что ты-то, Федор Николаевич, речь держишь. Пусть она сама скажет. Ведь вроде про деньги, которые у меня сперли, речь шла. Ну, говори, бабуля, не телись.

– Да я, сынок, видела Женю сегодня на вокзале, – полился скрипучий старушечий голос, – она, значит, странная какая-то была. Я с ней поздоровалась, а она и мимо. В руках у ней пакет был, да он, видно, надорвался, а оттуда вывалился чемоданчик. Вот Федор Николаевич говорит, что какой-то важный это чемоданчик.

– Как он выглядел? – подаваясь вперед, спросил Киврин.

– Да обыкновенно. Коричневый такой. Симпатичный. Она его в камеру хранения положила. Номер девять – семьдесят два. Я это… мельком углядела. Хороший чемоданчик. Я б себе такой купила для лекарств, коли б знала, где продаются-то.

– Ну, бабка, если правду говоришь, – торжественно сказал Киврин, вставая, – то будут тебе и лекарства, и чемоданчики, а когда помрешь, то я тебе памятник поставлю. Но только если эта камера хранения 972 в самом деле та самая, в которую Женя чемоданчик положила. Только сомневаюсь я что-то…

Повисла пауза.

– Хотя, с другой стороны, куда ей бабки-то девать. Все правильно, – пробормотал Киврин. – На ее месте в камеру хранения – самый правильный ход. Да! Поехали.

– А мне ж Федя сказал, что тут Коля, племянник мой, гостит. Вот, хотела повидаться. А то как же?

Киврин метнул на Федора Николаевича быстрый взгляд и махнул рукой:

– Муса, приведи сюда нашего ученого. Может, встреча с родственницей его успокоит?

– Ась?

– Да я не тебе, бабка. Сейчас придет твой Коля. Только ты с ним два слова скажи, и поедем на вокзал. Ты мне ту камеру лучше пальцем покажи.

– Да их там много, сынок…

– Знаю, бабуля, знаю, ну ничего, поищем – и найдем. Вот и твой Коля. Докукин, мы тут к тебе родственницу привели.

– Как-кую родственницу? – моргнув, выговорил Докукин.

– Твою. Тетка она тебе, что ли…

Докукин сгорбился, зачем-то оглядел всех собравшихся – директора цирка с его сопровождающей, Киврина, Мусагирова, охранника у дверей, сказал:

– Да я… не…

– Не узнаешь, что ль, с перепугу, а? – весело спросил Киврин. – Ну и ладно. Потом повидаетесь. Уведи его, Муса.

– Погоди, – в старушечьем голосе послышались настойчивые нотки, – что-то он тут у вас какой-то бледный. Коля, с чего ты бледный-то, а?

Докукин смотрел, не понимая.

– Все, поехали! – грузно поднялся из кресла Киврин, но тут старуха вытянула вперед руку с раскрытой ладонью и ударила ему в грудь. Удар был, казалось, несильным, но у Киврина молниеносно сбилось дыхание.

– Не спеши, милок, – старческий голос куда-то пропал, и затем я произнесла своим обычным молодым голосом: – И ты не спеши, Муса.

Мусагиров дернулся было, но я подняла руку и выстрелила ему чуть повыше колена. Тот повалился как подкошенный. Охранник у двери окаменел, и тут дверь распахнулась с такой силой, что в общем-то не хлипкого парня отбросило метра на три.

В проеме показался бледный, с разбитым лицом Голокопытенко, который бочком-бочком пронырнул по стеночке и спрятался за креслом, в котором сжался ошеломленный Киврин. Наверное, того, кто следовал позади него, он опасался гораздо больше бандита Мандарина.

Мощный рык заставил меня на мгновение похолодеть. Прорисовался могучий силуэт Чернова, и в следующее мгновение он вступил в гостиную. Но не один. В левой руке он держал оглушенного амбала из числа людей Мусы и Мандарина, а правая… о!.. правая рука сжимала ошейник, перехватывающий мощную шею тигра.

Тигра!

При виде зверя Киврин рыхло, по-бабьи вскрикнул и поджал под себя жирные ноги. Вскрикнул и Нуньес-Гарсиа, но этот крик, напротив, был радостным. Федор Николаевич опрометью бросился к зверю и обнял его за голову.

– Пифагорчик, – нежно заговорил директор цирка, – вот он ты! Прости, что я тебя вот так… что из-за меня…

– Смотри, Николаич, не тискай его сильно, а то, чего доброго, откусит он тебе башку, – предупредил Чернов. – И, кстати, за дело… Ведь это из-за тебя его стащили из цирка.

Я медленно стянула с себя берет и парик, подошла к небольшому фонтанчику – наверное, единственному предмету роскоши во всем доме – и смыла с себя грим.

– Вы, кажется, хотели нанять меня в качестве охранника Докукина, так, господин Киврин? – сказала я жирному бандиту. – Ну вот, собственно, я и здесь. Мне тоже показалось, что он нуждается в моей защите.

– Но… как же так…

– Грим? Вы меня не узнали? Да будет вам известно, в свое время я носила прозвище Хамелеон – за то, что умела вживаться в облик любого типажа. Вот такие дела, любезный господин Киврин. А теперь, пожалуй, вы расскажете вот на эту видеокамеру все, что касается убийства Троянова и Павлова. Тем более что тут есть главный персонаж этих дел – Мусагиров. Подбор актеров, таким образом, для нашего фильма полный.

– Не выпускайте на меня тигра… – простонал Киврин.

– Да мы и не собираемся этого делать… если вы будете благоразумны. Конечно, потом вы сможете отказаться от своих показаний, сказать, что они сделаны под давлением обстоятельств… Но я кое-что понимаю в иерархии уголовного мира, и если вы будете освобождены прокуратурой, то я пошлю запись уже не в органы. Убив Тройного, вы совершили акт беспредела, Киврин. А в современном криминальном мире это не приветствуется. Так что возвращайтесь туда, откуда пришли – за решетку. Ну… рассказывайте!

И я навела камеру. В картинку прекрасно вписался силуэт застывшего у стены тигра с Черновым, придерживающим его за ошейник.

Не стану рассказывать о дальнейшем, мельчить, детализировать. Многим может показаться, что нам слишком легко удалось захватить дом, в котором было около десятка здоровых вооруженных мужчин. Отвечу. Ничуть! Все было разработано в расчете на лучшие качества тех, кто проводил эту комбинацию: физическую мощь Чернова, самоотверженность Голокопытенко, желание реабилитировать себя Нуньес-Гарсии. Ну и – все это вместе взятое у меня плюс мои актерские данные.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю