Текст книги "Письмо с этого света"

Автор книги: Марианна Рейбо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Он замолчал, и в комнате ненадолго возобновилась тишина. Отчасти я был согласен с Мишей, хотя, в отличие от него, не видел большого греха в книгах, представляющих, так сказать, вид благородного развлечения. Иначе что прикажете читать, душеспасительную литературу? Я усмехнулся этой мысли, а вслух спросил Михаила, какую же книгу столь строгий критик считает своей любимой.

– Библию, – словно прочитав мои мысли, ответил он.

Я прыснул и визгливо гоготнул.

– Да перестань!.. – Я легонько толкнул его пальцами ноги в бок. – Я серьезно спрашиваю.

– А я серьезно и отвечаю.

Михаил добродушно усмехнулся. Я с подозрением посмотрел на него, начиная понимать, что он не шутит.

– Что-то ты не очень смахиваешь на богомольца, – натянуто произнес я после короткой, но мучительной паузы.

– Причем тут богомолец? Библия – это собрание мудрости древних. Не больше и не меньше.

– Да, а еще страшное занудство и орудие инквизиции.

Я озорно прищурился и на мгновение показал Мише кончик языка.

– А ты читала?

– Ну, как все…

– Значит, не читала.

Плавно оттолкнувшись ладонью от подлокотника дивана, он поднялся, подошел к книжным стеллажам и начал что-то искать на полках.

– А ты в курсе, что как раз во времена инквизиции Библия возглавляла список запрещенных книг? – продолжил он, стоя спиной ко мне. – Католическая церковь знала, что делает, закрывая доступ к Священному Писанию всем, кроме круга избранных, владевших латынью. Ведь если бы люди сами начали читать Библию, они перестали бы верить священникам. И хоть ее давным-давно перевели на все языки, хоть она давно есть в каждом доме, привычка не читать, а перенимать с чужих слов у большинства так и осталась. На генетическом уровне. То же и у нас. Чуть ли не три четверти населения называют себя верующими, но едва ли наберется горстка тех, кто удосужился прочитать Библию целиком. Не читали, но уверены, что знают все, что там написано.

Наконец он нашел то, что искал, и, приподнявшись на цыпочки, извлек с высокой полки толстую книгу в твердом темном переплете. Пока он раскрывал ее, я заметил, как, отразив скупой свет лампы, на обложке замерцал позолоченный крест. Михаил замолчал, неспешно перелистывая страницы, задержался на одной из них, отлистнул немного назад и довольно угукнул себе под нос. Он вернулся и сел обратно у моих ног, объявив, что сейчас будет читать мне вслух.

– Ну нет, только этого сейчас не хватало, – активно запротестовал я и попробовал встать, но Миша схватил меня за ноги и, резко подтянув их к себе, бесцеремонно перекинул поперек своих коленей.

Захваченный в плен, я попробовал пару раз дернуться, но он держал крепко, и, вздохнув, я смирился. Одернув от резкого рывка чуть не до пупка задравшуюся юбку, я половчей подоткнул под голову подушку и жестом показал, что готов слушать.

Миша взялся за ножку лампы и направил свет так, чтобы он падал только на страницы книги, оставляя неосвещенными наши лица, и не нарушал величавый сумрак гостиной. Помолчав полминуты, он коротко вздохнул, и его бархатный голос легкой хрипотцой заструился по комнате:

«Слова Екклесиаста, сына Давидова, царя в Иерусалиме…»

Я лежал и наблюдал, как его пальцы рассеянно поглаживают мои ноги в черных капроновых чулках, слегка отливавших под светом лампы. Я понимал, что он это делает машинально, как если бы у него на коленях сидел любимый кот. И все же близость мужчины, пусть и недоступного миру женщин, начинала предательски наполнять мое тело знакомым тревожно-сладостным ощущением.

«…суета сует, – все суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки. Восходит солнце, и заходит солнце…»

Боже мой, боже мой… Я мысленно переводил на бумагу его будто вытесанный из камня средневековый профиль, очерчивал взглядом крепкие, мускулистые плечи и никак не мог взять в толк, почему этот красивый, сильный человек оказался заложником иной чувственности, которая едва ли делала его счастливым.

«…Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои…»

Все, что я раньше знал о таких, как он, разбивалось в прах при одном взгляде на этого рыцаря в сверкающих доспехах. Ни капли манерности, ни тени жеманства. Лишь спокойная, естественная мужественность.

«…Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем…»

Предаваясь размышлениям, поначалу я лишь краем уха слушал читаемый текст, но постепенно почувствовал, как во мне все более нарастает нега, как тяжелеют веки, а бархатные звуки голоса все глубже проникают внутрь, разливаясь по венам приятным, убаюкивающим теплом. Впав в состояние, близкое к трансу, я закрыл глаза и блаженно закачался на волнах екклезиастовой строки.

«…участь сынов человеческих и участь животных – участь одна: как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом, потому что все – суета! Все идет в одно место: все произошло из праха и все возвратится в прах. Кто знает: дух сынов человеческих восходит ли вверх, и дух животных сходит ли вниз, в землю?..

…кто знает, что хорошо для человека в жизни, во все дни суетной жизни его, которые он проводит как тень? И кто скажет, что будет после него под солнцем?..»

27

Михаил не был обычным геем, он был, если можно так сказать, эстетом гомосексуализма. Он не переносил, когда чьи-то грубые руки вырывали эротику из темноты кулуаров и за волосы тащили на дневной свет, на площадь, где она голая и беспомощная жалко корежилась под тысячью осуждающих взглядов. А потому гей-парады и другие публичные акции сексуальных меньшинств Михаил воспринимал как личное оскорбление. И хотя среди таких, как он, его взгляды разделяли единицы, мой приятель всегда находил себе верных учеников, не боявшихся оказаться меньшинством из меньшинства. Последним из таких учеников был Алексик, связь с которым постепенно стала чем-то большим, чем просто эротика. Поначалу в их отношениях допускалась полная свобода мыслей и действий, однако этой свободой пользовался лишь Михаил, да и то очень недолго. История Миши и Алексика была как раз из тех, где любовь и романтика побеждают сексуальную раскованность – измены сами собой вскоре ушли из их жизни, перекочевав в разряд табу. Единственное право, от которого Михаил не желал отказываться, было право одной ночи в месяц, когда он давал волю глазам.

Михаил любил стриптиз, был его ценителем. Поначалу он пробовал брать Алексика с собой, но как-то не срослось. Что называется, со своим самоваром… Мне же он один раз предложил составить ему компанию, но я от этого похода особого удовольствия не получил. В первую очередь виноват был в этом не стриптиз сам по себе, а публика, глазевшая на него – большинством несвежие тетки, соскучившиеся по молодому мясу, и пьяные девицы, пришедшие сюда скуки ради. Гомосексуалисты ходили туда не так уж часто, предпочитая ночи «только для гей-публики». Периодически Михаил попадал и на такие собрания, но специально к ним не стремился, поскольку игнорировал и женскую, и мужскую часть клиентуры. Он словно не замечал этой источающей миазмы, потной, текущей от похоти толпы, скрываясь от нее за дальним угловым столиком на прикрытом темнотой диванчике. В отличие от всей этой сволочи, для Михаила мужской стриптиз был чем-то вроде медитации. Молча и, казалось, равнодушно он наблюдал за тем, как в полумраке клуба, под красными лучами софитов, отражаемых молочным ковром стелящегося по сцене дыма, грациозно изгибаются гладкие тренированные тела юношей. Стриптизеры знали его и ценили – в первую очередь потому, что не чувствовали в нем привычного презрения к себе. А потому они с охотой дарили ему самое волнующее из дозволенных наслаждений – танец на коленях.

Скрытые царством сумрака, словно отделившись от всего мира, они извивались перед его лицом, сами порой доходя до экстаза, и на пике истомы распахивали края повязки на своих узких, атлетических бедрах…

«Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость…»

…на рельефных роденовских бедрах…

«…да будут преданы смерти…»

Бедный Миша!

Он ни разу так и не признался мне, но, думаю, он действительно верил в Бога. Верил, в тайне надеясь, что ошибается. Я же, напротив, иногда страстно хотел верить. Хотел, но не мог.

28

Если вы помните, господа, когда я во второй раз уезжал из Питера, мы с Андреем условились о том, что будем видеться по выходным – на моей или на его территории. Это должно было продолжаться до тех пор, пока Андрей не закончит учебу и не переедет ко мне в Москву – вить гнездо и обустраивать совместный быт.

Естественно, ничего из этой идеи не получилось, да и получиться не могло. В Москве Андрею негде было остановиться, поскольку в общежитии оставить его было нельзя, а снимать каждый раз номер в гостинице было бы слишком дорого.

И все же он попытался. Уже через пару недель, как началась моя учеба, он прикатил ко мне ночным поездом без предупреждения и разбудил звонком на мобильный в полседьмого утра: «Спускайся, я в вестибюле». В тот момент – особенно в столь ранний час – мне менее всего нужны были гости, но я усилием воли заставил себя умыться, одеться и встретить суженого-ряженого с сияющей улыбкой и распростертыми объятиями. Провести его мимо охраны в жилую зону мне не удалось, поэтому мы позавтракали в студенческой столовке и отправились в Третьяковку – культурно просвещаться.

В первых же залах экспозиции мой спутник начал часто и заразительно зевать, так что через каких-то полчаса мы уже зевали вместе – то синхронно, то по очереди, тем более что оба не выспались. Потом мы долго слонялись по улицам, пытаясь разговаривать. Он меня расспрашивал об институте, о моих сокурсниках, но так как до этого он делал то же самое в онлайн-переписке и непродолжительных, но ежедневных телефонных разговорах, нового мне сказать было нечего. Поэтому я вновь и вновь вдавался во всякие незначительные и не слишком увлекательные подробности, с тоской дожидаясь окончания дня. Когда же ко всему прочему еще и заморосил дождь, стало совсем тоскливо.

Было понятно, что больше всего Андрей хочет заняться сексом, но сделать это было негде – к его досаде и моему облегчению. Так что, не солоно хлебавши, он укатил вечерним поездом домой.

Еще через неделю повторилось то же самое, только на этот раз Андрей разбудил меня в полседьмого утра в субботу уже громким стуком в дверь. Заранее невзначай выспросив у меня номер комнаты и зная, что соседок у меня нет, он сунул охраннику денег (этот охранник оказался сговорчивее предыдущего) и прошел в общежитие. Уже с порога было видно, что он пришел взять свое – что он и сделал, не дав мне даже толком проснуться. Пока он, тихо постанывая, делал свое дело, моя голова была занята тем, что дверь так и осталась слегка приоткрытой.

Потом он весь день проторчал у меня в комнате. Боялся, что, если покинет жилую зону общежития, обратно его могут не впустить. Говорить было не о чем, поэтому, чтобы замаскировать молчание, мы включили какой-то комедийный сериал. На обед я сварил нам валявшиеся в холодильнике сосиски. Потом в качестве десерта мне пришлось еще немного потерпеть, а ближе к вечеру я начал мягко, но упорно выпроваживать его обратно на вокзал, боясь, как бы ему не приспичило в третий раз.

Уходил он тяжело, с неохотой, будто навеки прощался. С тяжелыми вздохами он сетовал на то, что ездить ко мне так часто, похоже, будет ему не под силу: ради того, чтобы увидеть меня, он готов был трястись в поездах и мерзнуть на вокзалах, но ему просто-напросто не хватало денег на столь регулярные путешествия. Несмотря на то, что он при любой возможности старался подзаработать, у него никогда не было свободных денег: часть их поглощал семейный бюджет (родители Андрея считали, что продолжать его кормить из своего кармана непедагогично – пусть вносит свою лепту в их общий котел), остальное по большей части откладывалось на черный день. Под черным днем в первую очередь подразумевался срок окончания им колледжа, когда его должны были призвать в армию. Идти он туда не собирался, а на взятку требовалась большая сумма. Так что в его положении регулярно кататься в Москву было невозможно, и ему ничего больше не оставалось, как смириться с этим. А потому он недвусмысленно дал понять, что следующего приезда ждет уже от меня.

Ехать в Питер, тем более в ближайшее время, я, конечно, не собирался. Ведь «здесь» и «там», несмотря на мои не столь давние рефлексии, вновь стали для меня двумя параллельными жизнями. И хотя я знал, что с переездом Андрея в Москву моей едва начавшейся вольной жизни придет конец, я хотел успеть хоть немного насладиться ею. Но я не стал заранее расстраивать Андрея, тем более что он непременно стал бы настаивать. Уклончиво ответил ему: дескать, постараюсь, но пока не знаю, как сильно буду загружен делами, ну, и все прочее, что полагается говорить в подобных случаях. В душе почувствовав себя виноватым и видя, как не хочется ему покидать мою маленькую уютную келью, я вызвался проводить Андрея на вокзал.

Бабье лето уже закончилось, и по вечерам стоял собачий холод. Вечерний вокзал тревожно кишел народом, хриплый женский голос из репродуктора каждые пять минут пронзительно и неразборчиво объявлял посадки. По платформам громыхали колеса чемоданов, цокали каблуки, стучали ботинки, мимо нас пролетали плащи, куртки, глаза, прически, ароматы духов, смешавшиеся с запахом пота… И вновь мне казалось, что жизнь есть только вокруг, только у других – у тех, что бегут, цокают и громыхают. А я лишь случайная песчинка, залетевшая в этот пестрящий от скорости круговорот жизни. Лишь неуклюжий, лишний, бесцельный наблюдатель, которого вот-вот собьет с ног и раздавит этот несущийся в будущее табун живущих.

– Эй, ты где? – Андрей улыбнулся и подергал мою руку, безжизненно лежавшую в его ладони. – Вернись ко мне, я сейчас уезжаю.

Мы стояли перед вагоном. Обрюзгшая, мрачная проводница, не поздоровавшись, с ненавистью посмотрела в его билет и прогавкала «проходите». Но Андрей не торопился. Он неспешно покурил на платформе, потом долго и печально поцеловал меня отдававшими пепельницей губами, пристально посмотрел мне в глаза своим излюбленным – тяжелым и немигающим – взглядом, словно ждал какого-то признания, и только после этого запрыгнул на ступеньку вагона, скрываясь за спинами торопливых пассажиров поезда.

Я не пошёл провожать его до койко-места, но продолжал, сам не зная зачем, стоять у края платформы. Мелкий косой дождь, залетая под крышу перрона, неприятно колол лицо, серый вечер уже утонул в синеве ночи, но я так и не сдвинулся с места до самого отхода поезда. Возможно, Андрей смотрел на меня через окно, но с моей стороны оконные стекла вагона отражали свет вокзальных ламп, поэтому ничего не было видно. Несколько раз с шумом выпустив пары, поезд, наконец, вздрогнул в последний раз и медленно покатил по серебрившимся в темноте рельсам. Я смотрел ему вслед, вслушиваясь в отдалявшийся стук колес, и думал о доме. Для меня было очень важно, чтобы мать и Андрей были здоровы и благополучны – там, в параллельном мире, за сотнями километров железной дороги. В мире, где для меня больше не было места. Как и им не было места рядом со мной.

