Текст книги "Командарм (СИ)"

Автор книги: Макс Мах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Меня? – в свою очередь удивился Макс. Поворот судьбы показался ему слишком резким, а главное, необъяснимым.

Муралов командовал Московским военным округом и имел в своем окружении достаточно опытных и заслуженных людей, зачем ему такой заместитель – да еще член РВСР?

– Меня? – спросил он.

– Вас, – возвращая пенсне на место, подтвердил Склянский. – А знаете что, поедем со мной в РВСР! Пусть Лев Давыдович сам вам скажет, он как раз собирался к нам после заседания Политбюро. Вот мы его и спросим…

5.

В гостиницу он вернулся заполночь. Авто, посланное Предреввоенсовета, доставило до дверей, но ощущение было, словно километров двадцать пешком, да не просто так, а бегом и в гору. Кравцов постоял немного на улице, покурил на морозе, пытаясь разобраться с мыслями и чувствами, но так ничего с ними поделать и не смог: мысли летели «кто куда», чувства пребывали в состоянии «грогги».

– Ну, и черт с ним! – Кравцов выдохнул клуб пара, смешанного с табачным дымом, выбил над сугробом пепел из трубки, и пошел "домой". Кивнул дежурному в небольшом, оставшемся от настоящей гостиницы фойе, поднялся по лестнице, прошел по коридору и осторожно толкнул дверь. Она оказалась не заперта, что означало – Реш не спит.

Она, и в самом деле не спала. Сидела по своему обычаю за столом, что-то читала, записывая "для памяти" мелким почерком на разномастных бумажных обрывках. Однако стоило Кравцову войти в комнату, Рашель подняла голову, взглянула озадаченно, словно бы возвращаясь из мира книжных слов, где пребывала до сих пор, улыбнулась рассеянно, но уже в следующее мгновение просияла и поднялась из-за стола навстречу шагнувшему к ней Максу.

– Макс!

Но он не дал ей ничего больше сказать, закрыв рот поцелуем. И надо же, сразу успокоился. Мысли уняли свой бег, и чувства настроились на любовь и нежность, отодвинув сумбур в сторону.

– Спасибо, Реш! – сказал он, отрываясь от ее губ.

– Совсем сдурел?! – взметнула она свои чудные золотые брови.

– Да, не за поцелуй! – отмахнулся он. – За то, что ты у меня есть!

– Где ты был? – насторожилась она, почувствовав, вероятно, отголоски гулявшей в его крови бури.

– Спроси лучше, где я не был, – усмехнулся Кравцов и покачал головой, словно и сам не верил тому, что с ним произошло. Но так на самом деле и было. Не верил. Не осознал еще до конца. Не переварил.

– У нас самогон еще остался или Семен тогда весь выпил? – спросил он, тяжело опускаясь на диван. Ноги, казалось, налились свинцом и, мельничный жернов – никак не меньше – лежал на плечах.

– Остался, – Реш смотрела на Макса, пытаясь, видимо, понять, чего следует ожидать от его рассказа. Хорошее или плохое принес он домой из заснеженной ночи? Она была бледна и чудо как хороша, и одно это способно было примирить Кравцова со всем, что наделал он сам, и что из этого, в конце концов, проистекло.

– Маакс, что случилось? Не молчи, пожалуйста!

Между тем, Кравцов достал из кармана трубку и стал ее набивать.

– За сегодняшний вечер я переговорил с четырьмя членами Политбюро, – сказал он и посмотрел снизу вверх на замершую посередине комнаты Реш.

– С кем? – она едва выдохнула эти звуки, и Кравцов их скорее почувствовал, угадал, чем услышал.

– С Троцким, – ответил он, не без удивления вспоминая сейчас вполне фантасмагорический разговор со Львом Давыдовичем, взявшимся вдруг обхаживать бывшего командарма, словно не Кравцов перед ним сидел, а, как минимум, Вацетис. – К нему меня привез Эфраим Склянский – зампред Реввоенсовета. Знаешь, о ком говорю? – она знала, разумеется, но ничего не сказала, только кивнула. – Стало быть, Троцкий был первым членом Политбюро, – Макс раскурил трубку и выдохнул облачко горклого дыма. – Но позже мы поехали с Львом Давыдовичем в Кремль и встретились там с Лениным и Каменевым, – Он пожал плечами, словно извинялся перед Реш за такой фантастический рассказ. – Это, значит, Два и Три. Последним стал Сталин. С ним я говорил тоже в Кремле. Но сюда я приехал с Лубянки, где разговаривал с Дзержинским и Уншлихтом. Такой, понимаешь, насыщенный день.

– А…

– Дай выпить, пожалуйста!

На самом деле разговор с чекистами стал самым тяжелым испытанием дня. Холодное бешенство Дзержинского могло испугать любого, даже самого храброго человека. А Феликс был не просто взбешен, его ярость, казалось, заставляла светиться воздух. Но, судя по всему, Ульянов Кравцова не сдал, а уж Макс постарался объясниться с всесильным руководителем ЧК таким образом, чтобы максимально отвести от себя, как подозрения Феликса, так и его жажду мести. И, похоже, ему это удалось. Знать бы еще, как надолго.

– Дай выпить, пожалуйста! – попросил он неожиданно охрипшим голосом.

– Да, да, сейчас! – заспешила побледневшая Рашель. – Да, что, черт возьми, случилось, а?!

"И в самом деле, что случилось?"

А случилось то, что операция, которую он построил на допусках и предположениях, одном темном дельце о "засланце" и некотором количестве убойного компромата, привела к неожиданному и весьма неординарному результату. Получалось, что Ленин понял Кравцова дословно и, более того, согласился со всеми озвученными в разговоре или только подразумеваемыми предложениями. Принял их и, вот гляди-ка, пробил, довел до ума, продавив – и чего это ему стоило? – в Политбюро и ЦК.

– Я тебе сейчас раскрою страшную военную тайну, – сказал Кравцов, глядя на Рашель, так и оставшуюся стоять посередине комнаты. – Ну, то есть, завтра уже кое-кто будет знать, но опубликуют ли это в газетах, не знаю. Так что лишнего, товарищ Кайдановская, не говори, никому. Ты теперь в это "все" вписана по самые уши. По твои милые ушки, Реш. По моей милости.

– Да, что случилось-то?! – всплеснула она руками, враз обретая голос.

– В составе Реввоенсовета Республики воссоздано управление Военного Контроля, и я назначен его начальником и соответственно членом Эр-Вэ-Эс.

– Ты член Реввоенсовета? – ну это была новость из разряда, "знаете ли, товарищи, меня тут назначили Троцким, прошу любить и жаловать!"

– Ты главное пропустила, – устало объяснил Кравцов. – Военконтроль – это, собственно, та же "Чрезвычайка", только военная. Второе ЧК. И все различие между нами, что Военконтроль не занимаемся политикой, а чекисты – военными вопросами. И к слову, их переименовали. Теперь они, как и мы, тоже всего лишь управление. Главное Политическое Управление при Совнаркоме СССР.

– А….

– Вот именно, – кивнул Макс. – Феликс Эдмундович это тоже понимает. У него управление и у меня управление. А границы зон ответственности смутные, и получается, что если в восемнадцатом ему удалось обкорнать Региступр, присвоив себе военную контрразведку и почти взяв контроль над разведкой, то теперь он утратил и то, и другое.

– Ой…

– Ну, в этом пункте я с тобой совершенно согласен. Поэтому, давай, наливай скорее, а то у меня мозги сейчас перекипят!

6.

– А гараж? Где, тогда, разместить гараж? – маленький, толстенький почти карикатурный еврей – Малкин стал опытным управленцем, только попав в ссылку. У местного лесозаводчика остро не хватало образованных людей на хозяйстве, а «бомбист» иудейского вероисповедания казался настолько безобидным, что грех было не воспользоваться знаниями «почти выпускника» коммерческого училища. О том, что Зиновий Малкин активный член Красинской Боевой Технической группы ЦК, знали немногие. Да и теперь, мало кто догадывался, глядя на Зиновия Карловича, что он состоит в партии едва ли не со дня ее основания.

– А что если перекрыть двор Патрикеевского дома? – организационные мероприятия отнимали не меньше сил, чем полноценная боевая работа, но делать нечего, взялся за гуж…

– Что вы имеете в виду?

– Поставим две-три опорных колонны… железо или дерево, можно и кирпич, и положим сверху крышу на уровне окон первого этажа, – объяснил Кравцов свою идею. – Двор большой, вполне на десяток машин места хватит…и ремзону будет, где оборудовать.

– И весь первый этаж под Хозчасть?

– А не много будет? Нам же еще отдел охраны и шифровальный размещать. И "на вырост" оставить надо бы…

– На какой вырост?

– Ну, вот, я думал про свою собственную радиостанцию… и телеграф, коммутатор… под все помещения нужны. Архив опять же, библиотека…

– У нас денег на все не хватит.

– Как знать, – задумчиво произнес Кравцов. – Может быть, и хватит.

У него были на этот счет свои – вполне криминальные, следует отметить, – планы, но Макс предполагал, что если поделится с Реввоенсоветом, то некоторые финансовые вольности ему простят.

"Интересно, – думал он иногда. – Знал ли Будрайтис, что раскапывает?"

Но кого спросить? Таинственный Будда оставил два начатых, но так и не законченных дела. То ли не успел, сгинув в безвестности. То ли, напротив, сделал все, что хотел, но не счел нужным поверять такую информацию бумаге. В любом случае, следовало предположить, что сотрудник как бы не существующего Военконтроля, работавший под прикрытием, подобрался к ценной и опасной тайне так близко, что если и не узнал все подробности достоверно, то должен был, как минимум, догадаться, с чем столкнулся на самом деле. Возможно, потому и исчез…

"А Семенов? Понял ли Жорж, о чем идет речь в "бумагах Будрайтиса"?"

Мог, разумеется, и догадаться, но он не был тогда в Одессе, и не знал многих обстоятельств, известных Кравцову по большей мере случайно и только потому, что Макс оказался лично знаком с некоторыми из фигурантов дела. Был знаком, встречался, дружил…

"Читал ли эти документы кто-то еще, и если читал, какие сделал выводы?"

Знать этого он не мог, и спросить некого. Но за всеми вопросами чудилась опасная темнота: безлунная ночь, холодный ветер, бескрайняя степь…

– Значит, в Федоровском подворье размещаем внутреннюю тюрьму и казармы Особой роты, я правильно понимаю ваши планы? – Малкин раскрыл записную книжку и что-то быстро и коротко в нее записал.

– Только та часть, что находится вокруг второго двора, – уточнил Кравцов, возвращаясь к заботам дня. – Ворота там надо ставить на обе подворотни, проходную устроим в главном здании. Там как раз сквозной переход от парадного на черную лестницу. Вот им и воспользуемся. Два поста охраны, и чтобы коридор просматривался в оба конца. На окна – решетки. И еще надо перекрыть доступ на крыши с соседних зданий. Нам неожиданности ни к чему. Надо бы и подвалы проверить, иди знай, что у них здесь понакопано! Под Москвой, говорят, полно подземелий. Чуть ли не под всем городом тоннели идут…

Ну, что ж, получалось вполне достойно: у ГПУ Лубянка, а у них будет Федоровское подворье. Вместе с примыкающими доходными домами, оно образует единый комплекс зданий с несколькими внутренними дворами и выходами, открывающимися на три разных улицы. Тоже достоинство, если подумать.

– Макс Давыдович!

– Да, Миша! – обернулся он к своему секретарю.

– Там товарищ Зейбот…

"Ну, вот и коллеги пожаловали. С новосельем, наверное, поздравить хотят".

– Извините, Зиновий Карлович! – виновато пожал плечами Макс. – Вы уж тут сами как-нибудь. А я, сразу как смогу, аллюром… три креста.

Он развел руками и пошел искать в спешно перестраиваемом здании свой только что обустроенный кабинет. Полагаться на помощь "Мишеньки" не хотелось, секретарь не должен чувствовать своей незаменимости. Ни в чем, никогда. Иначе хана! Но память не подвела. Пробежались по лестницам и коридорам, поднялись, прошли, спустились, и вот она – приемная начальника Управления: просторный зал с сиротливо прижавшимся к оклеенной линялыми обоями стене секретарским столом. Стол был обычный, канцелярский, потрепанный жизнью и пустой пока. Даже лампы на нем не было, не говоря о прочем.

А в приемной стояли гости. Зейбот приехал не один. Разведчики организовали целую делегацию: начальник управления, бывший завотделением Лонгва, оставшийся членом коллегии, несмотря на убытие к новому месту службы, и еще двое – мужчина и женщина, – о должностях и служебных обязанностях которых Кравцов не был осведомлен. Он их просто впервые видел.

– Компривет! – кивнул он всем присутствующим сразу. – Мишенька, организуй нам чаю, что ли! Люди с мороза. Проходите, пожалуйста! – открыл он перед Зейботом дверь своего нового кабинета. – Прошу вас, товарищи!

– Вот, – сказал, входя, Арвид Янович Зейбот. – Пришли договариваться о сотрудничестве. Все-таки и вы, и мы – люди военные, да и вообще…

Про "вообще" он сказал не зря. Дело Бирзе передал Кравцову Лонгва, но вопрос был не только в Романе Войцеховиче.

– Лаврова, – представилась ему женщина, когда все вошли в комнату и закрыли за собой дверь. – Ольга Ларионовна.

Женщина была высокой, крепкого сложения и, скорее, симпатичной, чем наоборот, хотя красавицей вряд ли назовешь. Лет тридцати, со светлыми волосами, выбивающимися из-под шерстяного платка, и в кожаной куртке, перепоясанная офицерским ремнем, она живо напомнила Кравцову Наташу из фильмов о Максиме. Такой она – Наташа – запомнилась ему по третьему фильму, называвшемуся, кажется, "Выборгская сторона".

– Ольга Ларионовна, – представил ее Лонгва, – опытный следователь. Работала и Военконтроле, и в ЧК, и в ревтрибуналах. Но, главное, она сохранила кое-какие документы… Я бы сказал, часть нашего архива. Мы в семнадцатом получили кое-что по наследству от царской еще контрразведки, и сами успели наработать. Вот, собственно, сохранением архивов товарищ Лаврова все это время и занималась.

Сказано было максимально откровенно и, видимо, не случайно: и Зейбот, и Лонгва – оба два – смотрели на Кравцова, ожидая его реакции.

– Ну, я где-то так и понял, – кивнул он. – А вы ведь…? – обратился он к пока безымянному мужчине.

– Так точно, – чуть дернув губой, ответил на его не сформулированный до конца вопрос Будда. – Мы с вами встречались, только волос у меня тогда на голове было больше, а на лице меньше. Саука, с ударением на первый слог, Константин Павлович.

Все верно! Будрайтис был бритый мужик с длинными под Антонова или Махно волосами, а Саука скорее напоминал отрастившего дыбенковскую бороду Котовского.

– Я с удовольствием приму на службу сотрудников, за которых могут поручиться такие товарищи, как вы, Арвид Янович, или вы, Роман Войцехович. Но я хотел бы сразу же определить формальные границы полномочий. Вы сотрудники Штаба, мы – Реввоенсовета. И с момента воссоздания Военконтроля никаких "корешков" в Разведывательном управлении оставаться не должно. Мы люди военные, друг друга понимаем, понимаем и порядок субординации. Штаб подчинен Наркому и Реввоенсовету…

– А вы, Макс Давыдович, член РВС, – кивнул Зейбот. – Все верно, и мы этот момент принимаем во внимание и учитываем во всех своих действиях. Об этом я, собственно, и хотел вам сказать.

– Тогда, и неформальное общение становится вполне возможным, – вздохнув мысленно с облегчением, констатировал Макс и улыбнулся. – Ну, что же мы стоим? Садитесь, товарищи, сейчас чай пить будем!

7.

– Товарищи! По поручению Центрального Комитета партии объявляю Одиннадцатый съезд РКП открытым.

Зал встал и зааплодировал.

"Как это называлось? Бурные аплодисменты? – попытался вспомнить Кравцов еще не свершившееся будущее, истово, как и все вокруг, лупя в ладоши. – Дорогой и любимый, Леонид Ильич… А это кто еще? У Ленина, вроде бы, только один живой брат. Дмитрий, кажется, или я ошибаюсь?"

– Товарищи! – аплодисменты стихли, и в зале повисла напряженная тишина, в которой сильно и несколько пронзительно звучал голос Ульянова. – Вы собрались на этот съезд впервые после целого года, в течении которого интервенция и нашествия капиталистических государств…

Ленин говорил, и надо отдать ему должное, он умел покорить аудиторию. Даже Кравцов поддался магии этого неординарного человека, не обладавшего на самом деле особым ораторским дарованием. Но зато у Ильича имелась такой мощи харизма, что перед ней бледнели все прочие таланты и способности.

Ленин говорил. Он говорил, словно пророчествовал или проповедовал. Кричал полному залу делегатов о бедствиях, обрушившихся на молодую Республику Советов, о росте коммунистического движения в мире и о страшной сложности задачах момента… И Кравцов слушал его, переживая коллизии переложенной в речь истории вместе со всем залом. Но с другой стороны, одновременно и даже как-то отстраненно от слов Владимира Ильича, он думал о своем. Он думал о Рашель, которая будет ждать его со съезда, когда бы он ни вернулся. О Марусе Никифоровой, выехавшей после полученного от Троцкого "добро" на Украину за межпартийной кассой, оставленной там на "черный день" и вот вдруг пригодившейся. Об управлении, стремительно встающем на ноги, и о сложной системе отношений, которую предстояло последовательно и неуклонно выстраивать с чекистами, военными и партийной номенклатурой. И о том, что, начав прошлый март полутрупом, очнувшимся от комы в убогом доме призрения, он заканчивает март этого, двадцать второго, года начальником "военного ЧК" и реальным кандидатом на членство в ЦК партии. Во всяком случае, Ленин, Троцкий и Каменев – каждый по-своему и, разумеется, исходя из своих особых интересов – желали видеть Кравцова членом Центрального Комитета. Фрунзе и Лашевич, Гусев, Смирнов и Серебряков готовы были его поддержать. У них тоже имелся в этом деле свой частный интерес. Однако бесплатных обедов не бывает, и со Сталиным, Бухариным и Рыковым такая поддержка со стороны их оппонентов Макса разводила самым решительным образом, что было нехорошо, но, увы, относилось уже к категории свершившихся фактов. Желая того или нет, он оказался совсем в другой компании.

"Не судьба! – подумал он, в очередной раз вставая и аплодируя Владимиру Ильичу. – Или, напротив, судьба. Кисмет…"^{2}

Часть II. Возвращение Максима

На перекрестке двух главных улиц города, там, где беспечной вереницей текли автомобили, люди, ломовики, – стоял за палисадом дом с колоннами. Дом верно указывал, что так, за палисадом, подпертый этими колоннами, молчаливый, замедленный палисадом, – так простоял этот дом столетье, в спокойствии этого столетья. Вывески на этом доме не было никакой.

Б. Пильняк, Повесть непогашенной луны

Пролог[15]15
  Пролог только кажется тем же самым. Рекомендуется к прочтению.


[Закрыть]

Поезд подошел уже заполночь. Встал, окутавшись паром, на запасных путях – чуть ли не у самого депо – прогремел сочленениями, словно устраивающаяся на отдых стальная тварь, замер: только и жизни, что дыхание часовых, клочьями тумана поднимающееся в холодный октябрьский воздух, да свет, выбивающийся кое-где из-за плотно зашторенных окон.

– Чай пить будешь? – спросил хозяин салон-вагона, раскуривая трубку.

Трубку он раскуривал, не торопясь, "растягивая удовольствие", явно наслаждаясь теми простыми действиями, что почти машинально выполняли его руки. Руки же эти были руками рабочего человека, какого-нибудь слесаря с завода или крестьянина "от сохи", и широкое скуластое лицо им под стать. "Простое" лицо. Но вот глаза… Глаза у человека, одетого, несмотря на глухую ночь, по всей форме – то есть, в сапоги, летние шаровары, и френч, перетянутый ремнями – глаза у него были отнюдь не простые. Умные, внимательные, "проницающие"… Хоть и "улыбнуться" могли. Сейчас улыбались:

– Ну?

– Буду. Спасибо, – собеседник был моложе, интеллигентней, и как бы не из евреев, но вот какое дело, ощущалось в этих людях нечто, что сближало их, превращая едва ли не в родственников, в членов одной семьи. Но, разумеется, родственниками они не были.

– Слышал? – не оборачиваясь, спросил старший застывшего в дверях ординарца.

Слышал, конечно. Как не услышать, даже если нарком говорит тихим голосом? Ординарец ведь не первый день на службе. Еще с Гражданской остался, попав в "ближний круг" в Туркестане, да так и прижился. Не стучал и глупостей до чужих ушей не допускал. А служил исправно, так зачем же другого искать?

Однако всегда есть слова, что не только при посторонних не скажешь, но и при своих – подумаешь: "а стоит ли?" И промелькнуло что-то во взгляде молодого собеседника, что не укрылось от внимательных глаз хозяина салон-вагона, насторожило, заставило, собравшегося было расслабиться в компании с младшим товарищем, собраться вновь.

"Что?" – спросили глаза старшего, когда собеседники остались одни.

– Скажи, Михаил Васильевич, я похож на сумасшедшего? – медленно, словно бы взвешивая слова, спросил человек, которому предстояло вскоре стать "военным министром" Украины.

– Говори, Иона, – предложил Фрунзе, выдохнув табачный дым, – здесь можно. Минут пять… можно.

Якир бросил короткий, но не оставшийся незамеченным взгляд на закрытую дверь, потянул было из кармана галифе портсигар, но остановил движение, и посмотрел наркому прямо в глаза.

– Через несколько месяцев, Михаил Васильевич… – произнёс он ровным голосом. – Когда точно, не скажу. Не знаю. В феврале или марте… Зимой… Еще снег лежал. Обострение язвы… Политбюро приняло решение – оперировать…

– Политбюро? – самое странное, что Фрунзе не удивился. Он только побледнел немного и сильнее прищурился.

– Сталин, – коротко ответил Якир. Он тоже побледнел сейчас. Пожалуй, даже больше, чем Фрунзе. – Рыков, Рудзутак… Вы не встанете с операционного стола, – сказал он, переходя на "Вы". – Сердце не выдержит или еще что… Точно не помню.

– Не помните… – переход на "Вы" оказался заразительным, но и то сказать, занимало сейчас Фрунзе совсем другое. Взгляда он не отвел, хотя глаза вдруг стали какие-то рассеянные, о трубке забыл, но при этом казался спокойным. – Что еще расскажешь?

– Конспективно… – как бы через силу произнес Якир. – За недостатком времени… – взгляд стал тяжелым. – Льва Давыдовича вышлют в двадцать девятом или тридцатом. Уедет в Турцию, потом в Мексику. Каменева расстреляют в тридцать пятом. А меня, – бледные губы растягиваются в подобие улыбки, – в тридцать восьмом вместе с Тухачевским, Кравцовым и Эйхе… Рыкова еще, и Бухарина, но их по другому процессу и, кажется, в тридцать седьмом.

– А с ума, значит, не сошел?

– Нет.

– Тогда, что?

– Не знаю, – покачал головой Якир. – Девять дней уже… с этим живу. Проснулся утром, а оно тут, – коснулся указательным пальцем своего лба. – А стреляли в затылок, как и сейчас…

– Он? – Фрунзе не уточнил, кого имеет в виду, но собеседник понял.

– Он, – кивнул. – А еще Молотов, Рудзутак, Каганович, Ворошилов…

– А Серго? – странно, но Фрунзе не спешил закончить этот бредовый во всех смыслах разговор.

– Застрелился в тридцать шестом.

– Серебряков?

– Его застрелил какой-то сумасшедший в тридцать четвертом… Вы не понимаете, я… я года до пятидесятого все помню. Иногда с подробностями… Форму свою помню. У нас в тридцать пятом персональные звания ввели, так мы с Уборевичем командармов первого ранга получили… Кажется, еще Кравцов и Шапошников, но про них я не точно помню… Нехорошо… Вы мне не верите?

– Верю, – в голосе Фрунзе прозвучала вдруг тяжелая нечеловеческая усталость. И еще что-то.

"Тоска?"

Но в этот момент, с легким стуком в дверь, в салон вернулся ординарец Фрунзе.

"Ну, и что мы будем с этим делать?" – молча, одними глазами спросил Якир.

"Будем… жить", – твердо ответил нарком.