Текст книги "Когда деревья были выше (СИ)"

Автор книги: Марат Нигматулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

Когда деревья были выше

Июль в Нью-Йорке параллельного мира был не жарой, а наказанием. Воздух густел в кирпичных колодцах между тенементами, пропитывался сладковатой гарью и запахом пережаренного масла, становился вязким, как сироп. Бекки, стоя у открытого окна их комнаты, чувствовала, как капли пота медленно скатываются по позвоночнику. Её тело, когда-то привыкшее к кондиционированным аудиториям и стерильным спортзалам, теперь мучительно переносило это пекло.

– Надевай что-нибудь яркое, – бросила Рокси, роясь в груде одежды на венском стуле. – Сегодня не лаборатория, сегодня шоу. Нужно соответствовать.

– Какое шоу? – тупо переспросила Бекки, её мысли плыли в дымке от жары.

– Авиашоу. Всего в четырёх часах езды. Организует наше дорогое правительство совместно с посольством Мексики. Ну и военные, конечно, подключатся. Будут показывать новейшие образцы. – Рокси вытащила из кучи кислотно-зелёный топ с принтом черепа и натянула его поверх головы. – Саманта достала билеты. Говорит, стоит посмотреть.

Мысль о поездке куда-либо, особенно в такую духоту, вызывала у Бекки тихий ужас. Но призрак чёрно-белого будущего, нарисованный местным врачом, всё ещё маячил где-то на задворках сознания. «Нужно видеть цвет», – напомнила она себе. Да и пребывание в четырёх стенах, пропахших табаком и старыми пирожными, уже начинало сводить с ума.

Автобус на автовокзале был похож на огромного, неуклюжего жука. Его корпус, слегка просвечивающий на солнце, был сделан из стеклопластика болотного цвета, надетого, как скорлупа, на массивную деревянную раму. Бекки, поднимаясь по шатким ступенькам, услышала знакомый, низкий рокот. Дизельный двигатель, расположенный прямо под полом салона, не просто шумел – он дрожал, передавая каждой детали корпуса грубую, неостанавливающуюся вибрацию. Кондиционера, разумеется, не было. Вместо него в потолке зияли люки, а окна опускались вниз, превращая салон в аэродинамическую трубу.

Они сели на разбитое сиденье с поролоном, лезущим из дыр. Рокси сразу уткнулась в смартфон, игнорируя окружающий ад. Бекки же не могла отвлечься. Жара внутри автобуса казалась плотнее, гуще, чем на улице. Она была другой – лишённой свежести, насыщенной запахами солярки, пота, дешёвого парфюма и пыли с пола. Бекки прижалась лбом к горячему стеклу приоткрытого окна. Врывающийся поток воздуха не охлаждал, а лишь хлестал разогретое лицо горячим ветром. В висках застучало – тупая, нарастающая боль, которую не получалось игнорировать. Ей казалось, что в её старом мире, мире MIT, июль никогда не был таким беспощадным. Там жара была явлением атмосферным, а не экзистенциальным.

Автобус, рыча и подпрыгивая на колдобинах, выбрался на окраину города, а затем – на пыльное шоссе. Бекки закрыла глаза, пытаясь перетерпеть головную боль и тошноту. Мысли путались: обрывки формул, которые уже не складывались в целое, и назойливый рёв двигателя, заполнявший всё пространство.

Автобус ехал долго, медленно, с трудом преодолевая каждую кочку на грунтово-гравийной дороге. Да окнами мелькала какая-то особо хищная для этих широт, неестественно зелёная растительность. Бекки апала ни то в сон, ни то в какую-то прострацию.

– Смотри, – вдруг ткнул её локоть Рокси.

Бекки открыла глаза. Автобус сбавил ход, сворачивая на широкую грунтовую дорогу. А вдалеке, за изгородью из колючей проволоки, открылась изумрудная равнина летного поля. И на ней, застывшие в ожидании, стояли гиганты.

Бекки замерла, забыв о жаре и головной боли.

Они были невероятных размеров. Один, стройный, с длинным острым носом и изящно изогнутыми крыльями, напоминал хищную птицу, присевшую отдохнуть. Другой – настоящий летающий кит, с необъятным размахом крыльев и восемью винтами, похожими на спиральные раковины. Аквила и Кондор. Слова Саманты, её восторженные рассказы, ожили перед глазами. Но никакое описание не могло передать реального масштаба.

И самое потрясающее – их поверхность. С этого расстояния, в слепящем июльском солнце, она сверкала и переливалась, как полированный металл. Чистые, плавные линии, обтекаемые формы, стыки панелей – всё кричало о высоких технологиях, о высочайшей инженерии. Бекки, знакомая с авиастроением своего мира, без колебаний определила бы материал как композит на основе алюминия или титана. Совершенно невозможно было представить, что эта монументальная, футуристическая красота сделана… из дерева. Из прессованной муки, целлюлозы и стальных нитей.

Автобус, громко выпуская воздух из тормозов, остановился на краю поля. Толпа – студенты в кислотных худи, семьи с детьми, парочки в потрёпанной коже – повалила наружу. Бекки выбралась следом за Рокси, и её обдало новой волной тепла, но теперь оно было сухим и пахло скошенной травой, асфальтом и… чем-то сладковато-смолистым. Запахом нагретого дерева и лака.

Она стояла, запрокинув голову, и не могла оторвать глаз от самолётов. Рядом с ними суетились люди в комбинезонах, подкатывали тележки с инструментом, но это не уменьшало впечатления. Это была не выставка хрупких макетов. Это была демонстрация грубой, осязаемой силы, достигнутой не расчётами, а тысячами проб, рецептами и руками, которые помнили движение лучше, чем ум помнил теоремы.

– Ну что, ботаничка, впечатляет? – Рокси вынула пачку сигарет, прикурила. В её голосе не было сарказма, лишь лёгкое, профессиональное любопытство. Она смотрела на Кондора не как на чудо, а как на сложный механизм, в котором можно было разобрать каждый узел. – Говорят, на том, что справа, ремни в полёте меняют. Механик по специальному прохожу внутрь крыла ползёт. Представляешь? На высоте, в мороз.

Бекки не ответила. Она просто смотрела. На полированные, отливающие золотом и серебром поверхности, за которыми скрывалась «золотая древесина». На винты, каждый размером с грузовик. На оптические «глаза» систем наведения, торчащие из брюха Аквилы. Её старый мир, мир строгих доказательств и фундаментальных законов, окончательно рассыпался где-то там, в раскалённом салоне автобуса. Перед ней стояла иная истина. Грубая, причудливая, невероятно прочная. И, как ни странно, в своём гигантском, деревянном величии – по-своему прекрасная.

Вдалеке, на взлётной полосе, заревел двигатель. Первая машина, изящная Аквила, начала медленный разбег. Бекки прикрыла глаза от солнца, и в этот момент сквозь остатки головной боли прорвалось новое, незнакомое чувство. Не тоска по утраченному. Не вина. А щемящий, неудобный, непреодолимый интерес.

Воспоминание нахлынуло внезапно и ясно, разрезая дымку головной боли и посторонний гул. Не формулы, не белые доски. А запах – хвои, нагретой солнцем, и влажной земли после дождя. И ощущение: она, маленькая, запрокидывает голову, глядя вверх, на вершины сосен, которые кажутся упирающимися в самое небо. Мир тогда был полон неразгаданных, тихих чудес: форма облака, узор коры, жужжание шмеля. В нём была тайна, не требовавшая доказательств. Она просто была.

И теперь, глядя на чёрного гиганта, нос к носу с ним на изумрудной траве, она поймала отголосок того же чувства. Бездонного, почти детского изумления.

Аквила стояла, словно вырезанная из куска антиматерии, из самой тьмы. Это не был цвет – это было поглощение света. Матово-чёрная поверхность, настолько глубокая, что глаз не мог зацепиться за блик, скользил и тонул. Он напоминал U-2 – тот же изящный, тоскующий профиль птицы-одиночки, – но увеличенный до гротескных, титанических масштабов. Пассажирский «Боинг» казался бы рядом приземистым увальнем. Эта машина была создана не для людей. Она была создана для пустоты.

Рокси, прислонившись к ограждению, выпустила струйку дыма в сторону крыла.

– Красава, да? Чёрный – не для красоты. На двадцатке километров небо – не синее. Оно чёрное. Холодное и чёрное. Там она и живёт. Радары её не видят. Инфракрасники – тоже. Двигатели холодные, выхлоп почти ледяной. Призрак.

Бекки молчала, впитывая слова. Её взгляд скользил по интегральным линиям крыла, к четырём огромным, утопленным в него гондолам. Это не были привычные турбореактивные сопла. Это были трубы – мощные раструбы спереди, плавно сужающиеся к хвосту. Как горны гигантского органа, вмурованные в дерево и композит. Заглянув в ближайший раструб, она увидела сложную, гипнотизирующую конструкцию: восемь толкающих винтов, расположенных поочередно внутри трубы. Они должны были вращаться, создавая единый, холодный поток воздуха, выталкиваемый с чудовищной силой. «Псевдореактивный», – вспомнила она термин Саманты. Поэтично и страшно.

– Им там, наверху, дышать нечем, – продолжала Рокси с практичным, почти бытовым спокойствием. – Воздух разреженный. Поэтому помимо кислорода для пилотов – целая система баллонов для движков. Чтобы горело. А топливо… – она хмыкнула. – Наш местный коктейль. Бензин, спирт, ацетон. Горит жарко, а возни немного. Дешёво и сердито.

Она говорила о стратосфере, о ледяном вакууме на грани космоса, как о соседнем цехе. Не «поразительные инженерные решения», а «возни немного». Это снова выбивало Бекки из колеи. В её мире каждое такое решение было бы озарением, триумфом расчёта над стихией. Здесь – это была просто ещё одна деталь рецепта. Ещё один выверенный поколениями шаг.

Её глаза опустились к брюху самолёта. Там, под чёрным, проглатывающим свет брюхом, ютились сферические выпуклости – те самые оптические турели «Гермес». Тысячи линз за толстыми стёклами, тысячи шестерёнок, готовых повернуть их с микронной точностью. Аналоговый баллистический компьютер. Механический мозг, который будет наводить ракеты без единого чипа. Рядом, на низких лафетах, лежали те самые ракеты и бомбы – длинные, стреловидные, с закруглёнными носами и аккуратными стабилизаторами. Их формы говорили не об аэродинамическом совершенстве её мира, а о чём-то ином: о надёжности. О том, чтобы не сломаться в полёте. Чтобы долететь.

«Они не знают, почему это работает. Они знают, что это работает», – эхо её собственной недавней мысли прозвучало в голове.

И вдруг метафора «орла» показалась ей наивной, приглаженной. Нет. Орёл парит в потоках, он часть неба. Эта машина была чужаком в своей собственной стихии. Хищником, пришедшим извне. Её среда – не небо, а безвоздушный холод, чёрная пустота, где нет жизни. Она не парила. Она патрулировала. Выслеживала.

Чёрная полярная акула, – подумала Бекки, и образ встал перед глазами во всей своей леденящей завершённости. Акула, созданная для вечной ночи и ледяных глубин. Слепая, но чувствующая малейшую вибрацию. Холоднокровная, идеально эффективная. Совершенный убийца, рождённый не эволюцией, но упрямым, слепым человеческим гением, который методом тысяч проб и ошибок научился строить непостижимое.