29

Что-то незаметно переменилось в Андрее с той нашей встречи. Он продолжал звонить и писать каждый день, но наши телефонные разговоры окончательно утратили живость. Не обращая внимания на роуминг, Андрей мог держать меня у телефона иногда по полчаса, а то и по часу, при том что нам было практически нечего сказать друг другу. После короткого «как дела» начиналась одна и та же бессмысленная игра – тягостное молчание с двух сторон трубки, раз в минуту прерываемое бессвязным мычанием, мяуканием или какой-нибудь бессмысленной репликой. Все чаще на него находило плохое настроение и абстрактные приступы ревности, и тогда он снова и снова заставлял меня расписывать прошедший день буквально по часам, выясняя, с кем и как я общаюсь вдали от него. Меня безумно раздражало это – в первую очередь своей бессмысленностью. Если бы я захотел солгать, что могло помешать мне? Но здравый смысл здесь не работал. Как в заколдованном круге, звучали вопросы, допросы, объяснения. Звонки ночью: «Ты одна?» Господи, а с кем?.. И снова, и снова, пока я не взрывался, как пороховая бочка, – и тогда снова начинались звонки, только уже с извинениями.

Не ревновал он только к Михаилу – кто же ревнует к голубому? Правда, он не знал, что я продолжал время от времени проводить ночи в мишиной квартире. Да он вообще мало знал – я же говорю, что мне стоило солгать?.. Рассказывая об учебе, однокурсниках, книгах, профессорах, я ни словом не обмолвился о знакомстве с «богами», посещении стриптиз-клуба, многочасовых откровениях и чтении Библии в сумраке ночи – ни о чем, что было для меня действительно важно.

Михаил был единственным человеком, которому я мог доверить все, зная, что он меня не осудит. Он бывал прямолинеен, резок, даже груб, но он никогда меня не осуждал.

Когда я впервые нализался в стельку на студенческой вечеринке, он примчался на машине по первому моему пьяному звонку и забрал к себе домой, а потом заботливо держал мои волосы пока я, стоя на коленях, извергал проспиртованное содержимое желудка в его белоснежный унитаз. Мы тогда надрались дешевого крепленого вина, а это куда хуже, чем водка или скотч. Умыв, раздев и уложив в постель мое обмякшее, потерявшее управление тело, Миша не сказал ни слова.

На следующее утро я проснулся с адской головной болью и с трудом мог припомнить подробности минувшего вечера. Восстановив же в памяти, как и в каком состоянии я попал в мишину квартиру, я был готов провалиться сквозь землю, но головная боль была такой сильной, что быстро заглушила даже стыд. Я мог только лежать и смотреть прямо перед собой – любое движение головой отдавало в висок ударом молотка. Предупредительно постучав в дверь, Михаил вошел в комнату и молча подал мне чашку крепкого черного кофе на безупречном серебряном подносике. Присев на край постели, он задумчивым, как всегда проницательным взглядом нырнул в самую глубь моего нутра и неожиданно чуть приглушенно проговорил:

– Боже, какая ты все-таки красивая…

Я поперхнулся глотком кофе, ошарашенно приоткрыл рот – и мы в голос расхохотались.

30

Андрей был первым и на момент описываемых событий единственным мужчиной в моей жизни. Но он захотел большего – быть не только первым, но и последним. Может, так оно и было бы, не будь он так настойчив в своем желании оставаться со мной во веки вечные и при этом так ревнив и недоверчив. Устав оправдываться в том, чего я не делал, и не имея возможности прекратить эти мучительные отношения, я решил, наконец, что хуже не будет, если у его подозрений появятся реальные основания. Проще говоря, мне захотелось узнать, каково это – быть с другим мужчиной.

Нельзя сказать, чтобы мысль об измене раньше никогда не приходила мне в голову. Просто я не воспринимал ее всерьез, мне было противно и страшно. Как? Зачем? Что будет, если он узнает? Я вполне допускал, что, узнав об измене, Андрей может даже убить – меня или счастливого соперника. Но при этом я вовсе не был уверен, что измена стала бы для Андрея достаточным основанием, чтобы навсегда порвать со мной. Когда дело касалось меня, вся его гордость куда-то исчезала. Он готов был прощать, умолять, угрожать, совершать любые безумные поступки. Готов на все, лишь бы сохранить нашу любовь – как он это называл.

В Санкт-Петербурге я вряд ли когда-нибудь решился бы изменить Андрею с другим мужчиной. Это было бы подло, опасно и, главное, как-то бессмысленно. Но здесь, в Москве, казалось, была своя, оторванная от остального мира реальность, которая принадлежала только мне. Здесь меня окружали люди, которые никак не были связаны ни с Андреем, ни с его знакомыми. Здесь меня нельзя было вычислить, выследить, проконтролировать. О том, что будет, когда Андрей переедет в Москву, я не думал. Не желал и боялся думать. Если раньше я относился к жизни, как к чему-то, что еще толком не началось, что еще только предстоит попробовать, то теперь я твердо решил: жить надо здесь и сейчас. Не надо ждать и думать о каком-то завтра, оно никогда не наступит. Есть только сегодня, и каждый последующий день будет превращаться в сегодня – до тех пор, пока это сегодня не станет для тебя последним. Так почему бы не попробовать, пока есть возможность?..

И я попробовал. Это произошло спонтанно, на дне рождения одной из однокурсниц. Меня она, собственно говоря, не приглашала – я притащился следом за другой девчонкой, которая предложила составить ей компанию. Кроме именинницы она никого там не знала, а потусоваться хотелось. Вот и прихватила меня – для храбрости. Именинница была представительницей «золотой молодежи» и жила в элитной четырехкомнатной квартире. Раньше эта квартира, по всей видимости, была пятикомнатной, но одну из перегородок снесли, чтобы сделать большую гостиную. Воспользовавшись тем, что родители уехали за город и предоставили хату в полное распоряжение дочуры, она и решила закатить в гостиной крутую party, какие устраивают обычно герои молодежных американских фильмов: много музыки, выпивки и куча незнакомых друг другу людей. К тому времени, как мы приехали, вечеринка была уже в полном разгаре. И как всегда бывает в таких случаях с опоздавшими, нам уже никто особо не был рад – гости притерлись друг к другу, разбились по интересам и хорошо набрались. Мы попробовали присоединиться к общему веселью, но влиться не получалось. Поэтому через некоторое время я покинул свою знакомую и присел в укромном уголке большой, набитой людьми комнаты. Несколько раз ко мне кто-то подходил и начинал тормошить, заставляя выпить рюмку и закусить помидорчиком, но потом все были уже настолько пьяные, что никто ни на кого не обращал внимания.

Тут мне на глаза и попался он. Высокий, худой, смешной, угловатый. В круглых очечках, с короткой стрижечкой. Типичный ботаник. Испуганно забившись в противоположный угол, он сначала молча следил глазами за толкавшимися у фуршетного стола незнакомцами (было видно, что он, так же как и я, не знает толком никого, кроме виновницы торжества) и вдруг как-то незаметно уснул – под громыхание музыки, смех и топот. Пока он спал, я мог спокойно путешествовать взглядом по его лицу – в целом неинтересному, но чистому и правильному. Очки во сне чуть съехали набок, рот приоткрылся, и у самого уголка рта между верхней и нижней губой заблестела тоненькая струнка слюны. Весь он был какой-то большой и нелепый, отчего его было немного жаль. Но что-то мне в нем нравилось – я сам не мог понять, что именно. Может быть, то, что он, как и я, был чужим на этом «празднике жизни». Незаметно для себя я вдруг начал представлять его в постели с женщиной – таким же робким, испуганным, неловким, но постепенно побеждаемым страстью. Я представил, как бы могло выглядеть его лицо, искаженное подступающим оргазмом, и эта фантазия быстро завладела мной целиком. Не вполне соображая, что собираюсь делать, я тихо вышел из своего угла и тенью проскользнул к дивану, на котором спал незнакомец.

Присев возле него, я осторожно провел подушечкой указательного пальца по его нижней губе, отчего слюнная ниточка в уголке рта порвалась и тут же исчезла. Что-то пробормотав и втянув носом воздух, он пошевелился, и я, не дожидаясь, пока он окончательно проснется, придвинулся ближе и ловко запустил язык в его все еще приоткрытый рот. Стоило мне это сделать, как паренек резко дернулся, чуть не поранив меня зубами, и с еле слышным всхлипом отстранился, глядя мне в лицо бессмысленным спросонья взглядом. В этот момент я и сам здорово испугался, но быстро взяв себя в руки, улыбнулся ему и во второй раз приник к его губам.

