Текст книги "Внутренняя красота"

Автор книги: Маргерит Кэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Вы ведете себя не очень профессионально, – возразил лорд Армстронг.

– Мы договорились об условиях оплаты заказа. Кстати, я узнал, что вы… как это вы выразились… воспользовались связями, чтобы создать прецедент.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду.

– Сэр Гарет Макеллрой – мой следующий клиент. Он уведомил, что уступит вам свою очередь в моем расписании. Мне известно, что ему как можно скорее хотелось написать портрет жены, которая болеет чахоткой. Отсюда я могу сделать вывод, что он оказал вам значительную услугу. – Джованни соизволил чуть улыбнуться. – Но если вы хотите приостановить нашу сделку, думаю, сэр Гарет испытает чувство благодарности и облегчения.

Лорд Армстронг пришел в замешательство и притворился, будто смотрит на часы.

– Я не могу напрасно тратить время, торгуясь о картине. Ладно, Крессида распорядится, чтобы вам выплатили всю сумму, когда портрет будет готов.

– Разве это не компетенция леди Армстронг?

Его светлость прищурил глаза, почти уверенный в том, что ему не оказывают должного уважения, правда не поняв, каким образом. Лорд со щелчком закрыл крышку золотых часов и положил их в карман.

– У жены более серьезные заботы. А вот моя дочь может заняться этим. Поэтому я и принял такое решение. – Он повернулся к Кресси. – Я оставил перечень того, что ты должна сделать во время моего отсутствия, но упомяну только два пункта. Первый – сэр Гилберт. Ты убедишь мачеху в том, чтобы она позволила ему навещать себя. Все эти разговоры о повивальных бабках сущие глупости. Второй – Корделия. За время моего отсутствия твоя тетя София, естественно, имеет право согласиться на любое уместное предложение руки. Она знает мои предпочтения.

– Отец, а как же предпочтения самой Корделии?

– Корделия предпочтет кандидатуру того, кого тетя предложит ей. Твоя сестра понимает свой долг. София лучше всех разбирается в том, как выдать девушку замуж. – Лорд Армстронг совершенно забыл о неравном браке, от вступления в который она не сумела отговорить Кассандру. – Ты оставишь сестру в покое и воздержишься – воздержишься! – от вмешательства в ее дела. Крессида, ты слышишь меня?

– Слышу, отец. Но к чему гак опасаться моего влияния на Корделию, если ты уверен, что она знает свой долг.

– Дерзость молодых людей – черта, с которой нельзя мириться. Женщине твоего возраста она совершенно неуместна. Крессида, я должен прощаться, ибо мне надо провести остаток дня с мальчиками. Я уеду еще до ужина. Можешь написать мне о том, как будет чувствовать себя моя жена, когда наступит время родов.

Небрежно кивнув Джованни, он удалился вместе с ликующими сыновьями.

– Могу спорить, что не пройдет и часа, как их ангельское общество надоест ему, и он позовет меня забрать своих чад, – Кресси посмотрела вслед отцу.

– Надеюсь, вы сделаете так, что отец вас не найдет, ведь он так бесцеремонно отмахнулся от вас, – сказал Джованни и сухо рассмеялся.

– Не только от меня. Он не проявил должной вежливости и к вам.

– Не извиняйтесь за него. Меня его внимание особенно не интересует. – Джованни подтвердил свою мысль, щелкнув пальцами. Кресси подумала, что это чисто итальянский жест. Он начал убирать кисти.

– Вы не собираетесь завершить этот портрет?

– Кажется, у меня пропало настроение писать.

Кресси взяла кисть со свинцовыми белилами и провела ей по тыльной стороне своей ладони, оставив на ней едва заметный след.

– Вы способны писать, только когда на вас находит вдохновение?

– Если бы это было так, то за последнее десятилетие я бы ничего не написал. Прошло много времени с тех пор, как я писал в состоянии вдохновения. То есть до тех пор, пока я не встретил вас.

– Что во мне такого особенного?

– Не знаю. Это загадка, и в этом, наверное, заключается ответ. Вы очаровательны, непостижимы и не похожи ни на одну мне известную женщину. Вероятно, вы стали моей музой.

– Навязчивой идеей? – спросила Кресси, густо краснея. – Это совсем не похоже на меня.

– Навязчивые идеи совсем не в моем духе.

Воцарилось молчание, в воздухе ощущалось напряжение, как перед грозой. Недосказанные им слова витали между ними, точно перезрелый плод, который остается только сорвать. Кресси выпалила первое, что пришло ей в голову:

– Тут я вам ничем не могу помочь.

Джованни уставился на нее, ничего не понимая.

– Кисти, – запинаясь, начала она. – Хотите, я помогу вымыть их.

Пораженный Джованни согласился. Она последовала за ним вниз по служебной лестнице в судомойню цокольного этажа, которую Джованни реквизировал для себя. Это была сырая комната, которой работники кухни больше не пользовались, ее освещала единственная масляная лампа. Джованни оставил фрак в галерее. Кресси наблюдала за ним, восторгаясь его сухощавой фигурой, игрой мышц, пока он, стоя у раковины, счищал с кистей остатки краски.

Ее охватило беспокойство. Напряженность. Приятное возбуждение. Она чувствовала себя так, будто снова смотрит на мир с прозорливостью, причинявшей страдания. Хотелось дать себе волю, наверстать упущенное за годы послушания. Впервые от стычки с отцом ей стало не хуже, а лучше. Кресси почувствовала уверенность в себе. Взглянув в галерее на Кресси и Джованни, лорд Армстронг догадался, что здесь что-то не так, но ему и в голову не пришло, что дочь, послушная, тихая, как мышь, маленькая девочка, способна вести себя столь дерзко.

– Дайте взглянуть на ваши руки. Они испачканы белой краской.

Джованни привлек ее к раковине и стал вытирать ей руки тряпкой, смоченной в скипидаре. Его движения были решительны и уверенны. Он работал все утро, но на его руках не осталось ни пятнышка краски. Джованни всегда был аккуратным. За исключением вчерашнего дня в мансарде. От воспоминаний Кресси охватило приятное ощущение, оно докатилось до нижней части живота. Когда Джованни дотронулся до нее… боже, как он коснулся ее. А также сегодня утром. Кресси показалось, будто она растает. А он был такой… ну, такой упругий, другого слова она не смогла найти. Капли пота катились по ее спине. Он был по-настоящему очень твердым. Это она довела Джованни до такого состояния.

Джованни отложил в сторону смоченную скипидаром тряпку и взял кусок чистой ткани. Казалось, он без всякой надобности слишком долго вытирал ей руки. Кресси наблюдала за ним, зачарованная его длинными изящными пальцами, поглаживавшими ткань, которой накрыл ее руку. Сердце громко застучало, когда она поймала на себе его взгляд. При тусклом свете его глаза потемнели, но было отчетливо видно, что они сверкают. Джованни отбросил ткань, привлек Кресси к себе, коснулся ее лба, щек и губ. Ее вдруг охватило страшное волнение.

Поцелуй был столь же страстным, что и взгляд его черных глаз. Кресси затянул вихрь сладострастных ощущений. Желание усугубилось ощущением голода, о котором она раньше не догадывалась. Оно подстегивалось новизной, тайным характером их отношений. Запретный плод. Он создан для нее, она создана для него. Кресси обхватила Джованни за ягодицы и страстно поцеловала. Уста. Язык. Уста. Кресси пробовала его на вкус, вдыхая запах тела, пожирала его.

Джованни ответил на ее поцелуй так, будто этого маю, будто желал большего. Он стонал, привлек ее к себе с такой силой, что она чуть не потеряла равновесие, прижатая к низкой деревянной двери в стене судомойни. Засов больно врезался ей в спину.

– Ой!

– Dio! Всякий раз, когда я целую вас, нам что-то мешает. Что случилось? – Отрывисто дыша, Джованни отстранил ее от стены. – Я не заметил эту задвижку. Вам больно?

– Нет. – Кресси пригладила волосы. Как она и подозревала, они ужасно спутались и частично скрыли щеки. Слава богу, освещение здесь тусклое. Она откликнулась на его поцелуй со всей страстью. Если не сдерживаться, Джованни может подумать, будто она одна из тех женщин, которые вешаются ему на шею. Но ведь она действительно вела себя как одна из таких женщин, разве не так?

Кресси растерянно посмотрела на дверь.

– Куда она ведет? – спросила Кресси, уже отодвигая засов.

– Понятия не имею.

Она с облегчением заметила, что ему, как и ей, очень трудно успокоить дыхание. Его волосы спутались. Рубашка вылезла из брюк. Это ее рук дело? Кресси заглянула в открытую дверь. Крутая лестница вела вниз и исчезала во мраке.

– Какой-то подвал. Наверное, являлся частью фундамента первоначального дома. Я и не подозревала о его существовании.

– Взглянем, что там.

Кресси с сомнением уставилась в мрачное пространство:

– Внизу очень темно.

Джованни взял масляную лампу:

– Вы ведь не боитесь?

Кресси откинула голову назад и с вызовом посмотрела на него, хотя и знала, он ожидал от нее именно такого поведения.

– Позвольте, я спущусь первым. Не спешите. Эти ступени опасны.

Но не опаснее неведомых вод, в которые она уже окунулась. Так думала Кресси, осторожно спускаясь в темноту.

Они оказались в коридоре, который вел, как она и подозревала, к подвалам первоначального дома имения. Кресси уверяла себя, что Джованни не отпускает ее руку, чтобы она не поскользнулась, и еще крепче вцепилась в его руку.

Здесь оказалось несколько помещений с низкими сводчатыми потолками, образовавшими небольшой купол, и было удивительно тепло.

– Наверное, мы находимся прямо под кухнями, – прошептала Кресси.

Заинтригованный, Джованни поднял лампу выше и стал разглядывать кирпичную кладку потолков «в елку».

– Семейство, которое строило это здание, видно, не испытывало недостатка в деньгах. Стиль очень напоминает римский.

У Кресси от удивления загорелись глаза.

– Я ничего не ведала об этом. Знаете, математика арок весьма интересна. Кстати, на эту тему имеется отличная работа, написанная вашим соотечественником аббатом Машерони. Наш Роберт Хук [22]22
  Хук Роберт (1635–1703) – английский философ и физик.


[Закрыть]объясняет точные соотношения архитектурных элементов собора Святого Павла. Я наткнулась на его труд в Королевском обществе.

– Королевское общество? Как вы проникли в этот величественный и, думаю, чисто мужской оплот науки?

– Я… – Кресси осеклась. Она нисколько не сомневалась, что Джованни заинтригует и позабавит приключение мистера Брауна, но догадалась, что его внезапное появление собственной персоной удивит его гораздо больше. Джованни хотелось написать настоящую Кресси… Где еще найти более подходящий случай, чтобы запечатлеть на полотне мистера Брауна? Вдохновение подсказало ей эту мысль! Кресси покачала головой и загадочно улыбнулась. Потом, – ответила она. – Я расскажу об этом потом. Поверьте мне.

– Поверю. Не стану отрицать, мне придется это сделать. – Столь редкая широкая улыбка на лице Джованни вызвала восторг. Он казался намного моложе. Кресси поняла, сколь строго привычное выражение его лица. И дело не в том, что ему не хватало чувства юмора, он просто смотрел на мир мрачнее, чем она.

Они стояли у места соединения двух сводов, поддерживаемых парой колонн. Джованни высоко поднял масляную лампу и стал разглядывать каменную кладку над головой.

– Только взгляните на это, Кресси.

Кресси. Кресси. Кресси. Она вздрогнула, услышав, как он произносит ее имя. Оно отдавалось жутким эхом, отскакивало от сводчатого потолка, будто его шептали духи.

– Джованни, – тихо произнесла Кресси и радостно воскликнула, услышав эхо.

– Это галерея шепота. – Он рассмеялся. – Поразительно. В церкви Санта-Мария дель Фьоре, когда я был еще мальчиком, мой отец… человек, которого я так называл… ладно, бог с ним. Давайте проверим. – Поставив лампу на пол рядом с ней, он удалился в другую галерею, затем скрылся в темноте за колонной. – Кресси, да, – прошептал он.

– Джо-вааа-нни. – Кресси рассмеялась и ждала, когда ее голос, отражавшийся эхом, наконец-то стихнет. Казалось, он будет звучать вечно. – Дон Джованни, – нескладно пропела она, имитируя слова из оперы Моцарта, стала хлопать в ладоши, чтобы создать эффект грома. Ее вознаградил грубый мужской хохот, за которым последовала еще более нескладная имитация следующей строчки из той же оперы. – Это просто ужасно, – крикнула она.

– Да. Теперь вы знаете обо мне еще кое-что. Этого больше никто не знает. Я пою, точно геморройный осел.

Раскаты хохота Кресси пронеслись, точно звон церковных колоколов. Она начала привыкать к странным акустическим эффектам этого места. Уселась на пол. Шепот, мрак настраивали на интимный лад и раскованность. Опасно. И волнующе.

– Скажите мне еще что-нибудь, – тихо попросила она.

– Я не люблю собак.

– Я боюсь собак.

– Мой любимый сыр пекорино.

– Я люблю лакомиться сотовым медом.

– Ваши губы отдают медом.

– О! – От этих слов у Кресси по спине пробежали мурашки. В галерее шепота отчетливо послышался итальянский акцент Джованни.

– Скажите это по-итальянски.

– Le tue Iabbra sanno di miele. У вас самые очаровательные fondoschiena, – произнес Джованни. – Вчера ночью я мечтал о ваших fondoschiena.

Под воздействием акустики подвала казалось, будто он прошептал эти слова ей на ухо, они ласкали ее тело.

– Fondo?..

– По-французски это значит derriere. Английское слово…

– Ягодицы.

Джованни считал, что у нее восхитительные ягодицы. Он вел себя дерзко, Кресси была опьянена.

– Скажите же мне, – прошептала она, соблазненная темнотой, растущим напряжением внутри себя, зачарованная самым соблазном. – Скажите мне, о чем вы мечтали?

Глава 6

Кресси услышала резкий вдох Джованни, когда ее вопрос эхом отдался в ограниченном пространстве. Она ждала ответа с громко стучащим сердцем. Когда он заговорил тихим голосом, слова ласкали слух:

– Во сне я наблюдал за вами. Пока смотрел, вы начали касаться своего тела.

Кресси прижалась к стене подвала. Та отдавала прохладой, однако ее бросило в жар.

– Где? Как? Что я трогала?

– Сначала грудь. Когда вы стянули сорочку, соски напряглись и отвердели. Такими они были, когда я касался их вчера. Помните?

– Да. – Кресси закрыла глаза. Она вспомнила и еще раз представила, как это было. Его пальцы. Язык. Губы. Она запустила руку в вырез платья, потрогала себя, ущипнула соски, погладила их так, как это делал он.

– Кресси, вы сейчас трогаете их?

– Да. – Она провела вокруг них пальцами, как это делал он. Она представляла, будто это его руки. – Да, – ответила она, и ее голос отдался грубым и хриплым эхом, что ей понравилось, ибо заставило почувствовать себя женщиной, которая была бы в восторге, если бы за ней наблюдали, пока она ласкает свое тело. Ужасная распущенная женщина. Ей хотелось знать больше, а он, видно, умел читать ее мысли.

– Когда вы наклонились, чтобы снять чулки…

Наступило молчание.

– Линия красоты. Я хотел попробовать вас на вкус. Поцеловать кожу на бедрах. Самую нежную кожу. Потрогать ее, Кресси. Скажите, это самая нежная кожа?

Кресси прижалась спиной к стене и подняла подол платья. Она забыла, где находится и что делает. Затерявшись в интимном мире ласк и ощущений, перестала думать и ни в чем не сомневалась. Разведя две половинки панталон, она засунула руку между ног.

– Нежная, – прошептала Кресси. – Это самое нежное место, – добавила она, поглаживая себя, ее пальцы невольно проникли внутрь, достигли самой напряженной точки. – Влажное, – прошептала она, снова погружаясь в забытье, – жаркое.

– Я наклонил вас, – уже резко прозвучал голос Джованни, – проник внутрь вас.

Его слова и мечты поведали то, что Кресси уже творила с собой.