Она почувствовала, как по спине пробежал холодок, несмотря на июльский зной. Это был не страх. Это было признание. Признание мощи этого иного пути. В нём не было изящества её теорем, но была тяжелая, грубая красота выкованной вручную вещи, которая просто была и делала то, для чего была создана.

– А тот, – голос Рокси вернул её на землю, – тот просто грузовик. Летающий склад. Пойдём, посмотрим.

Рокси кивнула в сторону Кондора, того самого летающего кита, и потянула её за собой. Бекки на миг задержала взгляд на матово-чёрном боку Аквилы, на этой акуле для чёрного неба. Детское чувство чуда не исчезло. Оно трансформировалось. Стало сложнее, темнее. Но от этого – лишь острее.

Она сделала шаг за Рокси, и её тень на секунду слилась с тенью крыла-трубы. Казалось, чёрная древесина на миг вобрала её в себя, как вбирала свет. Она шла, а в уме уже складывались не интегралы, а странные, новые связи: разрежённый воздух, спирто-ацетоновое пламя, холодная струя из трубы, линзы, ловящие далёкий свет цели. Это был не расчёт. Это была карта иного мира. И она, Бекки, начала её медленно читать.

Кондор заслонил собой полнеба. Бекки задрала голову, и всё детское воспоминание о высоких соснах растворилось перед этим рукотворным утёсом. Восемьдесят метров в размахе – цифра из описания Саманты была лишь сухой абстракцией. Реальность же била в подкорку первобытным, подавляющим ощущением масштаба. Длина корпуса, превосходящая олимпийский бассейн. Выкрашенный в матово-серебристый, он всё же выдавал своё происхождение: на стыках панелей, в местах мелких сколов краски, проступала теплая, медово-желтая текстура древесины. Гигант был сколочен из дерева. Этот факт, который она уже знала умом, теперь врезался в сознание с силой откровения.

Винты. Каждый – не лопасть, а целая архитектурная форма, выточенная из тёмного, почти чёрного композита, усиленного прожилками железного дерева. Они возвышались, как колонны древнего храма, каждая – вровень с двухэтажным домом. Они приводились в действие восемью огромными двигателями две тонны весом каждый, а каждый из двигатеое состоял из пяти автономных кластеров: пять V8, спаянных вместе, чтобы если один отказал, другие работали дальше. В общей сложности они выдавали 80 тысяч лошадиных сил.

Бекки представила, как винты Кондора, медленно начиная вращение, превращаются в прозрачные, неистово гудящие диски, способные тянуть в небо эти двести двадцать тонн.

– Двадцать две тысячи километров, – прошептала она, повторяя цифру, как заклинание. Расстояние больше половины окружности Земли. С двадцатью тоннами бомб на борту. Её мысленный взгляд невольно нарисовал маршрут на карте мира, зловещую дугу, способную достать куда угодно. «Лучше не думать, на кого они упадут», – мелькнуло у неё, и она отогнала эту мысль, холодную и неумолимую.

Рокси, стоя рядом, курила, изучая гиганта оценивающим, почти родственным взглядом механика.

– Красавец, ага. Символ мощи. Наши, – она кивком обозначила окружающих американцев, – слюной исходят. Такое шоу – редкая удача. Кондор-то обычно у себя дома кружит, янки его вживую редко лицезреют. Честь нам оказали. Или, – она хмыкнула, – просто щеголяют.

Взгляд Бекки скользнул в сторону. Рядом с левиафаном, у его шасси (Рокси отметила почти четврёхметновые колёса из цельной резины без всякого наполнителя), размером с небольшой коттедж, стояли другие самолёты. Они казались игрушечными, почти нелепыми в своём миниатюрном изяществе. Изящные, стремительные формы, напоминающие МиГи или «Сейбры» её мира.

Внимание Бекки привлёк один из самолётов: совсем небольшой истребитель с двумя псевдореактивными двигателями. Как на Аквиле, но намного меньше. И двигатели стояли не в крыльях, а сзади.

– Colombe, – прочитала надпись на стенде рядом Бекки. – Голубь.

– Ирония, да? – Рокси проследила за её взглядом. – Голубок. Только на своих крыльях из стеклопластика он несёт совсем не мир, а тонну ракет. Убийца авианосцев.

Она затянулась и рассказывала уже не для галочки, а с неподдельным, профессиональным интересом.

– Три тонны весом. Летит как чайка, в пяти-десяти метрах от воды. Иногда шасси касаются волн. Радары его не видят – форма и материал. Подкрадывается к кораблю на сорок километров – в море, в ясную погоду, это как на ладони. Плюх – выпускает ракету по боку этой железной махине. А потом… – Рокси сделала жест, похожий на рывок. – Включает ускорители. Твердотопливные. И на секунду становится не голубем, а пулей. Тысяча сто километров в час. На восемьдесят километров. Пока там офонаревшие зенитчики глаза протирают, он уже за горизонтом.

Бекки смотрела на крошечные, почти невесомые машины. В её мире удар по авианосцу был бы сложнейшей операцией с участием гиперзвуковых ракет, спутникового целеуказания, электронной борьбы. Здесь же всё сводилось к примитивной, жестокой изобретательности: подкрасться, как пиратская шлюпка, выстрелить почти в упор и сбежать на адреналиновом всплеске скорости. Это было одновременно архаично и чертовски эффективно. Её разум, искавший сложных систем, спотыкался об эту простую, звериную логику.

И в этот момент мир взорвался.

Сначала – вибрация. Не рокот, а низкочастотный гул, исходящий из земли, входящий в кости через подошвы. Потом – звук. Нет, не звук. Это был вой. Первобытный, разрывающий ткань реальности рёв, в котором слились ярость медного горна и скрежет разрываемого титана. Он не просто бил по ушам – он давил на грудную клетку, вытесняя воздух, сотрясал внутренности.

Бекки инстинктивно вжала голову в плечи, глаза зажмурились от физической боли. Толпа вокруг ахнула, но её крики растворились, стали неслышными щепками в этом урагане из шума.

Она заставила себя открыть глаза.

Чёрная Аквила, та самая полярная акула, уже оторвалась от земли. Но не так, как взлетают самолёты в её мире – не с нарастающим, мощным ускорением. Это был взрывной, почти вертикальный подъём. Четыре псевдореактивных трубы изрыгали не пламя, а искажённую, дрожащую струю раскалённого воздуха. Вой исходил оттуда – от восьми одновременно срывающихся с места винтов в каждой трубе, рвущих сонный июльский воздух.

Самолёт, чёрный и стремительный, уходил в небо, как брошенное копьё. Он не набирал высоту – он пробивал её. Исчезал в синеве, оставляя за собой лишь долгий, затухающий гул, вписанный теперь в тишину, которая показалась после него оглушительной.

Бекки стояла, не двигаясь. В ушах звенело. В горле пересохло. Она чувствовала, как дрожат её руки. Это был не страх. Это было столкновение. Столкновение её угасшего, теоретического мира с чистой, необузданной мощью мира реального. Там, наверху, сейчас летела машина, построенная без уравнений Навье-Стокса, но летела туда, куда и задумывалось – в чёрную бездну стратосферы.

Рокси вынула изо рта потухшую сигарету, посмотрела на неё и бросила под ноги.

– Ну что, ботаничка? – спросила она, и в её голосе Бекки впервые уловила не снисхождение, а что-то вроде вызова. Или приглашения. – Понравилось наше скромное рукоделие?

Бекки не ответила. Она смотрела в небо, где уже не было ничего, кроме слепящего солнца и пары перистых облаков. Но она знала, что он там. Чёрная акула в чёрном небе. И этот вой, этот рёв, навсегда останется внутри, замесив в себе последние осколки её прошлого, сплавив их во что-то новое. Ещё не осознанное, но уже неизбежное.