Для ботаника мой незнакомец как-то уж очень быстро сориентировался. Уже через мгновение его большие руки крепко схватили меня за плечи, и, оторвавшись от моих губ, он тихо произнес: «Пойдем!». Взяв за руку, он незаметно вывел меня из комнаты. Странно, но в толпе гостей не нашлось ни одного, кто бы заметил наш поцелуй или наше исчезновение.

Как-то очень по-хозяйски незнакомец открыл дверь в пустую соседнюю комнату. Привыкшими к темноте глазами я быстро смог разглядеть предметы мебели: диван, небольшой комод с набросанными на него вещами и компьютерный стол со всем оборудованием. Но ботаник не дал мне времени разглядеть обстановку. Сбросив все, что было навалено на крышке комода, он подсадил меня на нее, приподняв за талию, и, прижав к стене, больно впился губами в мой рот. Пока он меня целовал, его руки ни на секунду не прекращали работу, высвобождая из одежды мою грудь и бедра. Не отпуская меня ни на мгновение, словно боясь, что я убегу, он быстро развернул меня спиной, заставив лечь на живот по длине комода, и стянул мои сопротивлявшиеся на влажной коже джинсы до самых колен. Раздалось знакомое шуршание рвущейся фольги (надо же, подготовился, гад! будто заранее знал…), и старый комод тихо заскрипел в заданном ритме.

Минут через десять мы уже спешно приводили в порядок одежду, избегая смотреть друг на друга.

– Я выйду первым, а ты приходи чуть позже, будет не так заметно, – шепнул он мне на ухо и вышел из комнаты.

Но я не стал возвращаться на вечеринку. Я тихо забрал куртку из гардероба и ушел по-английски. Уже выйдя из подъезда, я вспомнил, что даже не спросил имени незнакомца, да и он моего не спрашивал. «Может, надеялся, что, вернувшись в гостиную, я дам ему номер телефона?» – мелькнула было мысль, но я лишь отмахнулся и скорым шагом двинулся прочь. Не все ли равно?..

Позже я узнал, что это был старший брат именинницы и, соответственно, как и она, хозяин квартиры. Он не рассказал сестре о случившемся и не спрашивал ее обо мне. Больше мы с ним никогда не виделись.

31

Говорят, достаточно один раз переступить некую черту, и ты уже не можешь остановиться. Запутываешься все больше и больше, все ниже опускаешься, и каждый следующий шаг вниз дается легче предыдущего. Не берусь говорить за всех, но про себя могу с уверенностью сказать – да, это правда.

Пока Андрей оставался единственным мужчиной в моей жизни, мне трудно было представить, что вместо него может быть кто-то другой… Вернее, даже не так. Я прекрасно представлял свою жизнь без него. Я довольно часто и с удовольствием фантазировал о других мужчинах. Но мне как-то не верилось, что фантазии эти могут стать реальностью. Когда я бежал из Питера, я хотел скрыться от Андрея, убрать его из своей жизни, но я не представлял, что даже после окончательного с ним разрыва вновь могу сойтись с мужчиной. Не из страха перед Андреем. И не только потому, что я очень устал. Мне почему-то казалось, – стоит отдаться новому мужчине, и произойдет что-нибудь ужасное: случайная беременность, СПИД вкупе с сифилисом, новый любовник окажется маньяком… В общем, жутчайшая жуть. Когда на меня, как снег на голову, свалился Михаил, мир на один вечер перевернулся – я был готов и мне не было страшно. Но… Когда раскрылись все карты, это лишь усилило фобию – вот, пожалуйста, закон подлости в действии! Стоило только вознамериться… Так что сделать решительный шаг навстречу страху в первый раз было непросто. Может быть, поэтому все и вышло случайно: решиться неожиданно куда проще, чем готовясь заранее. Я впервые изменил Андрею с другим, и ничего не произошло: ни беременности, ни болезни, ни преступлений. Никто даже не знал. Все было шито-крыто.