Она почти чувствовала Джованни, ощущала твердое мужское достоинство, которое сегодня утром столь настойчиво упиралось в нее. Легко представила его внутри себя. Пальцы прошлись по влажному и горячему бугру. Она напряглась до предела. Это не первый раз, но сейчас она впервые воображала, желала, фантазировала, будто все это проделывает кто-то другой.

– Джованни. Джованни. Джованни. – Почти не отдавая себе отчета, Кресси повторяла его имя в ритме со своими движениями, поглаживала, проникала внутрь и снова поглаживала, желая отдалить надвигавшуюся кульминацию. У нее возникло еще одно желание. Чтобы все это продолжалось долго. – Что дальше? – тяжело дыша, спросила она. – Джованни, что делать дальше?

– Медленно. Не спешите. Я… я не тороплю.

– Медленно, – повторила Кресси, но действовать медленно больше не могла.

– Вы крепко обняли мой стержень. Очень крепко.

– Твердый. Крепко. О да. Да, пожалуйста. Как приятно… – Кресси испытала оргазм такой силы, что оказалась сбитой с толку. Внутри что-то бурно пульсировало, подбрасывало в воздух. Она тяжело опустилась на землю, прерывисто дыша, пребывая в полной растерянности.

Постепенно Кресси начала приходить в себя. Захлопала глазами, увидела свои раздвинутые ноги, задранное платье, руку. Уставилась во мрак, Джованни не было видно. Он не подкрался к ней, хотя мог бы сделать это. Ей следовало устыдиться, но она чувствовала лишь головокружительное блаженство, хотя и не облегчение, будто в ней что-то сместилось, будто она сбросила кожу. Или не только кожу.

Кресси встала, опустила платье и осторожно произнесла его имя. Ответа не последовало. Она не знала, радоваться или расстраиваться. Что обычно говорят в подобных случаях? Спасибо?

Кресси с трудом подавила совершенно неуместное и немного истеричное желание расхохотаться. Медленно пробираясь к лестнице, ведшей к судомойне, испытывала странное ощущение после того, что случилось, и пришла в недоумение. Сев на нижнюю ступеньку, принялась рассеянно кусать большой палец руки. Вернулась привычка, от которой ей в последнее время удалось отучить себя. Со вчерашнего дня, когда она узнала о себе правду, со вчерашнего вечера, когда не испугалась отца, с сегодняшнего утра, когда Джованни ясно дал понять, что желает ее, все мысли, не дававшие покоя, стали обретать конкретность. Вопросы, оставшиеся без ответа. Плотно закрытые двери. Джованни хотел узнать о ней все, но сам почти ничего не рассказывал о себе. Он скрывал какие-то тайны, мучительные переживания, о которых она ничего не ведала.

Вспоминая их первую встречу, Кресси считала случаи, когда он не отвечай на вопросы, говорил, будто кое о чем догадывается, но уклонялся от продолжения разговора. Поразительно, что, обладая математическим складом ума, она не понимала его. Кресси гордилась жаждой знаний, однако при этом он легко давал ей отпор. Говорил, что желает освободить ее, помочь ей, но упрямо отказывался объяснять, какие цели преследует.

– Проклятье!

Ее палец начал кровоточить. Казалось, он позволяет ей ровно столько, сколько сам считает нужным, не более того. Она была признательна ему, но в то же время чувствовала себя оскорбленной. Хотя Джованни помог по-новому взглянуть на мир, хотя, позволив испытать блаженство от прикосновений к собственному телу, сам он оставался беспристрастным.

– Все не так! – воскликнула Кресси, обращаясь к масляной лампе. – Все неверно. Что же он, черт подери, скрывает? А что имеет в виду, утверждая, будто защищает свою творческую независимость, не связываясь ни с кем и ни с чем. Кто он такой? Самсон [23]23
  Самсон – библейский персонаж, наделенный огромной физической силой.


[Закрыть]из мира искусства, который боится утратить способность писать, если нарушит клятву остаться в полной самоизоляции?

Кресси с трудом поднялась и взяла лампу.

– Надо заставить его раскрыться, как он сделал это со мной. Наверное, придется разозлить его, как он сделал это со мной. Если я не сделаю этого, – твердо сказала она, обращаясь к лампе, – Джованни вряд ли станет великим художником. А я верю, что стать таким ему предначертано самой судьбой.

Оставшись в студии, куда спешно удалился, Джованни уставился на портрет леди Крессиды и отчаянно пытался сосредоточить мысли на обычных технических приемах своего ремесла. Задний план. Лак. Руки надо переделать.

Все бесполезно. Стихавшее возбуждение мужского достоинства требовало выхода и не позволяло хотя бы немного сосредоточиться на работе. Он никогда так страстно не желал женщины, не чувствовал столь глубокой, почти осязаемой привязанности ни к одной из тех, с кем раньше предавался любовным утехам. А ведь он почти не притрагивался к Кресси. Хотя очень хотел этого. Как ему хотелось этого.

Джованни отвернулся от полотна. Опыт с женщинами из прошлого и особенно обстоятельства, при которых у него возникали отношения с ними, никак не помогали разобраться в Кресси. Ему не хотелось, чтобы она узнала, каким он был прежде. Он желал ее, желал так страстно, но ни за что не разрушит те отношения, которые уже возникли между ними. Придется найти способ объяснить ей, что не сможет полюбить ее. Способ убедить и себя, и Кресси, не отравив отношения неприятной правдой.

* * *

На следующий день Кресси позировала ему в вечернем платье и казалась Джованни сбитой с толку. Хорошо, сегодня он писал платье, ибо она долго не могла усидеть в одном положении. Бархатные складки все время смещались то в одну, то в другую сторону, когда Кресси ерзала.

– Сидите спокойно, иначе я не смогу работать! – Джованни не хотелось говорить резко, однако растущее недовольство точно тисками охватило его.

– Я не могу! – Кресси вскочила. – Я не могу сидеть спокойно. Молчать. Больше не стану ждать ни минуты, пока вы мне все не объясните.

– Что именно?

– Все!

При других обстоятельствах он лишь рассмеялся бы. Кресси любила все драматизировать, что никак не вязалось со стремлением к точности и логике, присущей ее натуре. Она откинула голову назад, обнажая шею, показывая вздрагивающую грудь, в подобные мгновения она смотрелась великолепно. Но Джованни сомневался, будет ли ей приятно, если он скажет правду. Сегодня у него не было настроения драматизировать ситуацию. Поскольку Джованни совершенно несправедливо решил, будто во всем виновата Кресси, он прибег к ледяному сарказму, хотя знал, она не заслуживает подобного отношения к себе.

– Боюсь, вы переоцениваете меня. Даже мне не дано знать все.

– Джованни, не смейтесь надо мной. – Кресси бросилась к окну и прислонилась спиной к раме. – Вы знаете меня… Как давно?

– Несколько недель.

– С нашей первой встречи прошло почти два месяца.

– Вижу, вы снова обрели математический дар.

Кресси пропустила мимо ушей неуместный укол.

– Почти два месяца вы настойчиво указывали мне на мои ошибки. Нет, Джованни, не прерывайте меня. Выслушайте хотя бы в этот раз. Я не собираюсь жаловаться. Понимаю, вы правы. Я не хотела прислушиваться к вашему мнению. Однако наконец-то прислушалась. Вы не оставили мне иного выбора.

– Потому, что я понимаю. Знаю, что это такое. Хотел, чтобы вы учились на моем опыте. Кресси, я разглядел в вас много собственных черт, – говорил Джованни раздраженным тоном. – Думаю, вы это понимаете.

– Как мне понять, если вы раньше ничего не говорили. Разве вы не видите? Я не могу учиться на вашем опыте, если вы не хотите ничего рассказать о нем. Как мне узнать, что между нами общего, если вы об этом молчите.

– Не понимаю, что вы хотите сказать.

Кресси плавно пересекла комнату, подметая пыль шлейфом платья. Она шла столь же соблазнительно, как того требовало взятое напрокат платье. Резкая перемена настроения Кресси насторожила Джованни. Она больше не сердилась, смотрела на него уверенно и решительно.

– Пора узнать вас немного лучше, – сказала она, подходя к Джованни так близко, что ему стало неуютно. – Нам известно, что представляют собой Крессида и Джованни перед людьми. Если хотите узнать настоящую Кресси, тогда вам придется немного рассказать о настоящем Джованни. Quid pro quo [24]24
  Услуга за услугу (лат.).


[Закрыть], как сказали бы ваши предки.

– Что вы хотите узнать?

– Почему вы ничего не рассказываете о своем отце? Почему вы ничего не говорите о своей семье? Кровные узы и красота. Это ваше кредо. Почему вы столь одержимы и тем и другим? Почему вы один? Почему так боитесь сходиться с людьми? Не отвечаете на мои вопросы? Отгораживаетесь от меня? Вы помогли мне разобраться во многом. Взглянуть на будущее не со страхом, а с надеждой. Я хочу сделать для вас то же самое.

Кресси произнесла это с поразительным спокойствием, но ей не удалось ввести его в заблуждение. В ее глазах светилась настораживающая решимость.

– Признаюсь, в моем прошлом всякое бывало… но это в прошлом, вот и все, – ответил Джованни.

Как он ожидал, Кресси покачала головой:

– На этот раз вам не удастся легко отделаться от меня. Вы распознали мое недовольство, заметили, что в душе я несчастна. Я догадалась об этом потому, что вы испытываете то же самое. Вы сказали, что видите во мне многие свои черты. Джованни, вы ведь несчастны, я угадала?

– Кресси, это сущий вздор. Я не стану…

– Ради бога, перестаньте! – Кресси сбросила напускное спокойствие столь же неожиданно, сколь и изобразила его, схватила Джованни за руку и подвела его к мольберту.

– Взгляните на это! Портрет чертовски совершенен. Отшлифован, блестяще выполнен, технически красив с точки зрения математики, но это не искусство. Вы сами так говорили. Он холоден, лишен чувств, существует сам по себе. Замкнутый. Так же как и вы.

Она права, но никому, даже ей, непозволительно столь бесцеремонно критиковать его искусство. Только так она могла вывести его из себя.

– Как вы смеете так говорить! – сердито воскликнул Джованни.

Она вздрогнула, но не испугалась.

– Смею, потому что знаю вас, знаю, что вы можете быть по-настоящему великим художником, а не просто удачливым живописцем. Вы должны отражать чувства страсти. Черт возьми, как же это сделать, если вы – как вы назвали меня? – такой замкнутый! Вы столь замкнуты, что вполне рискуете задохнуться.

– Вы говорите глупости. Какая муха вас укусила?

– Вы меня укусили! Джованни, почему вы целовали меня? Почему трогали, почему гак смотрите на меня? Вчера вечером вы трогали меня в этой студии, целовали, вы начали все это. Вчера утром, когда разрешили мне рисовать вместе с собой, вы намеренно побудили меня… сами помните, что вы сделали. А после этого в галерее шепота. Вы стали зачинщиком всего этого. Затеяли игру, чтобы доказать, что я не устою перед вами, чтобы доказать, что вы устоите передо мной?

– Кресси, прекратите! Вы сами не понимаете, что говорите.

– Вы правы. С одной стороны, не понимаю, потому что вы все скрываете от меня. Но с другой стороны, Джованни, если мы так похожи, как вы утверждаете, разве вы не можете довериться мне?

Он раздумывал над ее словами. В какое-то мгновение был готов довериться. Но пойти на это означало бы окончательно признать, что его жизнь, ради которой он так упорно трудился, не столь совершенна, как хотелось бы. В своей профессии он достиг вершины. Ни в чем и ни в ком не нуждался. И не станет ни перед кем оправдываться!

– Если вы оставите платье здесь, я смогу дописать портрет без вашего дальнейшего присутствия, – резко сказал Джованни и повернулся к мольберту.

– Значит, я вам даже для этого не нужна. Вы это хотели сказать?

– Вот именно, – ответил Джованни, беря кисть и отворачиваясь от Кресси.

Дверь студии закрылась за ней. Джованни опустился на пол и обхватил голову руками. Ему не хотелось думать о том, что она сказала, в чем его обвинила. Вчера утром в галерее шепота потребовалась вся сила воли, чтобы не поддаться желанию доставить удовольствие и ей, и себе, не воспользоваться удобным случаем. Он желал ее, но считал, что это невозможно после того, как много лет злоупотреблял своим обаянием, а затем решил больше не пускать его в ход. Он был убежден, что с Кресси все было бы иначе, но это еще больше убедило в том, что близость с ней не приведет ни к чему хорошему.

Джованни совершил бы неверный шаг, хотя чувствовал себя хорошо всякий раз, когда касался ее. Это будет неправильно, хотя он почти не мог спать, ибо все его мысли занимала Кресси. Совсем неправильно, потому что он не заслуживал ее, а она, без сомнений, не заслуживала того, чтобы на нее позорным пятном легло его прошлое.

Джованни протер глаза и встал. Сейчас она, вероятно, ненавидела его. Почти не оставалось надежды, что она позволит ему закончить портрет. Кресси не станет его музой, поскольку он не даст выхода страсти, которую они испытывают друг к другу. Она видела все не так, как он, не догадывалась, на какой риск ему пришлось пойти бы, если бы отказался от карьеры художника и стал просто мужчиной. От досады он стукнул кулаком по полу. Его жизнь отнюдь не совершенна. Еще до встречи с Кресси его угнетало разочарование и ощущение удушья. С первой же встречи с ней он почти все понял. Ему захотелось написать ее. Желание все усиливалось. С помощью ее портрета ему хотелось вернуться к настоящему искусству, стать художником, а не исполнителем заказов. Ему стало невыносимо смотреть на чистый холст. Однако после многих лет умышленной самоизоляции, уединения Джованни уже не мог без содрогания прислушаться к малейшей критике. Придется серьезно поразмыслить над тем, как исправить оплошность.

* * *

Кресси расхаживала по пустой классной комнате. Мальчики находились на улице с Джейни. Уже второй день подряд она не приходила в студию. Два дня разговаривала с Джованни с холодной вежливостью, когда учила в галерее братьев, а он писал их. Два дня испытывала то гнев, то досаду из-за того, что не удалось побороть его скрытность. Два дня выжидала, тщетно надеясь, что он передумает, скажет, что не сможет закончить портрет, если она снова не станет позировать ему.

Она пыталась работать над вторым детским учебником, пользуясь бесценным опытом, который приобрела во время преподавания, но ей не удавалось сосредоточиться. Работа стала невозможной. Даже отвечая на письма читателей, Кресси обнаружила, что ее мысли блуждают.

Наверху серванта, куда она складывала книги, грифельные доски и мелки, стояли два глобуса, небесной сферы и земного шара. Красивые глобусы, произведенные фирмой «Кэри». Интерес Кресси к звездам означал, что первый глобус использовался гораздо чаще, чем второй. Она стерла отпечаток пальца рукавом платья. Действительно, надо уговорить отца, чтобы тот дал деньги на телескоп. Наверное, если попросить Джеймса написать ему письмо…

– Крессида! Вот ты где. Я разыскивала тебя повсюду. – Раскрасневшаяся Белла ворвалась в классную комнату.

Кресси подвела мачеху к креслу. Белла опустилась в него, обмахиваясь письмом, которое держала в руке. Она очень побледнела, пот струился по ее лбу. Казалось, она на грани обморока.

– Почему вы не послали за мной слугу? – спросила Кресси, раздумывая, разумно ли оставить ее одну, чтобы сходить за нюхательной солью.

– Я не могла… я хотела, чтобы ты увидела… Вот, прочитай это.

Белла протянула ей письмо. С замирающим сердцем Кресси узнала паукообразные каракули своей тети Софии.

– Корделия?

Белла, уже немного пришедшая в себя и дышавшая ровнее, с трудом кивнула.

Кресси отошла к окну и начала читать послание тети. Похоже, Корделия, покоряла высший свет. Тете Софии уже пришлось отказать пятерым совершенно неподходящим претендентам на ее руку. «Лично я думаю, что Корделия решила привлечь к себе внимание как можно большего числа претендентов, – писала тетя София. – Ходят слухи, будто ее имя уже внесли в книгу ставок Уайта напротив дочери Валерии Уинворд. Столь унизительное пари бледнеет в сравнении с весьма низким происхождением ее соперницы. Всем очень хорошо известно, как Валерия Уинворд подцепила своего мужа».