355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Максим Кононенко » Танго » Текст книги (страница 3)
Танго
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 02:24

Текст книги "Танго"


Автор книги: Максим Кононенко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Закрыл глаза. Всегда хочется закрыть глаза. Когда так страшно.

Что ты по прежнему останешься моя...

Ручка двери повернулась вниз.

Не покидай меня, мне бесконечно жутко...

Дверь распахнулась, я ничего не видел, но слышал все.

Мне так мучительно, так больно без тебя...

Достаточно, – прошептал я и обрушил свое орудие вниз, так сильно, как только мог.

Ой... – произнес растерянный голос, что-то большое грузно упало и заскребло по металлическому порогу фургона. Я ударил еще, и еще, и еще, я бил и попадал то в мягкое, то в пол, то в стенку, я молотил не прерываясь до тех пор, пока не обессилел, потом упал на колени и открыл глаза.

Он лежал передней частью туловища на пороге, неестественно вывернув сломанную шею. Головы у него фактически не было – монтировка ничего от нее не оставила. Руки его были вытянуты вперед, а ноги стояли на земле, он был очень похож на приготовившегося к старту пловца. Мне почему-то стало смешно от этой мысли, я облегченно отбросил от себя инструмент и радостно засмеялся.

Вот оно как.

Просто, как угол дома. Раз – и нету. Я теперь ничем не хуже их, конечно, перед богом уже не оправдаешься, ну да и черт с ним. Очень замерзли руки. А ведь совсем пацан, лет семнадцать, хотя я всегда плохо различал возраста, ну почему ему дома не сиделось? Даже жалко как-то. И тут я увидел автомат. Ясный, как любимая родина, автомат Калашникова, который я так быстро разбирал и собирал в школе на уроках военной подготовки. Да я был просто чемпион. Нас готовили к этому. Какая дальновидность.

Холодный и угловатый. Здесь дернуть... Нет, уже дернуто. И с предохранителя снят. Хотя стоп, ведь он же стрелял. Нет, надо новый магазин. Где он там у него? Я попробовал перевернуть мертвое тело руками, но руки дрожали от возбуждения, а парень этот расположился в такой позе... Пришлось двинуть его ногой в плечо, солдат сполз и тяжело шлепнулся в мерзлую траву. Да, действительно, на поясе у него пристегнут. Я выпрыгнул из фургона, перезарядил автомат и осторожно заглянул за побитый угол нашего грузовика.

Их было двое.

Они стояли на опушке недалекого леса и что-то горячо обсуждали. Ну да ладно, обсуждали и обсуждали, я сжал автомат покрепче и нажал на спуск.

Главное – не останавливаться, повторял я себе сквозь грохот, вспомни компьютерные игры, главное – непрерывность. Стреляющий автомат оказалось гораздо сложнее удержать в руках, чем даже отбойный молоток, но моя тактика возымела свое действие – один из них упал. Другой бросился на землю и только чудо (или опять он?) спасло меня от пули – я еле успел нырнуть за грузовик. Черт возьми, а война, оказывается – тяжелая штука. Мне совсем не хотелось больше стрелять. От ствола шел пар, я бросил автомат на землю, сунул руки в карманы и напрягся, стараясь удержать тряску во всем теле.

Раздался еще один выстрел. Интересно, столько их еще осталось? В фургон лезть не имело смысла, перебежать на другую сторону дороги... дороги? Подождите, а как мы здесь оказались? Это же шоссе! Идиоты, их понесло на собственную смерть! А я все проспал, сволочи, мы же договаривались искать деревню, зачем же на дорогу... тихо... вот и они... Гравий на обочине отчетливо поскрипывал и осыпался под торопящимися шагами. А как все было красиво, как в романе. Как первая женщина, тогда, на даче, я все до мельчайших подробностей помню – не дадут прочувствовать до конца. Интересно, сразу убьют, или отвезут куда-нибудь? А если сдаться? Выйти сейчас с поднятыми руками и дружелюбной улыбкой? Сказать, что это не я, что тот, который стрелял, который убил – он убежал, я его отговаривал стрелять, но он и меня хотел убить, я еле спасся... Нет, не выйдет.

Не вышло. Это не я сказал, это как гром среди пляжа – не вышло. Из-за угла машины так просто появился Петя, держа в руках это дурацкое стариковское ружье.

Я стоял заткнувшись, мне просто нечего было ему сказать. Надо сматывать отсюда, – быстро проговорил Петя, – я видел, как они по рации помощь кричали. Нас будут искать.

Мы обошли грузовик – спереди на него было жалко смотреть. Лобового стекла не было, в радиаторе и крыльях – десятки дыр, а в кабине – залитый кровью Саша. Петя открыл дверь и внимательно всмотрелся в его неподвижное лицо. Неподвижное лицо Саши – дикая картина, у него не могло быть неподвижного лица, оно двигалось даже когда Саша спал. Он еще живой, сказал Петя и потряс Сашу за плечо. Тот не шевельнулся, но я сам видел, как неровно поднималась и опускалась его пробитая во многих местах грудь. Ну, и что мы с ним будем делать? Я даже не понял вопроса. То есть, как это, что? Должна же быть где-то машина этих солдат, откуда-то они здесь появились? Возьмем машину, Сашу туда – и назад. И что мы там будем с ним делать? – поинтересовался Петя. Да, действительно, сделать мы ничего не сможем. Он был весь в крови, абсолютно весь. Петя выругался и бросил ружье на асфальт, потом зашел за угол грузовика и зажурчал. Зачем заходил? Как маленький, – подумал я и подобрал ружье. Мне не хотелось здесь больше оставаться. Какая разница? – крикнул я, – мы заберем его, он умрет, закопаем, табличку, год рождения, черточка, год смерти, водки выпьем, все дела. Нет здесь никакой машины! – заорал на меня Петя, выскочив на середину дороги. Они сидели на обочине и играли в карты, вон, видишь карты? (действительно, лежали на обочине карты...), – а как только мы появились – вскочили и начали стрелять! Все! Они как будто ждали нас! Тут заорал и я, какого черта их понесло на шоссе, почему они не поехали в другое место, деревню новую искать, как договаривались? Потому что это уже не имело значения, – в первый раз спокойно ответил он.

Как это, не имело? – не понял я.

Там, у поворота к нашему дому, помнишь тот поворот? Там везде были следы танков. Нас обложили. Саша видел эти следы, когда ходил за сигаретами, к тем, к шоферам. Мы хотели сбежать. Мы хотели сбежать сразу, но ты забрал ружье, мы почему-то считали, что без ружья нельзя и остались еще на одну ночь.

Значит они не забыли нашего триумфального исхода из Москвы, подумал я, а вслух спросил, почему же они бросили остальных? Петя ответил, что ни к чему остальные, что от них толку никакого, что хотели взять Аньку, но она спала с ирландцем, будить ее означило бы разбудить всех. А если они и живы сейчас, то им осталось совсем недолго. Все равно найдут.

Я опять стал орать на него, что они подонки, что бросили, а теперь я тоже вместе с ними свинья, хотя не хотел никого бросать, вообще не хотел никуда ехать, мне Анька только и нужна, я пойду назад, раз не на чем ехать – пойду пешком.

Ну иди, давай! – кричал Петя, – теперь уже все равно, что делать, все равно, куда идти – нас убьют, достанут и убьют, это лишь вопрос времени!

И я пошел. Повернулся и пошел через маленькое поле в лес. Я шел по этому полю, а Петя надрывался мне вслед, от говорил, что я идиот, что идти черт знает сколько, что я не найду пути, если пойду не по шоссе, а если пойду по шоссе, то мне не прожить и пятнадцати минут, потому что сейчас здесь будут солдаты, много солдат, целая толпа солдат, возможно даже полк, и все они будут хотеть только одного – убить меня. Я почти вошел в деревья, когда небо потемнело, тусклое солнце скрылось, и на все вокруг надвинулась стремительная тень большого серо-зеленого вертолета. Он вынырнул из-за вершин прямо надо мной, очень низко, и через секунду тяжелый вязкий грохот заполнил весь мир, заглушив Петины крики и автоматную очередь, которую он выпустил в топливный бак грузовика.

Я уже был в лесу и обернулся. Петя огромными прыжками мчался через поле ко мне. Земля вскипала веселыми фонтанчиками, но вертолет летел слишком быстро и пули его перелетали Петю, он успел нырнуть в зеленую зону и мы ринулись вглубь темного леса, у нас было время, пока вертолет развернется и полетит за нами. Мы бежали изо всех сил, а сзади нас на дороге красиво, как в кино горел успевший уже стать для нас родным грузовик, в кабине которого полулежал дышавший еще Саша, наша вера и опора, наша казавшаяся вечной поддержка.

Бежали почти час, пока не дошло, что бояться уже нечего, ну если не уже, то по крайней мере, пока. И перешли на шаг. И шли молча. Он – чуть спереди, я – чуть сзади, как обычно. Вертолет еще пролетал над лесом, но они не могли нас видеть. Вот такие простые вещи. Конечно, они прочешут лес. Утро, какое холодное утро, когда-то до всего этого я такими утрами мерз в пути на работу, набитый автобус, все в огромных одеждах, мешающих проходу, переполненное метро, боже, о чем я думаю, ну к чему все это, теперь я уже точно знаю, что осталось совсем недолго, надо привыкнуть к этой мысли, да я уже и привык к ней, только вот что делать то время, пока жизнь еще есть – никак не могу понять. Сажать дерево? Могу посадить, отломать веточку и посадить. Дом строить и сына растить – не успею. Человека убить? Уже убил, даже двоих. Хотя я не видел их глаз. Теперь у меня в ружье всего один большой картонный патрон, и когда они нас обложат окончательно, я не должен промахнуться. Хотя почему – нас? Я не хотел никого убивать, я бы не сделал этого никогда – инстинкт самосохранения, необходимая самооборона, даже суд за это оправдывает. Это все Петя с Сашей – убивали и убивали, они даже Аньку убили, как еще назвать то, что они ее бросили там? А я не хотел. Ну и что, что они стояли у нас на пути? Анька ведь не стояла! Она все правильно сказала – мы сволочи, каких мало. А теперь ее, наверное, уже нет. Или даже хуже – эти свиньи солдаты не убьют ее сразу, они будут измываться над ней, они замучают ее до смерти. И все из-за этих двух идиотов. Ну зачем он побежал за мной? Оставался бы там, раз уж решил убить Сашу до конца. Это, по крайней мере, было бы красиво. Я поднял глаза от падших листьев и посмотрел на Петю. Он шел, нервно грызя длинную сосновую иглу и не замечая ничего вокруг.

Под взглядами тысяч дерев. Мы с ним идем, как под конвоем – вряд ли эти деревья сочувствуют нам. Они даже не шумят – просто молча смотрят, как глупые христиане на сжигаемую красавицу. Так жалко нас. Или может, это только Петя идет под конвоем – как человек, вызвавший огонь, самое неприятное для этих деревьев. А я – их уполномоченный, суровый жандарм, у меня ружье, а Петя свой автомат бросил на поле, когда убегал. Как все таки будет обидно, когда они нас найдут, а они нас обязательно найдут – уж теперь-то, когда мы столько дерьма натворили. И что самое обидное – ведь если бы он не побежал за мной, никто из них так и не узнал бы о моем существовании, ведь все, кто меня видел уже того... Мертвы. Надо с ним разойтись, что ли? Пусть он идет себе, а я уж найду занятие. Первым делом доберусь до Аньки, господи, сделай так, чтобы я не увидел ее изнасилованного трупа, когда вернусь. Потом надо выбраться из области, вряд ли теперь в деревнях можно жить. И в Рязань. Или в Новгород. Интересно, а что на севере происходит? Хорошо бы дожить до лета, а там – в Карелию, найти брошенное лет сто назад селение и заняться натуральным хозяйством. Нарожать с Анькой детей, я хочу девочку, скажем, Машу, а если мальчик – то, скажем, Василий. А что, хорошее имя. Да, пусть будет Василий. Я буду вставать часов в пять утра, а Анька – еще раньше, она привыкнет, я уверен. На столе уже завтрак, простой и сытный, все собственных рук. И на охоту. Найду за зиму патронов к этому ружью, а не найду – лук сделаю. Буду промышлять дикую птицу. А Анька – ждать меня и возделывать огороды. Все успокоится. Надо только эту зиму продержаться, можно еще, например, в Тверской области на болотах жить – туда они вряд ли доберутся. Все будет хорошо, родная моя, этот, на небесах, – он помогает мне, мы не в самых плохих с ним отношениях. Ты знаешь, по-моему ему все равно, грешил человек или нет. Он и так поможет, ему там, видать, скучно совсем – вот он и помогает кому не попадя. И солдатам наверняка помогает, а потом сидит и смотрит – кто кого. Сам себя побеждает. Сам с собой поигрывает. Онанист. Я скоро приду к тебе, жалость моя. Может, ты и не ждешь меня совсем, но поверь, со мной не так уж и плохо. Я ведь почти все умею. А если...

Из раздумий меня выдернул очередной заход вертолета. Надо расходиться. Прости меня, друг дорогой, но у меня есть еще дела.

Я стал незаметно отставать от задумавшегося Пети, все больше и больше – он ничего не замечал. Ему сейчас все равно, куда идти. У него нет такого дела, как у меня. У него нет Аньки. А у меня она есть, пусть даже и меня у нее нет, но она у меня есть. Я даже знаю, что сделаю сейчас. У меня хорошие мозги, просто удивительно, как такая простая и красивая мысль не родилась у меня раньше. Хотя, надо сказать, какое-то время я еще сомневался, но ноги сами несли меня вперед, быстро съедая все то, что я наотставал. А может это он там придумал новую игру? Он помогает мне, чтобы я спас Аньку? Две жизни вместо трех смертей? Спасибо, господи, – произнес я благодарно и громко.

Петя вздрогнул и обернулся. Я хотел еще что-нибудь сказать, но так и не придумал ничего. Просто поднял ружье и выстрелил ему прямо в лицо.

Девушки находили его красивым, – подумалось мне. Целую вечность я видел перед собой красное капающее месиво, из которого смотрели на меня не мигая большие и абсолютно невредимые Петины глаза. Они смотрели на меня и спрашивали: ну и что? Они смотрели на меня и говорили: я знал, что ты это сделаешь. Они смотрели на меня и плакали: очень больно. Они смотрели на меня и удивлялись: за что? Они смотрели на меня и смеялись: все равно она не твоя. Они смотрели на меня и ждали: почему же ты не рад? Не дай судьба никому увидеть такие глаза – я буду помнить их взгляд всю жизнь, какой бы длины она ни была.

А потом он упал – прямо, как столб. На спину. Его глаза смотрели вверх, в холодное небо, но уже не говорили ничего. Это были мертвые глаза. Мне отбило цевьем руку, я был весь заляпан его кровью и мозгами, но переживать было некогда. Ружье я вложил ему в руку, потом присел и стащил ботинок с его правой ноги.

Думал ли ты, что я когда-нибудь буду снимать с тебя обувь?

Голую ступню я подтянул к ружью как можно было близко, хотя, если вдуматься, солдаты вряд ли стали бы заниматься здесь криминалистикой. И так все ясно – ведь он был один. Откуда знать им, что Петя не застрелился бы никогда.

Я взял резко влево и пошел очень быстро. Мне надо было спешить. Меня ждала Анька.

14

Добираться до нашего логова мне пришлось трое суток, не хочу вспоминать, как...

Дом был пуст, это сразу бросилось в глаза, я даже не стал в него заходить. Трейлера не было, но куча битых бутылок и развороченная гусеницами земля не оставляли сомнений в том, что не Леня и не Федя уехали на нем.

Я обошел дом, точно зная, что увижу. И не ошибся. В тех дачных поселках, что мне довелось пройти за последние три ночи я видел очень много таких вот аккуратных холмиков, совсем свежая земля. Очевидно, солдатам было приказано закапывать расстрелянных, чтоб заразу не разводить.

Знал, что увижу это... Был уверен... Около могилы, полузатоптанная в землю, валялась красная книжка паспорта. Чумаков Николай Петрович прочитал я, – родился в Муроме. А с фотографии на меня смотрел шофер трейлера, я точно помнил его лицо, хотя видел его всего секунду до того момента, как Саша воткнул в это лицо монтировку. Сидел я у этого холмика очень долго, быть может целую жизнь, зажав ладони между колен и шатаясь из стороны в сторону. Не рыдал, нет, сидел молча, а в голове у меня стучала кровь.

Что же ты, сволочь такая всесильная, что же ты не сберег ее для меня? Ладно остальные, но ее почему? Зачем ты тогда вывел меня, зачем оставил одного? Издеваешься? Издеваешься... И черт с тобой.

Я откинулся на спину и уткнул глаза в голубую глубь. Как лежал Петя, которого я убил ни за чем.

15

Я лежал на спине и виделось мне все... И Покрова мои с Нерлями, и холода неянварские, и глубокие все леса, и сосны все в снегу, и поля все в траве, и туманная музыка в ушах, и холм тот погребальный – три дороги и камень, и белый пароход, и солнце дачными утрами, и пиво со льда, и водка в темноте, и долгий свет на кухне, и молчащий телефон, и все эти голые школьницы, и песнь ночная, и то, что скрыто, и сон мой, и странная любовь, и грустный всадник у реки, и века мои, все обшарпанные, с десятого по четырнадцатый, и печень коня, и голова коня, и ранняя Тверская, и полуночная Гавань, и неведомая никому Сибирь, обугленные горы, и ветер вслед, и путь туда, и мать, и отец, и сын, и святой дух, и черт, и вечная весна, и глубина всех глаз, и дрожь в руках, то ли от вина, то ли от нее, и все, кто другой, и сонм ворон, и мавзолей, и вонь ладанная, и тормоза, и вечер при сверчках, и свежесрубленная ель, и полная луна, и первый класс, такой знакомый угол, и дырки в неплотно приклеенных на углу обоях, и слезы, и букварь, и станция метро, и смех на задней парте, и первая любовь, и первая моя, и первые деньги, и до автобуса сорок минут, и что я, хуже других, и первый выстрел, и последний выстрел, и тень на асфальте, и поезд в ноль тридцать пять, и темнота девятичасовых деревень, и рисунки на камнях, и березовые соки, и седьмое ноября, и первое апреля, и трясущийся трамвай, и пробка на дороге, и дым отечества, и свет ее лучей, и ясность взгляда, и ожидание меня, и моя беспомощность, и страшная моя мечта, и синие трусики в мелкий горошек, и смех вслепую, и соловьиный хлыст, и клен, и лошадь белая, и ночи белые, и северное сияние, и страх на завтра, и кроссворд по воскресеньям, и дороги по домам, к родным, к семье, к чертям собачьим, в небо, в ночь, к луне, на левой стороне которой танцует неземное танго единственная любовь моя – лесная мелкая лягушка. И с ней, быть может, Николай Петрович, муромский шофер.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю