Текст книги "Кенгуру в пиджаке и другие веселые рассказы"

Автор книги: Марианна Гончарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Близнецы

Один из лучших знаков гороскопа – Близнецы. Они чувствительны и талантливы. Они общительны и добры. Они привлекательны и артистичны. А главное – они могут ужиться со всеми другими знаками Зодиака: и с упрямыми Козерогами, и с подозрительными Весами, и с властными Львами, и даже с коварными Скорпионами.

Я – Близнец. Братьев и сестер Близнецов у меня видимо-невидимо.

Например, брат-близнец Слава. С ним мы солидарно худеем. То есть сбрасываем вес. Однажды договорились в Одессе: давай, мол, брат Слава!.. И он: давай, брат Маруся!.. И все. Близнецы – люди слова. Он – в Донецке. Я – в Черновцах.

– Ну что, – звонит брат Слава, – ты уже похудела?

– Конечно! – заверяю я брата Славу, дожевывая пирожок. – Я так похудела, что влезла в свои старые дозамужние джинсы! А ты?

– А я, – говорит Слава и тоже чавкает чем-то аппетитным, – я так похудел, что влез в свои детские тапочки. – Тут он спохватывается и честно добавляет: – Правда, без задников, шлепанцы.

Близнецам иногда свойственно привирать. Но они во что бы то ни стало избегают конфликта. Видите, хоть Слава и родился в январе, он явный Близнец, дружелюбный и, главное, правдивый.

Сестра-Близнец – Капитолина. Она – моя одноклассница. В школе была жуткой активисткой. Если кто-то опаздывал в школу, или не ходил в библиотеку, или, не дай бог, не участвовал в сборе металлолома – Капитолина вечером шла к нарушителю домой. С барабаном. Пионерским, конечно. Она становилась под окном несчастного и била в барабан. Чтобы все вокруг знали, что, например, ее подруга Гончарова – белоручка-пианистка – отлынивает от сбора металлолома. А Родине нужен металл. И Гончарова ее, Родину, этим металлом должна обеспечивать. Такая у Капитолины была идея. И она в эту идею верила – что меня в ней и восхищало. Недаром же говорят, что Близнецы ищут нестандартные подходы к решению проблем. И однажды, когда мне было очень худо, Капитолина своим барабаном подняла весь профессорский состав мединститута, и они под ее недремлющим оком спасли меня и моего родившегося тогда сына. И хотя Капитолина родилась в июле, она – явный Близнец. Явный.

Брат-Близнец Аркадий – талантливейший импровизатор. Он может все. А то, чего не может, – все равно может. Судите сами: инспектора ГИБДД отдают ему честь, даже когда он идет пешком. А если уже и едет, то останавливают только по двум причинам. Первая: хотят угостить тем, что есть у них в кармане – чаще всего это карамельки. Или хотят посмотреть гитару, которую Аркадий всегда возит на заднем сиденье в чехле. Так и говорят, когда останавливают: «Инспектор ГИБДД сержант Сидоренко. Дозвольте на гитарку подывытыся…»

А поскольку Близнецы – люди великодушные (ну и что ж, что Аркадий – декабрьский?), – конечно, он достает гитару из чехла и дает инспектору. Иногда под настроение может песню ему спеть. Или романс. «В полях, под снегом и дождем, мой милый друг, мой нежный друг, тебя укрыл бы я плащом от зимних вьюг, от зимних вьюг…» Инспекторам ведь несладко стоять на дороге. И потом, жаль их: они ведь не Близнецы.

Сережа – еще один брат. Сердечных дел мастер. Нет, он не Дон Жуан. Не Казанова. Нет. Сережа – врач-кардиолог. Но люди идут к нему по любому поводу: с зубной болью, с животом, с похмельным синдромом или с печалями душевными. Однажды ему принесли огромного яркого попугая Арчибальда, заносчивого, как завсегдатай английского закрытого мужского клуба. Арчибальд наглотался ярких цветных скрепок и забил себе зоб. Сережа – решительный и энергичный – с интонациями молодого Пирогова воскликнул: «Оперировать! И немедленно!»

Кстати, Близнецы невероятно изобретательны. Сережа накормил попугая булкой, смоченной в водке. Арчибальд бесконтрольно вырубился, повесив свою яркую головушку и раскрыв клюв. Но когда Сергей, уже выщипав перышки, разрезав, почистив ему зоб от скрепок, собирался зашивать, попугай открыл один глаз и хрипло произнес: «Дурак ты!» – и снова уснул. Ни до операции, ни после попугай больше не говорил.

Близнецы – народ несколько злопамятный. И Сергей зашил синюю грудку попугая темными шелковыми нитками так, что теперь Арчибальд с черными горизонтальными полосками на синей голой груди потерял свой аристократизм и стал похож на пьяного матроса.

Да, кстати, Сережа – Близнец февральский.

Моему младшему Близнецу Вадимке три годика. Его, маленького и трогательного, приводят ко мне учить английский язык.

– Кто ты сегодня, Вадимка? – играем мы с моим маленьким братиком-Близнецом в нашу игру. – Ты мальчик или птичка?

Вадимка стеснительно поводит огромными серыми глазками и тихонько шепчет:

– Я – цветочек…

Как и все Близнецы, Вадимка очень любит природу, лошадей и свободу. Вчера он сочинил стишок: «Я скакаю по полям, по полям. Я скакаю на коням, на коням!» Талантливый, как и все Близнецы, несмотря на то что родился в апреле.

С сестрами Наташкой и Соней мы – тройняшки, хотя они обе опоздали с рождением. Одна – летняя. Вторая вообще явилась в свет осенью. Мы понимаем друг друга молча. Без слов. Мы собираемся и по-хорошему молчим. А потому что Близнецы – народ умный, спокойный, мечтательный и лиричный. Близнецы – они такие, что обнять и плакать растроганно. Наташка носит часы на шее, как раньше аристократки носили бархотку. У ее часов длинный ремешок. Это страшно раздражает людей других знаков Зодиака. Они спрашивают – мол, Наталья Викторовна, который час. А Наташка достает из кармашка маленькое зеркальце, подносит к часам на шее и говорит: «Без пяти пять». Она вообще очень любит это время. И Соня любит. Мы все трое любим время без пяти пять. Очень обнадеживающее время. Как весна.

Близнецы, как известно, преданны и верны. Таков мой брат Близнец Чак. У него мечтательные маслиновые глаза, огромная умная голова, мокрый любопытный нос и кокетливый пушистый рыжий хвост. И когда он кладет мне голову на колени и, попирая все законы природы, говорит: «Мх-а-ма», – я понимаю, что мы, Близнецы, – такой знак, который может найти общий язык со всеми. Хотя Чак и родился в ноябре.

Недавно брела по улице, уставшая и подавленная. На углу вдруг заиграл трубач. Он так играл, этот старый полуслепой трубач в тяжелых очках и в изумительно потертых джинсах… Он так играл! Я, конечно, бросила денег в футляр у его ног.

– Спасибо, красотка! – весело поблагодарил он и опять заиграл.

«Точно, Близнец!» – подумала я. Хотя наверняка и не родился в мае. Но Близнец. Очевидно. Близнец.

Кофе по-венски

В нашем дворе в Черновцах во времена моего детства жил исключительной красоты человек, дворник по профессии, философ по призванию, восьмидесятилетний аристократ с метлой по фамилии Гельмер, по национальности немец. Гельмер знал пять языков и немножко латынь, правда, частенько удалялся в запои и тогда разговаривал сразу на всех известных и неизвестных ему языках. А пять языков – в Черновцах это была норма – немецкий, идиш, румынский, украинский, польский… Вот немножко латынь – это уже было где-то образование. Хотя и это никого тогда бы не удивило. Это у нас в Черновцах называлось «знать грамоту».

Дядя Гарри Гельмер, наш дворник, рассказывал как-то, сидя во дворе в теплых летних мягких сумерках, как его отец, Яков Гельмер, управляющий Черновицкой пуговичной фабрикой, частенько ездил в Вену. По делам. Или отдохнуть. Вообще в те времена, когда Черновцы, тогда Черновицы, еще были Австрией, портреты короля Франца Иосифа висели в каждой витрине и бравые революционные матросы курили свои папиросы в другом месте, далеко от нашего миниатюрного, изящного, элегантного города, было модно ездить в Вену. А самым романтичным обычаем в тогдашних Черновицах был обычай вывозить в Вену своих невест. На кофе.

Вот об этом подробнее.

Вот, например, Бено Гельмер, молодой управляющий пуговичной фабрикой, щеголеватый молодой человек, немного чудаковатый, немного застенчивый, добрый, веселый, умный и любопытный, знакомится на ежегодном балу Банковского союза с милой девушкой по имени Стефания, хорошо воспитанной, образованной – гимназия, языки, фортепьяно, манеры. Из семьи доктора Брахвита, черновицкого светилы. Как знакомится? Ну, конечно, не «Как-тебя-зовут-крошка?» или «Назови-свое-имя-детка». Не-ет… Молодого Гельмера и девушку-из-приличной-семьи Стефанию Брахвит представилидруг другу. Представили! И это уже давно было запланировано – представитьэтих милых молодых людей друг другу. Как это было тогда принято. Что вы?! Это же не в метро знакомиться или того хуже на пляже. Фи! Этим в Черновицах занималась мадам Замзон! Сама мадам Замзон вела картотеку состоятельных невест и женихов и перетасовывала карты их судеб, тщательно сверяя и сопоставляя. И никто никогда не жаловался. У мадам Замзон был наметанный глаз и хорошие манеры.

Конечно, для Стефании мадам Замзон завела целую папку: два поляка-студента, один немец, один австриец из палаты адвокатов и еще один прекрасный юноша – вы правильно подумали кто. Этот прекрасный юноша – который вы правильно подумали – и был Бено Гельмер. На нем-то и остановил свой выбор доктор Брахвит.

Ну, потом, после бала, на котором молодые люди влюбились друг в друга, как и предполагала мадам Замзон, приблизительно через месяц душевного томления молодой Гельмер приглашает Стефанию в концертный зал музыкального товарищества на выступление Черновицкого мещанского хора. Он пишет письмо, где просит родителей Стефании разрешения пригласить их дочь Стефанию на концерт… Родители Стефании долго обсуждают на семейном совете, «да» или «нет», тянут с ответом и наконец пишут, что ну ладно, они не возражают… Гельмер пишет, что будет счастлив заехать за девушкой в такой-то день, на закате, когда часы на городской ратуше пробьют… Родители Стефании опять собирают семейный совет – так «да» или все-таки «нет» – и пишут, что… Кошмар, короче. Почтальоны и нарочные с ног сбиваются – доставить письма к сроку, носятся туда-сюда, загоняют коней и велосипеды… Стефания выезжает в сопровождении мамы, бабушки, хныкающего десятилетнего младшего брата Яшеньки, которому скучно и тесно в новом сюртуке, и старшей бабушкиной сестры тети Эрны, которой тоже очень интересно. Сопровождающие зорко следят. Тетя Эрна громко переспрашивает – она глуховата. Молодые люди пожимают руки при встрече и прощании. Ах!

Потом, еще через две недели ежедневной переписки – театр, в который является та же бдительная компания в шляпках со скулящим ребенком и тетей Эрной с перевязанной щекой, потому что у нее болит зуб. Но она не могла пропустить.

Дальше следует приглашение в песенное товарищество «Буковинский баян» и, наконец, легкомысленный на бабушкин взгляд поход в кондитерскую и прогулка по улице Херенгассе, ныне улица Ольги Кобылянской, где, отстав на некотором расстоянии за влюбленной парочкой, постыло бредут мама, бабушка, ноющий Яшенька, объевшийся в кондитерской мороженого, и прихрамывающая тетя Эрна, страдающая подагрой легкой формы.

И наконец Гельмер делает предложение. Уф! Все уже устали. Гельмер устал. Ему очень нравится Стефания. И потом, сколько можно терпеть эти шляпки за своей спиной и громкий шепот бабушкиной сестры тети Эрны. И надо торопиться, завязывается интрига – инженер по фамилии Рояль, сын архитектора Рояля, тоже делает Стефании предложение. Каков нахал! И это минуя… мадам Замзон! Какая распущенность! И это не выдержав даже испытания капризным Яшенькой, женской половиной семьи Брахвит и букетом недугов тети Эрны.

Оба, и Гельмер и Рояль, наконец приглашают Стефанию в Вену на кофе. Все. Оба молодых человека в приемный у Брахвитов день наряжаются и с роскошными букетами цветов едут к любимой девушке с предложением. Но Рояль берет балагулу, черновицкого извозчика, его лошадь плетется кое-как, а Гельмер едет на своей пролетке. Гельмер приезжает первым! Выбор за Стефанией Брахвит. Черновицы умолкли и ждут.

Вот! Тут я должна прерваться и сделать очень важное отступление. Какой это прекрасный был обычай в нашем городе – после помолвки достойные женихи вывозили своих невест в Вену на кофе. Что! Это совсем не то, что вы думаете! Как можно?! Что вы! Молодой человек берет определенные обязательства и ответственность, заказывает для девушки место в вагоне люкс, сам едет в другомвагоне. Постоянно бегает проверять, удобно ли девушке в ее купе, открывает ей окошко, закрывает ей окошко, носит сельтерскую или что-то там еще и ограничивается улыбками, нежными взглядами и пожиманием руки. Прибыв в Вену, молодые люди действительно едут в кофейню, заказывают кофе. К кофе им подают венский штрудель, холодную воду в красивом высоком стакане и моцартинки, конфеты, сделанные вручную, специально заказанные к этому дню и привезенные из Зальцбурга в кружевных коробочках. Влюбленные наслаждаются кофе и слушают музыку, которая в Вене звучит везде.

И все! А вы что подумали?!

После кофейни влюбленные возвращаются на вокзал, садятся в разные вагоны поезда «Вена – Черновцы» и едут домой. Но! Всему городу понятно, что договор между семьями закреплен, и осенью девушка выходит замуж.

Замуж? Она? Нет, не может быть!

Может! Ее уже возили в Вену на кофе!

Что вы говорите? А-а-ах! Уже возили… Ну… Раз уже возили в Вену на кофе…

Вот было время…

К чему я все это веду? К тому, что я в своей цветущей юности была совсем не хуже, чем Стефания Брахвит. Именно тогда, когда слушала этот рассказ от нашего старого дворника, Гарри Гельмера, знавшего пять языков и немножко латынь. Мне так хотелось ходить в башмачках, а не в шкарах. Выезжать на балы, а не бегать на танцы. Принимать приглашение на утреннюю прогулку, а не прошвырнуться вечерком. Все это было практически неосуществимо, потому что я очень опоздала и оказалась в своем веке человеком случайным…

Наши соседи

Ноу-хау

Кларе Марковне из Киева привезли наказание. На целое лето. Наказание шести лет от роду, прозрачное, синее, капризное, визжащее. По имени Марк. Перед школой наказание надо было подкормить, оздоровить, подучить и укрепить в вере, что школа – праздник. Но и осторожно подготовить к тому, что этот праздник – практически вечный, на двенадцать лет.

Но сначала – кормить. Оказалось – невозможно. Откуда, что вы! Марк стискивал зубы, мычал и быстро-быстро мотал головой. Бабушка – не ворошиловский стрелок, не снайпер: бабушка промахивалась. Котлетки, салаты летали по всей квартире. Просто невозможно, просто невозможно.

Невозможно? Ха! Клара Марковна – учительница с сорокалетним стажем. Учительница – это же не профессия. Одни говорят, что это диагноз, не дай бог. Другие – что состояние души. А Клара Марковна говорит, что раз эта каторжная работа с современными детьми ее еще не прикончила, значит, она сделала ее сильнее. Это как кто-то сказал – Клара Марковна не помнит кто. Для таких, как она, изобретательных и отважных, нет ничего невозможного. Благо наш дом стоит как раз напротив милиции. Значит, так: одной рукой хватаем орущее наказание, во вторую – тарелку с едой. Бегом через дорогу и садимся на лавочку рядом с отделением. Как только выходит милиционер, Клара Марковна с угрозой:

– Ма-а-арк!

Марк – ап! И раскрыл рот боязливо: мало ли зачем этот милиционер вышел – может, за ним, что он так плохо кушает.

Все соседи в окнах. Аплодируют.