Так что дальше дело пошло куда легче. За месяц у меня перебывало несколько любовников-однодневок. Я не прилагал особых усилий, чтобы кого-то найти, они находились сами собой. Я не встречался с парнями из института или общежития, чтобы избежать ненужных «рецидивов». Знакомился в интернете, в клубе, один раз прямо на улице – они сами подходили, словно чувствуя, что можно. Следующим вечером, а иногда и сразу в день знакомства мы шли на свидание куда-нибудь в кафе. Если в ходе беседы парень разочаровывал – я вел себя так, что он уходил, словно облитый ушатом холодной воды, и больше меня не беспокоил. Если он мне нравился и у него было, куда меня пригласить на желанный тет-а-тет, наше свидание растягивалось до утра.

Я вновь искал в них давно позабытое что-то, словно из пазлов собирая свой идеальный образ Адониса. Тонкие руки с длинными пальцами. Широкий треугольник торса. Крутая линия скул. Упругие завитки волос на шее, выбившиеся из общей копны – пшеничной, медной, темно-русой. У каждого из них была своя, недостающая другому деталь, которую я тайком прятал в хранилища памяти.

Как бы ни был хорош призрачный Адонис, на рассвете я покидал его, не давая возможности продолжить знакомство. Я не встречался с мужчиной больше одного раза – опасность огласки немедленно бы возросла, а главное, я ни с кем не хотел завязывать отношения. Не скажу, что утром мне было легко уходить. Очень нелегко. Кто-нибудь из них вполне мог стать для меня новым Андреем. Но я не видел в этом ни малейшего смысла: год, в лучшем случае два, и новый станет раздражать меня не меньше старого, вся его притягательность исчезнет, и ветры вернутся на круги свои. И что тогда? Снова резать по живому, бежать, лгать, опять хвататься за кого-то нового, и так еще и еще?.. Нет, пусть лучше все остается как есть. Пока возможно, пока Андрей в параллельном мире, за сотнями километров железной дороги, я буду жадно пить эту жизнь большими, быстрыми глотками. А дальше… Пусть будет так, как он хочет.

Те несколько встреч не были просто распутством. Юноши эти проникали прямо в душу, кружили голову, и я обрушивал на них штормовую волну неутоленной жажды любви. Но любовь эта, длиною в ночь, выражалась в том единственном, что успевала вместить. Паутинка пота на лбу, хлюпанье тела об тело, полынный привкус собственной вагины во рту после запоздалого минета, белковые пятна на простыне – все это известно каждому, кто хоть что-нибудь знает о сексе. В общем-то, особого удовлетворения это не приносило. Я даже не успевал толком распробовать мужчину, почувствовать его близость. Но поддайся я слабости и останься дольше… Лишняя ночь, и я уже не смог бы уйти.

Так продолжалось с середины осени до второй половины ноября. А затем на смену призракам Адониса пришли олимпийцы.

Прежде они меня не очень-то принимали, подумаешь, первокурсница. И хотя раза два-три я уговорил Мишу сводить меня к ним, это особо не помогало. Я вновь был тем самым «плюс один», которым я некогда был для приятелей Андрея. Но мне очень хотелось быть среди «богов». Они были интересные, необычные, свободные. Настоящие киники, гедонисты. Потягивая косяки с марихуаной, они всерьез могли обсуждать роль внутреннего диалога в произведениях Достоевского, и при этом разговор не казался скучным или надуманным. Они могли пить абсент без закуски и играть в карты на желание, заставляя проигравшего кукарекать под столом, а потом как-то естественно переключались на Кафку, Джойса или Камю. Я прочитал немало книг, но в их кругу чувствовал себя школьницей. То они казались на редкость умными, изрекая истины, достойные сомнамбулы, то вели себя как полные идиоты, и это было даже веселее. В общем, мне было очень досадно, что они меня не принимают. Когда я пожаловался на это Мише, он пожал плечами и просто сказал: