Текст книги "Потерявшие солнце"

Автор книги: Максим Есаулов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Боюсь – даже не представляешь!

Он поцеловал ее в щеку. Она на секунду подалась к нему.

Арифметические дамы уперлись в них взглядами профессиональных разведчиц.

– Цыбин! Ну ты даешь! – Вадик подбрасывал в руке бутыль. – Это же стоит бешено.

– Халтурка была хорошая. – Он облегченно повернулся. – Давай помогу открыть!

– Садитесь! Я уже от голода подыхаю! – Таня управилась с хлебом.

– А мы от жажды! – хохотнул Шлицын, извлекая на свет бутылку «Авроры».

– У тебя одно на уме! – Елена Сергеевна как-то по-домашнему всплеснула руками. – У тебя что ни день, то праздник.

– Не буду пить – растолстею еще больше. – Шлицын огладил круглый живот. – У меня диета такая.

– За стол!

Рассаживались долго, меняясь местами, двигая скрипучие конторские стулья, наступая друг другу на ноги. Цыбин оказался рядом с Машей, притиснутый к самому подоконнику. Сквозь щели рамы холодными иглами колола плечо осень. Дождевая вода скользила по оконному стеклу. Маша прижалась ногой под столом к его колену и улыбнулась, глядя перед собой. За завесой дождя проглядывались окна дома напротив. На одном из подоконников стоял мальчик лет семи и выглядывал в форточку, на которой сидела пушистая кошка. За его спиной горела лампочка без плафона. Можно было различить свисающие лоскутами обои.

– Цыбин! Заснул? За виновницу пьем! – Вадик тянулся со стаканом…

* * *

Методичный до осатанения, глухой стук вскрыл сладкую истому утреннего сна. Лицо было влажным и свежим. Антону понадобилось несколько минут, чтобы осознать, что он лежит в своем кабинете на стульях, а просочившиеся сквозь дырявую крышу и прогнившие перекрытия, дождевые капли стукаются о крышку стола и рикошетом отлетают ему в лицо. Чертыхнувшись, он вскочил. Оставшиеся на столе с ночи бланки и несколько справок уже превратились в кашу. Хорошо, ничего секретного. Антон достал со шкафа крышку от лодочного мотора «Ветерок», изъятую у кого-то из крадунов, но не обретшую хозяина, и, перевернув, водрузил на стол вместо ведра.

– Ну так всегда: обустраиваешься, стараешься и все на… – Хоха подошел неслышно и стоял в дверях, горестно покачивая головой.

Антон посмотрел на часы: четверть десятого. До «сходки» пятнадцать минут. Дверь Вышегородского была открыта.

– Доброе утро, Артур.

– Привет, – тот поднял от бумаг аккуратно подстриженную голову, – ты чего здесь ночевал?

Антон, не спрашивая разрешения, закурил папиросу:

– Завис. Ты уже в курсе? Соляной «подняли».

– В курсе. Ты-то чего остался. Есть «убойный». Он пусть бы и работал. Их дело. Тебе теперь выходной давать, а кто будет материалами заниматься?

– Дело у нас общее, – Антон начинал злиться. Нестерпимо болела свернутая во сне шея, – жуликов ловить, а кто и…

– Знаю. – Вышегородский неожиданно «съехал». – В «сводку» на раскрытие они хоть нас включат?

Антон знал, что преступление раскрыто не тогда, когда арестованы злодеи, изъято похищенное и т. д., а когда составлена правильная «сводка» и она легла на стол шефу.

– Максаков еще никогда не кидал.

– Ладно, – Вышегородский кивнул, – отдыхай. Ты на выходных не дежуришь?

– Нет. Слушай, Артур, может, я сегодня доработаю? Все равно зарплату ждать, а потом…

– Не будет зарплаты. – Вышегородский поднял на него глаза. – Может, в понедельник, а может, и позже.

Антон присвистнул:

– Круто. А жить как?

– Ты меня спрашиваешь?

– Себя.

– Отдыхай, – повторил Вышегородский, – и скажи, пусть народ заходит на «сходку».

Телефон дома молчал. Антон нажал на рычаг и набрал номер телефона Свистунова.

– Здорово, аналитик.

– Здорово.

– Найдешь время?

– Подъезжай. Снизу местный – три пять семь.

– Через полчаса буду.

Заглянул Полянский:

– Есть закурить?

– «Блядомор».

– Без разницы.

Он размял папиросу.

– Таксиста поймал?

– Поймал. – Серега щелкнул «Крикетом». – Все рассказывает: часы купил у Фали, продал у ломбарда на Пушкарской.

– Ну и отлично.

– Ничего особо отличного. – Полянский устало улыбнулся. – Следак говорит, что пока часов не будет, он пальцем не пошевельнет. Потому что, если их не найти, доказательств вины Фалеева нет, а получать от начальства за возбужденный «глухарь» он не хочет.

– Бред. – Антон покачал головой. – А Фаля-то в отказ не пошел еще?

– Да нет, он пьяный на скамейке спит, в коридоре.

– Чего, еще не протрезвел?

– Я ему с утра пивка принес. На старые дрожжи. – Серега поморщился. – Опять без обеда, но зато клиент не жалуется и обдумать ситуацию не имеет возможности.

– Чего делать собираешься? – Антон встал из-за стола.

– Поеду с таксистом к ломбарду, скупщика искать. – Полянский загасил папиросу и тоже встал. – Может, повезет.

– Удачи.

– Не помешало бы.

В коридоре опера вываливались из кабинета Вышегородского. Ледогоров, громко матерясь, подошел к Антону:

– Представляешь! Нас из кабинета выселяют. Отдают главковским, по Фонтанке. – Он стукнул рукой о косяк. – Совсем охренели, козлы!

На улице серо моросило нудной водяной пылью. Небо было ровно однотонным, не оставлявшим никаких надежд. Холодный ветер гнал рябь в лужах. Из синего «форда» вылез Максаков с угрюмым лицом и, надев шляпу, направился ко входу в отдел. За ним шли кругленький, коренастый Толя Исаков и два гладких парня в дорогих замшевых куртках. В первом Антон узнал Тортюхина.

– Вселяться? – Он шагнул к Максакову. Тот кивнул:

– Сопровождаю по указанию руководства. У них при слове «главк», по-моему, начинается медвежья болезнь.

– Привет, Челышев! – Тортюхин весело блеснул линзами очков. – Ты опять кашу заварил?

– Нет, убийца.

Они не подали друг другу руки.

– Четвертый этаж, – бесцветно сказал Максаков. – Я догоню.

Тортюхин усмехнулся и вошел в дверь. Его спутник, похожий на него как брат-близнец, последовал за ним.

– Толя, – Максаков позвал Исакова, курящего в нескольких метрах, – Антона знаешь? Ему можешь все рассказывать.

– Спасибо. – Антон поздоровался с Исаковым. – Ты приказ на премию за Соляной будешь составлять?

– Не буду, – покачал головой Максаков. – Соляной ППС раскрыла.

– Как? – опешил Антон.

– Просто. – Максаков прищурился. – Сегодня на совещании у начальника РУВД сказали, что раз Градусова задержали постовые, то, значит, они и раскрыли, а уголовный розыск подключился на готовенькое.

– Кололи его тоже постовые?

Максаков пожал плечами и вошел в здание отдела.

Троллейбусов на Литейном видно не было. Шарахаясь от летящих из-под колес машин брызг и стараясь обходить лужи, Антон двинулся пешком.

Город, который он знал, умирал на глазах. Исчезли кафе «Гном» и магазин «Дон». На месте пельменной, куда они бегали с ребятами из РУОПа обедать, образовался бар с заковыристым африканским или латиноамериканским названием. Располагавшаяся в том же доме кофейня, где знакомые буфетчицы варили постоянным клиентам отличный кофе, превратилась в магазин бытовой техники. По непонятным причинам выжила только пирожковая на Фурштатской, примостившаяся к роскошному зданию казино «Олимпия», но по давно немытым стеклам и уныло висевшей на одной петле створке двери чувствовалось, что дни ее сочтены.

Антон свернул на Чайковского. У РУОПа стоянка была забита до отказа. Наряду с казенными «фордами» и «девятками» можно было увидеть и личные иномарки ряда «прогрессивных» сотрудников. Разумеется, полученные в подарок от богатых родственников или данные во временное пользование уехавшими в длительную командировку друзьями.

В холле было на удивление пусто. Скучающие собровцы скользнули по нему ленивым взглядом.

«Интересно, какие бы у них были лица, достань я сейчас из-под куртки „калашников”», – подумал он, подходя к местному телефону.

Свистунов вышел быстро.

– Как насчет по кофе?

– За твой счет.

– Без проблем.

В кафе «Колобок» на углу Чайковского и Чернышевского было людно. Пахло кофе и жареными пирожками с мясом. Антон сглотнул слюну. Это был запах детства, до сих пор сводящий его с ума. Несмотря на все увещевания и угрозы родителей, он всегда экономил со школьного завтрака десять копеек, чтобы после занятий купить масляный, густо пахнущий комок теста с микроскопическим пятнышком мяса внутри.

– Тебе с мясом? – Свистунов оглянулся у прилавка.

– Да, пару, если можно. Я с ночи.

Они нашли свободный столик недалеко от двери.

– Как тебе в аналитическом отделе? – Антон откусил кусочек пирожка. Масло капнуло на стол.

– А ты знаешь, ничего, – Свистунов отпил кофе, – по крайней мере, я знаю, что от меня требуется. Мне надоело быть постоянно прикомандированным к разным группам и балансировать между опером, компьютерщиком и машинисткой.

– Верю. – Антон усмехнулся, вспомнив, как с легкой руки шефа Свистунов за один день мог получить пять-шесть взаимоисключающих друг друга указаний. – Мне нужна твоя помощь.

– Догадался. – Свистунов внимательно на него посмотрел. – Если это не продажа жутких оперативных секретов коварной «якутской» мафии, то выкладывай.

– Увы, все проще. У нас пару дней назад завалили пятерых человек. Получилось так, что я видел убийцу.

– Это на Фонтанке? – Свистунов снова поднес чашку ко рту. – Слыхал. Я за сводками не слежу, но телевизор смотрю иногда. Ну и?

– Это был тот, кто стрелял в нас на «Кораблях».

Свистунов поставил чашку обратно на стол. Антон откинулся на стуле.

– Послушай, Антон, а не…

– Мне не показалось. Я не ошибся. И у меня с головой все в полном порядке. Если тебя это интересует.

– Я вовсе не хотел сказать…

– Хотел, не хотел… Ты поможешь мне или нет?

– Что ты заводишься? – Свистунов залпом допил кофе. – Я еще слова не успел сказать, а ты уже кипишь. Как мне тебе ответить, если ты не удосужился еще сказать, чего хочешь?

Антон вздохнул:

– Извини, Коля. Ночь была нервная. Да еще начальники позавчера наехали, что я ошибся.

– Жали на то, что это сделал Миномет? По тортюхинской версии?

– Ну. А ты в нее веришь?

– Всяко может быть. Меня смущает сам Тортюхин. Я с ним в двадцать втором отделе работал. У него многовато раскрытий с опознанием уже мертвых киллеров.

– Удобно.

– И несложно.

Оба одновременно усмехнулись.

– Я хочу покопаться в этом деле, Коля. Сам по себе.

– Решил поквитаться, или что-то еще?

– И то и другое. Долго объяснять.

– От меня конкретно ты чего хочешь?

Антон вытер губы бумажной салфеткой и огляделся:

– Здесь все так же не курят. Пошли на воздух.

В подворотне не капало сверху, но ветер превратил ее в аэродинамическую трубу.

– Я хочу, чтобы ты залез в «базу» и достал мне все на Кардава Тенгиза Георгиевича, 1935 года выпуска. – Антон пытался, прикрываясь воротником куртки, раскурить отсыревшую папиросу. – Это тот…

– Помню, – кивнул Свистунов. По его лицу трудно было догадаться, о чем он думает.

– Кроме того, не знаю, слышал ты или нет, но после расстрела на «Кораблях» у меня промелькнула информация об исполнителе. Только кличка, но редкая. – Антон наконец выпустил струю дыма. – Красивая Смерть.

Свистунов прищурился, словно роясь в памяти:

– Кто-то что-то подобное недавно запрашивал…

– Я хочу, чтобы ты посмотрел эту кличку.

Свистунов покачал головой.

– Это еще не все. – Антон поежился от ветра. – Я хочу знать, какие запросы будут приходить от группы по убийству на Фонтанке. Теперь все.

Он помолчал.

– Пока все.

Свистунов отлепился от стенки, прошел до выхода из подворотни и посмотрел на дождь. Засунув руки в карманы, медленно, глядя в асфальт, вернулся обратно. Достал из кармана пачку «Магны», подумал и положил обратно.

Антон молчал. Он хорошо знал Николая. Тот или верил, или не верил. Как в карточной игре с одноименным названием. Без золотой середины.

– Хорошо, – сказал наконец Свистунов. – Только тебе не надо гово…

– Обижаешь. – Антону вдруг стало хорошо. Не оттого, что он добился своего, а оттого, что не ошибся в отношении этого человека к себе.

– Ты только на «базу» особенно не надейся. – Свистунов все-таки достал сигареты и закурил. – Не тебе объяснять: там нет и трети того, что в головах оперов.

Антон кивнул:

– Все та же шпиономания? Все шхерят информацию друг от друга? Впрочем, я тут засылал запрос по поводу Андрея-Лилипута. Получил ответ, что РУОП на него информацией не располагает, а я сам на него разработку вел – четыре тома. Нормально?

Свистунов улыбнулся:

– Абсолютно. Я тебе ответ подписывал. Извини. Старший приказал.

Антон усмехнулся и махнул рукой:

– Ну вас, крестоносцев закона. Понимаю. Мы на кастрюльных делах все такие коррумпированные-коррумпированные. Аж жуть! Просто себя дураками выставляете. Я на имя начальника отношение направил: дескать, если не знаете, кто такой Лилипут, то посмотрите в таком-то отделе, в разработке номер такой-то.

Свистунов расхохотался:

– Силен! Ладно, мне пора. Позвони мне домой, в воскресенье. Телефон помнишь?

– Помню.

– Удачи. Я пошел.

Антон секунду смотрел в обтянутую плащевкой спину:

– Коля!

– А?

– Спасибо.

Лицо у Свистунова было серьезным, даже грустным.

– Не за что. Ты не догадываешься, почему после я ушел на компьютер?

– Догадываюсь.

– Ну так а чего говорить…

Дождь сплошной шторой закрыл выход из подворотни.

* * *

Темнело быстро. Крыши блестели в косо падающих дождевых струях. Все окна уже давно были закрыты. В некоторых желтел электрический свет. Цыбин отпил вина и, поставив стакан на подоконник, обернулся.

Сизый сигаретный дым тяжелыми слоями плыл по комнате. Хриплый голос Криса Ри разрывал динамики тайваньского двухкассетника. В свете единственной горящей настольной лампы Елена Сергеевна объясняла что-то остроносой бухгалтерше. Обе держали в руках чашки с чаем. У сдвинутого к самой стене стола с остатками пиршества чернявый парень, имени которого Цыбин так и не запомнил, прикуривал подряд уже третью сигарету. Его блестящие в полумраке глаза неотрывно следили за ногами Маши, кружащуюся в подобии танго с рыжеусым Вадиком. Рядом с ними Таня буквально повисла на Шлицыне, хорошо державшемся, несмотря на обильное возлияние.

Цыбин пересек комнату:

– Елена Сергеевна, можно, я от вас позвоню, а то здесь шумно.

– Пожалуйста. – Она положила демонстрируемый бухгалтерше журнал по вязанию и протянула ему ключ от кабинета.

Длинные гудки неприятно чиркали душу. Телефон на Металлистов молчал. Он набрал телефон вахты факультета.

– Анны Сергеевны сегодня не было. У нее нет занятий.

Шлицын твердой рукой разливал водку в стаканы. Другая его рука утвердилась на бедре Татьяны. Маша плыла в объятиях чернявого. Вадик в боевой готовности держал нанизанный на вилку кусок колбасы.

– Цыбин, – позвал он, – бери стакан, скажи тост.

– Тост, – сказал Цыбин. Все рассмеялись.

– А серьезно!

Он пожал плечами:

– Ну тогда… За мечты. Пусть они иногда сбываются.

– Классно!

– Ох, если мои сбудутся…

– Какая у тебя мечта? – Вадик осушил стакан и взял предложенную сигарету.

– Наверное, быть свободным.

– От чего?

– От всего.

Вадик усмехнулся.

– Это утопия.

Глаза у него были пьяными, но речь звучала ровно.

– Почему?

– Потому что это – смерть. Полная свобода. Полный покой. При жизни ты всегда будешь от чего-нибудь зависеть. Или от кого-нибудь.

Цыбин усмехнулся.

– Ты хочешь сказать, что только смерть абсолютно свободна? Недурная мысль! Ты философ!

Вадик опустился на стул и наполнил стаканы по новой:

– Только после пол-литра.

Он в одиночку залпом выпил:

– Но ты не понял. Свободна не смерть, а человек в смерти. Смерть лишь мальчик на посылках. У времени. У болезни. У врага.

Цыбин щелкнул зажигалкой. Лицо его застыло.

– Не надо! Хватит!

Маша, рассерженно цокая каблуками, шла к двери, поправляя свитер. Он успел заметить размазанную помаду у нее на лице. «Чернявый» круто развернулся на каблуках и порывисто выскочил за ней. Верхняя губа хищно вздернута. Лицо перекошено.

– Извини, я на минуту…

В коридоре было сыро и гулко. «Чернявый» держал Машу за рукав. Свитер сполз, обнажая смуглое плечо.

– Юноша! – Цыбин сунул горящую сигарету в рот и демонстративно убрал руки в карманы брюк. – Вы несколько перебрали, а даме это не нравится…

– Что? – Парень вскинул льдистые, нехорошие глаза. – Кто юноша? Я? Ты, сука, пока здесь книжечки читал, я в Грозном… Я этих «чехов»… Я убивал каждый день. Ты столько книжек не прочитал, сколько я убил…

Цыбин подходил ближе. «Многовато для одного дня». Парень заводил сам себя. Лицо его дергалось как в лихорадке.

– Все вы пи… А эта целка, б… ломается как…

Оставалось всего несколько шагов.

Парень опустился на пол и заплакал. Тоненько, по-детски, навзрыд, как обиженный ребенок.

– Не хочу-у-у-у…

– Леня! Ленечка! – Шлицын пробежал мимо Цыбина и склонился над ним. – Пойдем! Все нормально! Я же говорил, что тебе лучше не пить.

Он поднял голову:

– Извините, ребята! У него после Чечни с нервами не в порядке. Я думал его в компанию, к людям… Нет, спасибо, не надо мне помогать. Я сам.

– Ничего страшного. – Цыбин участливо покачал головой, глядя на удаляющегося в сторону лестницы Шлицына. Парня тот обнимал за плечи, по-отцовски вытирая платком ему слезы.

– Его младший брат. – Маша неслышно подошла сзади. – Он предупреждал, а я тоже дура… Устроила истерику, как первоклассница. Всего-то просил – поцеловать разочек. Не убыло бы.

– Не переживай. – Цыбин взял ее за локоть. – Может, потанцуем?

Она кивнула.

Музыка по-прежнему была протяжной и медленной. Таня, потеряв кавалера, уныло сидела на подоконнике. Вадик что-то горячо доказывал Елене Сергеевне и бухгалтерше.

– Интеллигенция – это…

От Маши пахло ландышем. Руки у нее были гибкие и длинные. Она легко обвила его шею.

– А ты готов был из-за меня подраться? – широко распахнутые глаза изображали детскую непосредственность.

– Я всегда готов защитить честь женщины, – улыбнулся он.

– Только кулаками?

– Любыми средствами.

Она откинулась, держа его за шею.

– Моя честь может оказаться в твоих руках.

Он вдруг понял, что она пьянее, чем кажется.

– У меня крепкие руки.

– Надеюсь. – Она снова прильнула к нему. Ее волосы были мягкими и волнующими.

– Берегись! – Вадик уже вращал в танце заметно повеселевшую Таню.

– А ты бы его не испугался?! – полувопросительно-полуутвердительно произнесла Маша. – Он ведь убивал людей.

– Он просто несчастный, изломанный мальчик.

– Ну все-таки… – Она сдвинула брови и вдруг лукаво заглянула ему в глаза. – А ты мог бы за меня убить?

Он снова улыбнулся:

– Только на дуэли. Извини, я на секунду.

В кабинете Елены Сергеевны было совсем сумрачно.

Телефон Анны тоскливо плевался длинными гудками.

– Домой звонишь? – Маша неслышно прикрыла за собой дверь.

Он положил трубку и помолчал.

– Нет, любовнице.

Она подошла вплотную и слегка пошатнулась.

– Много их у тебя? – Опьянение придавало ей смелости.

– Достаточно.

Неожиданно для него самого его ладонь легла на ее теплое, обтянутое лайкрой бедро.

– Может, и для меня найдется местечко? – Она мягко поцеловала его в губы.

– Посмотрим по поведению. – Он дернул вверх «молнию» на юбке, одновременно разворачивая ее спиной.

– Нежнее, Цыбин, – попросила она. – Я буду послушной.

Он вздрогнул, услышав, что она назвала его по фамилии, и положил ее грудью на стол…

Во дворе, на крепчающем ветру, испуганно скрипели деревья. На экране будильника застыли четыре нуля, разделенные пульсирующей точкой. Скинув промокшие туфли, он, не включая света, прошел в комнату и взял телефон. Набрав пять первых цифр остановился и, секунду помедлив, положил трубку. Раздевшись, прошел в ванную и, встав под обжигающий душ, старательно намылился шампунем. Жесткая мочалка царапала кожу. Запах ландыша не исчезал.

* * *

Холодный, пронзительный ветер гнал по Неве низкую, серую волну. Графитовые штрихи дождя придавали пейзажу вид карандашной гравюры. Антон вдруг подумал, что осень слишком затянулась в этом году. Ноябрь всегда был в Питере началом заморозков, а сегодня даже наводнение никого не удивит.

Адрес значился по Миллионной улице, но искомая парадная располагалась со стороны набережной. Дверь высокая, двустворчатая выглядела прилично. Звонок был один.

– Кто?

– Уголовный розыск.

Антон вооружился удостоверением и приготовился к словесной дуэли через дверь. Замок щелкнул. Пахнуло ледяным ароматом строгих духов.

На вид женщине можно было дать около сорока пяти. Волосы аккуратно уложены. Косметика. Элегантное старомодное платье из черной шерсти с кружевным воротником.

– Что-нибудь забыли? – Голос у нее был властный, но тихий.

– Извините?

– Если вы по поводу Иннокентия, то ваши сотрудники были вчера. – Она смотрела словно в пустоту. – Я рассказала все, что знала. Комнату его обыскали.

Антон виновато улыбнулся:

– Простите, я понимаю ваше состояние, но нам придется еще не однажды беспокоить вас, причем задавая, возможно, одни и те же вопросы. – Он снова улыбнулся. – Специфика работы.

– Толку-то от вашей работы. – Ее лицо оставалось неподвижным, как гранит. – Проходите. Только обувь снимите.

Прихожая была просторная и квадратная. Стены сплошь закрыты стеллажами, полными книг. Рассмотреть их получше Антон не успел.

– Направо проходите. – Она распахнула дверь. – Кофе не держу. Могу предложить чай.

Нутро требовало чего-нибудь горячего, но Антон покачал головой:

– Спасибо, давайте к делу. У меня еще много работы.

В ее глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

Диван был кожаным и потертым, словно сошедшим с экрана фильма о тридцатых годах. Остальная мебель ему под стать: солидная, дубовая, не новодел. Много книг. На стенах фотографии в рамках, несколько картин, шашка в ножнах. На столике перед диваном – массивная пепельница из снарядной гильзы.

– Можете курить. – Она села напротив, накинув на плечи пуховый платок. За окном было слышно, как бьется в каменных кандалах разбушевавшаяся Нева. Глаза у нее были жесткие, но блеклые, как погасшие жерла пушек.

Антон достал папиросы.

– Еще раз простите, что я, возможно, буду повторяться. Как ваше имя-отчество?

– Екатерина Васильевна.

– Вы Иннокентию кем…

– Мать.

У него даже рука с зажигалкой опустилась. Она улыбнулась. Еле-еле. На долю секунды.

– Принести документы?

– Не нужно.

Он уже вспомнил: Екатерина Васильевна Солитянская, 1940 года рождения, уроженка Ленинграда, пенсионерка.

«Дай Бог мне так выглядеть в пятьдесят восемь».

– Екатерина Васильевна, вам известны обстоятельства смерти Иннокентия?

– Большей частью из прессы. – Уголки рта слегка опустились.

– Вы знали кого-нибудь из погибших вместе с ним?

– Я вообще старалась знать поменьше о нем и его друзьях.

Антон хмыкнул и выпустил струю дыма. Ее лицо заострялось на глазах.

– Почему?

– Мне это было неинтересно. – Она пожала плечами.

– Он же был вашим сыном.

– Он очень давно перестал им быть. – Она подчеркнула слово «перестал». Произнесла его по слогам. С удовольствием.

Антон вздохнул. Меньше всего хотелось тревожить чужие скелеты.

– Вы знаете, что вместе с ним был крупный латвийский чиновник?

– Это характеризует его не с лучшей стороны. – Она снова вытянула губы в прямую линию. – Я имею в виду чиновника.

Папироса была сырая и тянулась с трудом. Скелеты подступали ближе.

– Теплыми ваши с сыном отношения не назовешь.

Екатерина Васильевна пристально посмотрела на него. Без интереса. Без раздражения. Тускло.

– Простите, как вас зовут?

– Антон Владимирович.

– Антон Владимирович, я еще раз объясняю, что Иннокентий перестал быть моим сыном, когда я поняла, что в моем доме растет человек без внутреннего стержня. Торгаш, слизняк и неудачник.

Антон поежился, словно от женщины исходил холод могильного камня. Ее слова втыкались в пространство, как лопата в чернозем. Его вдруг дернула злость:

– Вы поняли это, купив сына в магазине, или за воспитание отвечал кто-то другой?

Ожидаемого взрыва не последовало. Даже намека на него.

Она встала, поправила прическу и, подойдя к маленькому ореховому шкафчику, достала пачку папирос «Три богатыря» и зажигалку.

– Не вам, Антон Владимирович, упрекать меня в недостатках воспитания.

Курила она, видимо, давно и с удовольствием, выпуская дым через нос, что рождало ассоциации с драконом.

– У вас, судя по возрасту, еще нет взрослых детей.

Это было скорее утверждение, нежели вопрос. Антон не счел необходимым на него отвечать. Едкие сизые клубы папиросного дыма кольцами плыли к потолку.

– Вся моя жизнь и моего покойного мужа была лучшим примером для Иннокентия. Мы никогда не упускали случая рассказать ему о том, какие трудности пришлось преодолеть, прежде чем появилось все это. – Она обвела рукой комнату и подошла к одной из фотографий на стене. – Мой муж был военным инженером. Мы объездили всю страну и часть Европы. Бурятия, Туркмения, Кольский полуостров. Я работала врачом. Всегда была рядом с ним. Иннокентий родился, когда мне было тридцать, а мужу – сорок один.

Что-то сверкнуло в глазах. Она снова села напротив с видом пловца, вдыхающего перед прыжком в воду. Ее голос вдруг зазвучал как на митинге или судебном процессе: раскручиваясь по спирали вверх.

– Мы воспитывали его как гражданина и борца. Пытались сделать из него настоящего мужчину. К сожалению, у него были гены кого-то из очень далеких предков. Представляете: когда отец записал его в секцию бокса, он месяц врал, что ходит туда, а на самом деле торчал в зоопарке. Каково? Конечно, он с самого начала говорил, что не хочет, но ему же желали добра. Более того: когда я выбросила каких-то кошек, которых он принес сушиться, то он бился в дверь и размазывал слезы по щекам. Как вам это нравится?

Антон не ответил. Впрочем, Екатерина Васильевна не нуждалась в ответах. Ей хватало просто присутствия аудитории. Серая тень спала с лица. Глаза казались подсвеченными изнутри. Тонкие губы словно жили отдельно, жестко выплевывая фразу за фразой.

– Ему достаточно было просто смотреть на нас с отцом, чтобы стать человеком, но он был настоящей тряпкой. Безнадежной тряпкой. Когда его избили сверстники в соседнем дворе и я заставляла его идти туда гулять, чтобы выработать характер, он вцепился в дверь и ревел как белуга. Я не разговаривала с ним месяц.

Она вдруг помрачнела, словно вспомнив что-то, и нервно затушила папиросу.

– А какой был кошмар, когда он отказался поступать в военное училище. Нет, представляете: захотел в финансово-экономический. Стать торгашом, вместо того, чтобы защищать Родину. Это еще хорошо, что отец не дожил до того, как он сбежал из армии. Явился ко мне, хныча словно баба, пытался говорить, что его там обижают, издеваются. Я требовала отдать его под трибунал, но его просто вернули в часть. С того момента я ему объяснила, что мы с ним только соседи. Сил бороться у меня уже не было.

Она прикрыла глаза, словно демонстрируя свою усталость. Тягучая пелена безразличия снова сгладила ее черты.

– А вы говорите о воспитании. Редкая мать приложит столько для того, чтобы сделать из своего сына человека.

В глазах опять стало матово-скучно. Как у игрушечного робота, когда кончается завод.

За окном смеркалось. На другом берегу на стенах Петропавловки уже зажглись огоньки. Присутствие Солитянской стало для Антона невыносимым. Словно в ней сконцентрировалась бродящая годами по этой квартире глухая боль. Он уже понимал, что от нее ничего полезного не добьется.

– Екатерина Васильевна, у Иннокентия была постоянная женщина?

Она усмехнулась:

– Чтобы иметь женщину, нужно хотя бы быть мужчиной. Тех шлюх, что иногда появлялись здесь, я женщинами назвать не могу. Хотя и их было немного. – По лицу ее пробежала тень какого-то воспоминания. – Впрочем, одна была не похожа на остальных. Она даже на меня пыталась смотреть как на равную. Я удивилась, на кой ей Иннокентий, но он сказал, что она по делу.

– Вы ее часто видели? – Антон поспешил вернуть разговор в нужное русло.

– Один раз. Раньше вернулась из гостей и столкнулась в прихожей. Она так недовольно на меня посмотрела, что я…

– Простите, а как она выглядела? – Антон, уже не стесняясь, прервал поток красноречия хозяйки.

Она нахмурила брови.

– Такая фальшивая блондинка с короткой стрижкой и стандартной фигурой. В безвкусном пальто из зеленой кожи.

К сожалению, ответ на следующий вопрос он знал.

– Кто она? Имя? Сын случайно не говорил?

– Можно подумать, мне это интересно.

Он вздохнул и поднялся. Если бы всегда везло, то все было бы слишком просто.

– Спасибо за помощь. Мне пора. Извините за беспокойство.

Солитянская не слушала. Она смотрела в пространство перед собой.

– Знаете, а я думаю, что это она звонила днем, перед тем, как… как все произошло.

Антон резко сел. Старая пружина больно впилась в бедро. Пыльная обивка угрожающе скрипнула.

– Почему?

– Когда мы встретились, то она сказала: «Здравствуйте, Катерина Васильевна». Ненавижу, когда говорят «Катерина». Когда Иннокентию позвонили, то я снимала трубку. Меня снова назвали Катериной. Я даже хотела высказаться по этому поводу.

На стене неожиданно колокольным перезвоном заговорили часы. Антон снова встал и подошел к окну. От табачного дыма даже ему стало муторно.

– Вы уверены, что это было в день убийства?

Он уже называл вещи своими именами, понимая, что этой женщине моральные травмы не грозят.

– Абсолютно. – Она что-то посчитала в уме, полуприкрыв глаза. – С утра он ходил за мной хвостиком, называл «мамочкой», говорил, что ему плохо, страшно и нужно поговорить. – Она снова брезгливо скривилась. – Даже всхлипывал, как младенец, думая, что я куплюсь на эту сопливую сентиментальщину. Потом позвонила она. Он сидел и ныл у себя в комнате, а вечером ушел.

Стекла гудели от ветра. Антону очень хотелось под дождь.

– Вы не поговорили с ним?

– С какой стати.

Она была как в железном футляре. В глазах пустота.

– Спасибо.

Шнурки на ботинках промокли и скользили в пальцах.

– У вас случайно нет АОНа?

– Нет. – Она в очередной раз поправила волосы. – Тем более все равно звонили с радиотелефона.

– Почему вы так решили? – Антон застыл на корточках, в неудобной позе.

Солитянская пожала плечами:

– Она сама сказала: «Если можно, побыстрее – батарейки садятся». Представляете? «Побыстрее». Мне. Какая-то…

Бредя по терзаемой мокрым ветром Миллионной, Антон думал о Солитянском, как о человеке, у которого в жизни не было ни единого шанса.

Трамваев у Марсова поля не было. Пришлось идти пешком.

* * *

На Лиговке было столпотворение. Разносимая во все стороны от стройки нового здания Московского вокзала грязь противно чавкала под ногами. Затертые в «пробке» автомобили безнадежно сигналили друг другу, нервно мигая фарами. У полуснесенного здания бывшего ДК «Экспресс» вокзальные бомжи с раздутыми синими лицами привычно клянчили «на хлебушек». Цыганки хватали за рукава прохожих. Не замечающий их милицейский наряд вел под руки приличного, слегка подвыпившего мужчину в очках. Моросило.

Антон задрал голову навстречу дождевым каплям и, удостоверившись, что свет в нужном окне горит, толкнул дверь прокуратуры.

В коридоре четвертого этажа было пусто. Из последнего кабинета раздавались взрывы хохота.

Лена сидела у себя, натянув на уши плейер, и стучала по клавишам машинки.