Клара Марковна специально узнавала у соседа, полковника милиции Данькова Юрия Борисыча, когда в отделении планерки, собрания и заседания, и к их окончанию готовила Марку борщи и супы – он их терпеть не мог. Вот заседание заканчивается, а Клара Марковна уже на лавочке с внуком. Милиционеры как посыплются на улицу: кто курить, кто по своим делам, кто на секретное задание, кто преступников ловить. Марк только рот дисциплинированно: ап! Ап! Ап! Ап! Глядишь, еще не все милиционеры с собрания вышли, а супа уже и нет в тарелке. А молочное Клара Марковна давала по средам. По средам в милиции – занятия кинологов. Как пойдут в одиннадцать часов суровые инструкторы с собаками! А собаки огромные, мордатые, подозрительные. О-о!..

Так вот милиция оказывала помощь жильцу нашего дома в отдельно взятом случае.

А в сентябре Марк в первый класс пошел. Родители по совету бабушки нашли в Киеве школу аккурат напротив отделения милиции. Так, на всякий случай.

Философия мадам Рублевской

В нашем доме на первом этаже обитает Рублевская. У нее есть официальный статус – она наш дворник. Но, как она сама говорит, из бывших. Из каких бывших, никто не знает. Может быть, из бывших дворников? Но куда, что вы! Рублевская не опустится до того, чтобы взять метлу. Нет. Она в основном регулярно пьет и философствует на заданную тему. То есть плюет практически на свои обязанности и на всех вокруг.

– Мадам Рублевская, я сегодня вместо вас подметала во дворе… – укоряет соседка, с трудом разгибая спину.

– Хорошо, – царственно одобряет нахалка Рублевская, – вы меня победили. Вы – на первом месте. Я вручу вам переходящее красное знамя. Подметайте и дальше.

– Мадам Рублевская! Куда делся ваш муж? Вроде был-был – и куда-то делся. Куда? – интересуются две подруги, моя бабушка и Бетя Исаковна.

Рублевская закуривает выклянченную у фотографа Генриха сигаретку:

– Кто-то сказал, что жена-а, – Рублевская эффектно тянет концы фраз, помахивая сигареткой в воздухе и закатывая глаза, – должна быть красивой, томной и немножко глупенькой… Умная жена – это обременительно, – вздыхает Рублевская, туманно намекая на что-то, и идет к банку делать свой бизнес.

Летом в Черновцах много иностранцев. Рублевская недолго фланирует мимо банка туда-сюда и безошибочно попадает на того, кто ей нужен. Румяный, интересный, улыбчивый дед в застиранных брюках и майке: Раймонд Берг, инвестор из Швейцарии. Рядом – подтянутая девушка Таня, с папочкой, в белом костюмчике, – переводчица.

– Слышь, друг! – обращается Рублевская к иностранцу. – Может, тебя не затруднит ссудить энную сумму почетной заслуженной пенсионерке с трудовым стажем пятьдесят лет? На одном месте!

Девушка Таня нервничает. Она знает Рублевскую – та не отцепится.

– Мадам Рублевская! – строго говорит Таня. – Сегодня не тот случай. Это очень важный гость, и он абсолютно не понимает по-русски, а я на сей раз ничего переводить не буду. Уйдите.

– Не понимает по-русски? А по-какому понимает? – развязно веселится Рублевская, строя глазки Раймонду.

– Французский, немецкий… Вы все равно не знаете.

– Я не знаю?! – возмущается Рублевская и, на секунду замешкавшись, заводит на всю улицу: – Мосье! Же не манш па сис жур! Гебен зи мир битте этвас копек ауф дем штюк брод!

Таня белеет от ярости. Неизвестно, читал ли Раймонд «Двенадцать стульев», но он хохочет, хлопая себя по коленям, и сует мадам Рублевской несколько евро.

– Вот так! – подводит итог Рублевская, поучительно кивая посрамленной переводчице Тане. – Все люди как люди. А я – ну прям королева!!!

Она фамильярно подмигивает Раймонду и направляется к магазину «Лучшие вина из Италии».

Когда трубач отбой сыграет

Женик должен был приехать в июне. Из Америки. На пару дней, из Киева, куда он прилетает по делам. Женик стал в Америке большим человеком – проповедником в какой-то конфессии. Никто не верил. Наш косноязычный троечник Женик, который по-английски знал только «Stand up and go out!», убеждает теперь множество англоязычного народу в преимуществе праведной жизни во спасение души.

Мы все – его старые друзья и одноклассники – стали готовиться. Сделали ремонты в квартирах и парадных. Вымыли окна и заставили соседей. Чтоб было не стыдно за прожитые без Женика годы. Мишка Постельник совершил вообще невероятную вещь. Поскольку Женик должен был остановиться у меня, Мишка пригнал на мою улицу асфальтоукладчик и четверых почти трезвых рабочих из доротдела. И они уложили на нашей улице новый асфальт.

В воскресенье, в день приезда Женика, в четыре утра мы все отправились в аэропорт. Рейс задерживали по причине тумана. Но мы ждали. Мы даже не стали выпивать. Хотя у нас с собой было. Не стали. Наверное, из суеверия. Хотя мысль такая приходила в голову каждому и назойливо вертелась. Но высказать ее вслух никто не посмел. Перебивая друг друга, мы вспоминали события из нашей общей с Женькой жизни. Как весел он был, рассеян и беспечен, обаятелен и щедр.

Счастливы мы были в то утро. И чувствовали себя молодыми, потому что в кои веки собрались все вместе встречать нашего друга, нашего старого друга Женьку Титаренко. Из Америки.

Мы трезво дождались самолета, и наконец Женик вышел, полысевший, раздобревший, величественный. Но мы сразу его узнали! Женька! Женька!

Его кислое недовольное лицо красноречиво свидетельствовало, что это не лучший день в его жизни. Вяло отвечая на наши объятия, Женик ворчал, какой отвратительный аэропорт в Киеве. А в Черновцах еще хуже. Какая мерзкая погода здесь у нас. «У вас», – сказал он. Какая противная стюардесса была в самолете. И что летчик управлял самолетом, как будто вчера окончил авиационный институт и летал до этого дня только на тренажерах. И что все мы постарели. И плохо выглядим. И у Мишки, судя по мешкам под глазами, явно почки. И что Аркашка много курит, а Юрик – мент поганый и таким остался. А мне надо бы сбросить килограммов пять. И что Лариска уже седая. И всю дорогу Женик говорил, как ему хорошо там и как ему сейчас плохо здесь. «И называйте меня не Женик, а Джеймс. Я так привык».

Мы подумали: ничего, он сейчас отдохнет, расслабится, выпьет, и мы получим нашего старого Женьку, душу компании, хохмача и балагура. Ничего. Подъезжая к дому, Женик снисходительно похвалил дорогу, организованную Мишкой, и поощрительно сфотографировал нас всех на фоне отремонтированного дома.

Ну, вы знаете, как мы можем принять. Как мама учила. Что уже мы метали на стол – так мой дедушка-гурман радовался, наверное, на небесах. Женик, то бишь Джеймс, вышел к столу из ванной еще мрачнее, чем был. Он поругал слишком жесткую воду и сообщил, что пользуется он мылом и шампунем только фирмы «Клиник». И ничем больше. А у меня в ванной «Клиник» он не нашел.

Сели за стол. Ну! Вот тут наших мальчишек, проголодавшихся, стоически выдержавших искушение в аэропорту, постигло следующее испытание. Джеймс сложил свои пухлые, белые, ухоженные лапки под подбородком и принялся молиться. Сказал, что без этого к трапезе приступить не может. Молился долго, громко, надрывно, подробно, скорбно и с укоризной поглядывал на нас. Он перечислил всех своих родственников, родственников жены, поблагодарил небо за удачный перелет и за новый галстук, купленный в «Дьюти фри» со скидкой. И за эти ничтожные крохи, которые ему ниспосланы на вот этом вот столе.

– Женик! Ты сдурел, Женик? Ты сдурел? – это не выдержал Аркаша. – Какие крохи?! Чего тебе еще надо? Посмотри на этот стол – это же беспредел, Женик!

– Джеймс!

– Джеймс!!!

– А что тут кушать? – вяло поинтересовался Женик. – Я это не ем. И это не ем. И это мне нельзя. И не пью…

За завтраком Женик ковырялся в тарелке, вздыхал и вслух тосковал по оставленной ненадолго родине Америке и по американской еде, нещадно ругая Черновцы, дороги, воздух и приготовленную для него еду.

Мы все растерялись. Женику на самом деле было плохо. Он чуть не плакал. И мы страдали оттого, что никак не могли ему угодить.

– Женечка! – предложила наша добрая Лариска. – А давай, Женечка…

– Джеймс.

– То есть Джеймс, может быть, поедем к озеру? На природу?

Женик грустно кивнул. Он согласился. И зря. Да, мы все помнили, как Женька организовал игру в индейцев на маленьком островке на Пруте и как вечером все поспешили домой. А Женька убеждал всех остаться и грязно ругался: «Трусливые бледнолицые собаки!» И сам ночевал в рощице, в шалаше. И ничего. Но ведь это было тогда… А сейчас у него обнаружилась аллергия на укусы комаров. Наш Джеймс опух и скис еще больше. Все, Женечка, все. Решили ехать на дачу к Юрке-менту. Там прохладно, Женик отоспится, отдохнет. А мы тем временем разработаем план действий. И уже наконец выпьем.

По дороге на дачу Женика укачало. Он позеленел и закатил глаза. Мы еле довезли его. Потому что у него оказалась еще одна аллергия. На придорожную пыль. Он расчихался и облился слезами.

На Юркиной даче действительно было прохладно и уютно. Гостю отвели самую дальнюю комнату. Он выпил какую-то таблеточку и прилег. А мы чудно разместились на веранде, но не успели накрыть на стол, как вдруг из своего убежища выскочил Женик. Выпучив глаза, сонный и взлохмаченный, он тыкал пальцем туда, откуда сбежал, и лепетал:

– Там… там… там!.. Муха!!!

Муха, напавшая на Женика, была обычной мелкой беспородной мухой. Но мы все набросились на нее, как подразделение американских морских пехотинцев на бен Ладена. Муха, благодаря нашим слаженным действиям, была уничтожена. В отличие от бен Ладена. И на цыпочках мы убрались на веранду. Спи, Женечка!

– Дже-еймс…

– Джеймс, Джеймс. Спи, отдыхай…

Пока измученный Женик дремал, мы советовались, куда бы его повезти, чтоб не провоцировать его букет аллергий, чтоб ему понравилось, чтоб всем весело, чтоб не было комаров и мух.

– В горы, – предложил умный Аркаша, – мух и комаров нет в горах. В горы!

И, растормошив Женика, тремя машинами мы двинули в Карпаты.

– «Друга в горы тяни, рискни…» – орали мы по дороге.

Женик грустно вздыхал, был отрешен и печален. Ничего, ничего, Джеймс, ты сейчас увидишь такую красоту! Такую, Джеймс, что сразу станешь Жеником!

Аркадий знал свое дело. Мы приехали в маленькое горное село под Косовом, к дядьке Васылю, который держал колыбу – такую деревянную гуцульскую хату, в центре которой в специальном очаге пылал огонь, на огне жарилось свежее мясо, а Маричка, невестка дядьки Васыля, бегала в постолах меж срубленных навеки столов и подавала домашнее вино.

Хозяин крепко обнял Аркадия, мы ввели бледного, ноющего Женика и удобно расселись на крытых домоткаными веретками лавках. Аркадий пошептался с хозяевами, и дядько Васыль подсел за наш стол. Приобняв Женика огромной рукой бывшего плотогона, дядько Васыль сочувственно запричитал:

– Йой, яка людына хвора! Трэба ликуваты…

Женик опасливо блестел глазами и монотонно твердил:

– Я не пью, не пью. Я не пью…

А Васыль – мол, йой, та ж нэ даю тоби пыты, даю ликуватыся. И крикнул Маричке:

– Дытыно, прынэсы мэни джинжеры з коморы.

Улыбчивая Маричка бегом притащила стеклянную банку, где в темно-зеленой жидкости плавал какой-то невзрачный корешок.

– От, дывысь, – еще теснее обняв ослабевшего Женика, предложил дядько Васыль, – от бачиш коринь?

– Да! – чуть не плача, кивнул Женик.

– Бачиш – вин як людына: от голова, рукы, ногы… От выпьеш циеи воды живои, тилькы крапэльку – будэш литаты як птах, выпьеш дви крапэлькы – будэш сыльный як вэдмидь, а третий раз выпьеш – будэш крэпкий як гуцул! И николы нэ забудэш дядька Васыля!

Дядько Васыль был так убедителен, так уверенно и спокойно он обещал недоверчивому Женику избавление от всех болезней, что Женик решился попробовать. Но никто не сказал Женику-Джеймсу, что корень жизни – джинжер – настоян на самом что ни на есть девяностошестиградусном спирте. Женик выпил глоток, и глаз его заблестел, румянец окрасил щеки. Женик выпил еще глоток, ругнулся, схватил гитару и запел песню нашего класса: «Надежда, я вернусь тогда, когда трубач отбой сыграет…» Женька выпил третий глоток, глубоко вздохнул и сдержанно, чтобы не расплескать радость, тихо, но отчетливо произнес:

– Гу-ля-ем!

– Женька!!! – завопили мы разом. – Женька!!! Он вернулся!!!

Мы выскочили на воздух, к реке, мы любовались маленькими водопадами и порожками. Мы слушали птиц и пели тихонько сами. А вечером разожгли костер и говорили, говорили, говорили…

Женик, уже не возражавший, что его зовут Женька, а не Джеймс, ругал Америку и тосковал по нашей радостной, бесшабашной юности. «А помните? А помните? А помните?» Уставший, захмелевший, вдобавок смешавший спирт с утренними таблетками, Женька увалился спать в одной из машин, махнув нам:

– Гуляйте, ребята!

С первыми звездами мы попрощались с дядьком Васылем и засобирались домой.

По дороге посигналил Юрка-мент, он заворачивал в дачный поселок, к себе на дачу. Потом отстала и вторая машина с Лариской и ее мужем. Когда мы приехали домой, было уже совсем темно.

– Женька, вставай! Приехали, – осторожно позвал Аркадий.

– Женечка! – обернулась я назад, чтобы разбудить Женьку. Обернулась – и ахнула. Женьки на заднем сиденье не было. – Где Женька?! – запаниковала я. – Женька где? Ему же завтра лететь в Киев!

Аркаша задумался: Женька пошел спать в какую машину? Нашу, Юркину или к Лариске?

– Не помню. По-моему, в нашу. Или в Ларискину. Или в Юркину.

Мы ввалились в дом и кинулись к телефону. Лариска сорвала трубку сразу, как будто ждала. И я сначала подумала, что, наверно, Женька у нее. Но Женьки в ее машине не было. Она даже заглянула в багажник. Юркин мобильник отвечал женским голосом по-английски: мол, хозяин не может сейчас подойти. Потом.

Мы, конечно, устали, были голодны и очень хотели спать, но вернулись к машине и поехали в дачный поселок к Юрке-менту. По дороге к нам примкнула Ларискина машина. Что значит друзья! В беде не бросят. Аркаша ворчал, что если мы забыли Женика у дядька Васыля, на берегу Черемоша, то туда ночью даже волки приходят. И дикие кабаны. Аркаша – он молодец, умеет утешить, успокоить.

Долго мы стучали в Юркину калитку, сигналили, перебудили весь дачный поселок. Наконец Юрка нам открыл. По его недоуменной сонной физиономии мы поняли: Женика у него нет.

Ни на что не надеясь, мы все, вооружившись фонариками, двинулись в Юркин гараж за домом. В гараже бродило привидение. Привидение в отчаянии вскидывало руки вверх, стонало и спрашивало гаражную крышу по-английски:

– What’s up? Where am I? (Что происходит? Где я?)

– Женик… – робко и виновато позвала я. – Женик… Поедем домой. Мы тебя забыли…

– Вы меня напоили! Вы меня совратили! Вы меня бросили!!! В аэропорт!!! Домой!!! В аэропорт!!! – рыдало привидение. – За вещами и домой!!!

Нам не удалось уговорить его остаться. Он даже не согласился поесть и взять с собой сладостей на дорожку. Мы стояли в аэропорту, когда Женька помчался на паспортный контроль. И знаете: он даже не оглянулся. А Юрка-мент сказал, что вот, мол, как будто мы и не уходили отсюда с четырех утра. Как будто все еще встречаем нашего Женьку.

– Бедный Женька. Бедный мальчик… – это вздохнула, конечно, Лариска. Она у нас добрая.

– Да, – согласилась я, – бедный мальчик.

– Какой мальчик? – закуривая, поинтересовался Аркадий.

– Какой мальчик? – мрачно спросил Юрка.

А был ли мальчик? Был ли мальчик-то?