355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Макс Фрай » Жалобная книга » Текст книги (страница 20)
Жалобная книга
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 20:08

Текст книги "Жалобная книга"


Автор книги: Макс Фрай



сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Вид у хозяина дома тот еще: взъерошен, но весел, словно бы немного пьян, но спиртным от него не пахнет. Да и не пьет он вовсе, насколько я помню… И, что совсем уж странно, напряжен, натянут, как струна, только что не звенит. Бегун перед стартом в таком настроении – обычное дело, так то ж бегун.

– Кофе, – говорит с порога, – чур сам вари, я и позориться не стану: на фоне твоего вчерашнего шедевра это будут помои… Выпить не предлагаю: ты за рулем. Да и не держу я в доме эту дрянь, только для гостей покупаю, а гостей у меня давненько не было… Зато могу покормить. По глазам виду: не откажешься.

– Не откажусь, пожалуй. Корми, только и про басни не забывай. Ты, как я понимаю, сходил уже на разведку?

– А то, – ухмыляется. – Сходил, сходил. Да так, что мало не показалось… Впрочем, это было прекрасное приключение. И прекрасное продолжение, надеюсь, воспоследует. Я, видишь ли, уезжаю. Надеюсь, очень скоро.

– Куда?

Спрашиваю, признаться, без особого любопытства. Просто из вежливости, лишь бы беседу поддержать. Мало ли, кто куда уезжает, тем более, Юрка. У него, как я понимаю, вечно командировки всякие приятные, от журнала. Он, как главный редактор, самую сладость себе забирает – не из алчности даже, просто положено так.

И, в любом случае, какое мне дело до его перемещений в пространстве?

– Куда? А ты угадай. И нарисуй. Помнишь, была в годы нашего детства такая телепередача?.. Ну что ты так на меня смотришь? В Индию я еду. В Индию. Надо с этой теткой наяву повидаться. Живьем, так сказать.

Вот тут я цепенею.

– На фига она тебе живьем?

– А она мне свидание назначила, – добивает меня Юрка. – Предложила сделку: я оставлю девочку в покое, а она за это откроет мне тайны и чудеса, какие мне, дескать, и не снились. Сказала, из тех, кто устал учить, получаются самые лучшие ученики. Это про меня, о да! Давненько я ничему не учился. Хорошо бы…

– Знаешь, – прошу, – давай лучше по порядку. А то финал твоей истории пока звучит вполне нелепо. Я ведь не знаю, как вы там с нею договаривались, и о чем…

– Вот! – восклицает он, воздев к потолку указующий перст. – Как и о чем , да! Это и есть самое интересное… Одно условие: мы пойдем на кухню, и ты будешь варить кофе. И не вздумай отказываться, я с утра об этом мечтал: как заманю тебя в гости под любым предлогом, и поставлю к плите. Это же просто наркотик вчера был, ни о чем ином думать не могу…

– А ты гляди, как я это делаю и запоминай. Невелика наука. Прежде всего, вода. Из-под крана не катит, и фильтр такой не годится, убери с глаз моих долой. Воду для хорошего кофе надо покупать. Родниковую.

– “Святой источник” подойдет?

– Не лучшее, что есть, но на безрыбье… Кофе у тебя какой? О, да кофе отменный! Молоть, имей в виду, лучше бы сейчас, перед варкой и ровно столько, сколько мы собираемся выпить. Но я это условие, честно говоря, редко соблюдаю. Если есть специи, сойдет и старый помол… Кардамон, имбирь, мускат, корица – у тебя хоть что-то из этого есть?

– Только корица и мускат.

– Надо было мне сказать, я бы из дома взял, если уж тебе так в душу запало… Ладно, попробую обойтись тем, что есть. Кофе у тебя классный, лучше, чем я обычно покупаю, поэтому, думаю, все у нас получится… А ты давай, рассказывай, не тяни.

– Да я вот, честно говоря, все соображаю: с чего начать?.. Ну, как я разыскал девочку и дождался, пока она загрустит, это не очень интересно, да? Сам не маленький, и без меня все понимаешь… Потом – все как обычно, пожил немного в ее шкурке. Это было скорее приятно, чем нет, особенно когда начался индийский период, но ничего выдающегося. Потом девочка, как и рассказывала твоя Варвара, познакомилась со старухой. Вернее, познакомится. Забавная путаница выходит у нас со временем, что да, то да… Скажем так: однажды, примерно год спустя, в нескольких тысячах километров отсюда одна старая индийская ведьма заговорит со своей юной подружкой и скажет – не ей, мне: “Сынок, да что ж ты такой неугомонный?!” И я всерьез задумаюсь: а действительно, с чего бы?.. Вернее, я-то как раз, не “задумаюсь”, а “задумался”. Глагол должен быть в прошедшем, на фиг от меня ушедшем времени. Странно, да?.. Наша беседа для этой тетки, Мататары, в будущем, а для меня – в прошлом, и, знаешь, не представляю, каким образом, но ведьма это прекрасно понимала! Возможно, куда лучше, чем я сам.

Он умолкает. Достает из холодильника обещанную кормежку: бутерброды с красной рыбой, оливки, сыр с прожилками синей плесени, еще какую-то прекрасную дрянь из серии “ужин одинокого буржуя”. Я понимаю, нелегко человеку. Что-то такое нужно рассказать, для чего и слов-то пока не придумали. Некому было придумывать нужные нам сейчас слова, ибо из походов, подобных Юркиному, надо думать, мало кто возвращался. Вот и сбивается с одного на другое, жилы из меня тянет – не со зла, просто не выходит иначе.

– Что-то особенное между вами вышло? – спрашиваю. – Или просто поговорили по душам, и ты вернулся сюда?

– Просто поговорили по душам, да, пожалуй… Если ты имеешь в виду: не применяла ли она силу, то нет. Исключительно силу убеждения. Назвала меня “пропащей душой”, представляешь? А потом предложила поговорить наедине, без свидетельницы. То есть, без Лии этой, из-за которой весь сыр-бор.

– “Наедине” – это как? – изумляюсь.

– Не знаю. Трудно сказать. Все было странно. Она что-то такое проделала, какой-то неуловимый, незначительный, на первый взгляд, жест – Знак, что ли, вроде нашего? – и мы вдруг оказались наедине. Тотальное уединение вдвоем, когда для меня весь мир состоял лишь из ее лица и голоса, а ее миром, надо думать, был я… Знаешь, на самом деле, эта Мататара вовсе не старуха. И вряд ли просто ведьма. Она – нечто большее. Не знаю – что. Не богиня же, в конце концов…

– Почему нет? – ухмыляюсь. – Индия, страна чудес. Там боги и должны бы ходить босиком по улицам городов, или даже открывать рестораны национальной кухни. Самое то.

– Вот прямо сейчас не нужно надо мной смеяться, ладно? Потом, если захочешь, посмеешься. Мне и так трудно рассказывать.

– Прости. Я не смеюсь, но все равно, прости. И ведь знаю, что самые важные вещи трудно рассказывать, а сам, дурак, перебиваю. Все, заткнулся. Продолжай. Как это было?

– “Как” – это вопрос, на который у меня нет ответа. Как-то “не так” – вот тебе самое точное определение. Я и не помню-то толком ничего, кроме нашей беседы. Потому что разговор, каким бы диковинным ни казался – он и есть разговор, дело привычное. А все остальное было настолько не похоже на хоть что-нибудь знакомое… Ладно, все это интересно, но вряд ли очень важно. Важно то, что она мне рассказала… Начало, кстати, было впечатляющее, что да, то да! “Так и знала, что ты не демон, а просто человеческий щеночек”, – говорит. Представляешь?

– “Человеческий щеночек”? Смешно звучит. Нелепо и трогательно. Точно ведь богиня… Ну ладно, ладно, Бодхисатва какая-нибудь. Не знаю я толком тамошнего пантеона, поэтому – все, молчу. Мол-чу! Где у тебя чашки? Сейчас отколочу твою посудину, и можно будет разливать.

– Варежку возьми, над плитой. А чашки сейчас дам. Так вот, потом эта… это… существо, с которым я остался наедине, вполне доходчиво объяснило мне, чем, собственно, занимаются накхи . Мы с тобой, в частности.

– Хочешь сказать, ты прежде этого не знал?

– Хочу сказать, что прежде я знал, мягко говоря, не все . Я знал, что нужно делать, и как . Знал, чего ни в коем случае нельзя, и что вполне возможно. И еще думал, будто знаю, зачем это нам нужно: победа над временем, накопление богатого персонального опыта в кратчайшие биологические сроки, стремительное индивидуальное развитие за счет интенсивного бытия, и все такое прочее… Думаю, мы все примерно одинаково это себе представляем. Так ведь?

– Ну… Да, пожалуй. Примерно так…

– Так вот, – вздыхает. – На самом деле, дело обстоит совсем иначе.

Он умолк, прикрывшись кофейной чашкой. То ли формулирует, то ли просто наслаждается напитком. Я, по крайней мере, использую паузу, чтобы сожрать бутерброд. Забегались мы с Варей сегодня, заплутали в каменной московской тайге, на обед было у нас по чашке кофе, на ужин – мечтательное обещание себе: “Вот приедем домой, и уж там-то…”

А дома телефон этот трескучий. И, следовательно, никакого ужина.

– Ты вот что, – говорит, наконец, Юрка. – Имей в виду: то, что я тебе сейчас скажу, будет очень похоже на полную чушь. И ты от нее, скорей всего, отмахнешься. Я бы и сам с радостью отмахнулся – если бы вот так, с чужих слов… Проблема в том, что для меня это, уж прости за пафос, откровение. Всякая информация, полученная в столь невероятных обстоятельствах – откровение. Надеюсь, такие вещи ты понимаешь.

– Я тоже надеюсь, что понимаю, – говорю. – С трудом представляю твои “обстоятельства”, но верю: это было нечто из ряда вон выходящее. Вид у тебя вполне всклокоченный… Ты, по правде сказать, сам на себя не похож.

– Надеюсь, что так. Меньше всего на свете я теперь хочу быть похож сам на себя… Ты дожуй, пожалуйста. И сядь. Ага, вот так.

– Думаешь, сознание потеряю? – ухмыляюсь.

– Скорее уж, поднимешь меня на смех. Станешь ржать, подавишься, не дай бог. Так бывает.

– Всякое бывает, – откликаюсь эхом. – Рассказывай, я уже проглотил. И смеяться вряд ли буду. Не думаю, что эта загадочная бабка травила тебе свежие анекдоты.

– Чего не было, того не было… Мне объяснили вот что. Дескать, любая человеческая жизнь – это, грубо говоря, подготовка к смерти, своего рода тренировка духа – как-то так. Ну это, как раз, вполне общеизвестная телега… Из нее логически проистекает, что есть только одно важное дело у всякого живого существа: закалиться настолько, чтобы выстоять перед натиском смерти…

– Выжить в момент взрыва, – подсказываю. – Ну да, нужен очень хороший внутренний клей, чтобы сохранить себя в этот миг.

– Совершенно верно. Откуда ты знаешь?

Он изумленно меня разглядывает, словно впервые увидел. Недоверчиво качает головой, кажется, хочет спросить: “Да ты ли это?” – но понимает, что такой вопрос прозвучит совсем уж дико.

– Ну, не то чтобы именно “знаю”. Просто довольно много размышляю о смерти. И других расспрашиваю, при случае. Пытаюсь разобраться. Я ведь не говорил тебе, что однажды, когда еще не был накхом , почти случайно, заглянул в собственное будущее?.. Правильно, я никому, кроме Михаэля об этом не рассказывал: звучит как полная чушь. Обстоятельства тогдашние пересказывать долго, да и не к чему, просто имей в виду, очень похоже на твою ситуацию, когда даже полная, казалось бы, чушь не может быть ничем иным, кроме как “откровением”: обстоятельства больно уж невероятные1515
  Автор совсем не уверен, что всякий читатель, получивший на этом месте дружеский совет обратить внимание на финал первого тома «Энциклопедии Мифов», действительно удовлетворит свое любопытство. Скорее. Напротив, еще больше запутается.
  А нам того и надо.


[Закрыть]
… Так вот, времени у меня, судя по всему, до весны следующего года. А дальше – темнота. Полная неизвестность. Смерть? Честно говоря, не знаю. Но похоже на то…

– Вот оно как, – Юрка гляди на меня с сочувствием и неподдельным интересом. – Да, у тебя куда более серьезные причины охотиться на чужие судьбы, чем у всех нас, вместе взятых… Плохо дело.

– Ну, не обязательно именно “плохо”. Во-первых, нет гарантии, что я непременно помру. Мало ли что, вдруг вот возьму, да и просветлею, как Будда какой, – смеюсь. – Потому и тьма, что непостижимое это состояние для нас, неразумных приматов… А во-вторых – ну да, ты прав. У меня серьезные причины охотиться, и я люблю это дело, так что следующая весна светит мне ох как нескоро! Все, в общем, в порядке.

– Дело плохо потому, – печально говорит он, – что я-то как раз собрался уговаривать тебя бросать эту охоту. Ну, не то чтобы всерьез уговаривать: я неплохой манипулятор, но с тобой у меня вряд ли что-то получится…

– С какой стати – отговаривать?!

Чего-чего, а такого поворота я точно не ожидал.

– Видишь ли, – мягко говорит он, – я выяснил, что наше, так сказать, участие в чужой жизни, куда более разрушительно для человеческого сознания, чем можно себе вообразить. Мне это объяснили. И показали – не спрашивай, как. Сейчас не смогу воспроизвести, но тогда мне все было совершенно очевидно… да и до сих пор вполне очевидно, только я не могу пересказать. Тебе придется просто верить мне на слово. Или не верить – это уж как получится.

– Разрушительно – в каком смысле?

– Мы, образно говоря, питаемся тем самым волшебным клеем, который укрепляет человеческий дух, – вздыхает Юрка. – Мы забираем себе подлинность чужого бытия – и ничего больше. Звучит, как полная чушь, да. Но я не могу подобрать иную формулировку.

– Ничего. Вполне внятная формулировка. Мне, по крайней мере, более-менее ясно… Да, теперь я понимаю, что с тобой творится. И ты наверняка хочешь, чтобы то же самое творилось со мной. И с теми, кому я расскажу о твоем чудесном озарении. Правильно, в общем, хочешь. Узнать, что несколько лет кряду не просто развлекался, а… ну, что ли, пожирал души человеческие – да, это серьезно. Хорошо хоть у меня есть возможность тебе не поверить.

– И ты ею воспользуешься?

– Почем я знаю? Не мне решать, во что я буду верить. Вера дело такое, она или есть, или ее нет, волевым усилием тут ничего не изменишь. Разве только, если себе врать умеешь, а я не умею, давно уже… Ты-то сам как теперь будешь жить? Бросишь все на фиг, уедешь в Индию, искать эту ведьму?

Кивает.

– Искать особо не придется. Знаю, куда идти. Я же говорю: она мне свидание назначила. Улыбалась лукаво, говорила: “На самом-то деле, ты уже давно меня разыскал, а теперь я, наконец, узнала, откуда ты тогда взялся”, – вот такие у нас нынче парадоксы времени, почище, чем в фантастических романах… Обещала научить таким чудесам, которые прежде и не снились. Якобы, в обмен на свободу ее подружки, но я-то понимаю: договор наш – скорее любезность с ее стороны, чем насущная необходимость. К тому моменту я и без заманчивых обещаний был готов капитулировать. Но Мататара действительно хочет взять меня под свою опеку: я чувствовал искренность ее намерений. Да и сами обстоятельства нашей беседы исключают обман.

– Откуда такая уверенность? – спрашиваю зачем-то. Хотя и сам должен бы понимать такие вещи. Большой уже мальчик, больше не бывает.

– Чтобы врать, нужно все же быть человеком, а мы… Черт его знает, что на самом деле произошло между нами, но в тот момент мы оба вряд ли были людьми. И, знаешь, это как раз понравилось мне больше всего… О господи, конечно, я к ней поеду; надеюсь, еще на этой неделе успею умотать, благо с визой проблем быть не может. От таких шансов не отказываются, правда?

– Да уж, пожалуй. Я бы и сам на твоем месте… А кстати, знаешь, смешно было бы: снова изловить эту девчонку, Лию, составить ей компанию, дотянуть до сеанса “изгнания бесов”, потребовать бесплатного обучения чудесам… Так бы постепенно всей компанией в Индию и перебрались.

– Смешно, – вздыхает Юрка. – Но старуха это учла. Просила передать, чтобы мы больше не трогали Лию. Сказала, в следующий раз будет не уговаривать, а сразу бить по башке. А она может, не сомневайся. Может убить, запросто, а может и заточить в одной-единственной секунде бытия, как в тюремной башне. Правда, может, хоть и не любит пользоваться этим умением. Она показала мне, как это бывает: застрять в одном застывшем мгновении – не для острастки даже, а в качестве аванса. Дескать, смотри, дурачок, как выглядят настоящие чудеса. Она вообще много чего мне показала, но я смутно все помню. Как сон: чтобы вспомнить его детали, надо снова заснуть, знаешь, как это бывает?

Еще бы я не знал.

Мы почти сразу распрощались, не стали затягивать беседу. Юрка сказал все, что хотел, я его услышал – чего ж еще?

– Что тебе пожелать-то? – спрашиваю на пороге. – Удачи? Счастливого пути?

– Не нужно ничего желать. Просто скажи мне: “до свидания”, вместо “прощай”. И постарайся не умирать через год. Лучше уж действительно Буддой становись. Из тебя получится вполне симпатичный Будда… Впрочем, вру, вряд ли. Ты у нас из иного какого-то пантеона.

– Я, – говорю, – не из пантеона. – Я, судя по тому, как в последнее время пошли дела, из галлюцинации. Знать бы хоть, из чьей именно… Что ж, до свидания, если так.

– До свидания, – эхом повторяет он. – Я, имей в виду, знаю цену нашим с тобой словам. Поэтому теперь мы обязательно увидимся – где-нибудь, как-нибудь, когда-нибудь. И все будет очень, очень хорошо.

И улыбается мне лучезарно, словно ангел, свесивший ноги с верхней ступеньки Лестницы в небо, по которой мне еще карабкаться и карабкаться – при условии, что ветром не унесет на середине пути.

Но пока сырой мартовский ветер всего лишь срывает с меня шарф и влачит его куда-то прочь, на радость местному дворнику, или иной какой-нибудь ранней птахе. В любом случае, я за ним гоняться не стану: что упало, то пропало; я и сам не раз падал и не раз пропадал, дело житейское… А теперь мне надо просто выкинуть из головы всю эту прекрасную метафизическую чушь и ехать домой. Свихнуться всегда успею, ужаснуться собственным злодеяниям, или, напротив, возгордиться – тем более, дурное дело нехитрое. А вот ехать домой следует прямо сейчас. Повернуть ключ зажигания, включить радио, обрадоваться знакомой мелодии, отбивать ладонью ритм, не думать ни о чем, кроме одного: там, дома, меня ждет Варя. И ведь не позвонила, между прочим, ни разу. Будем надеяться, потому, что все у нее хорошо. Может быть, даже спать легла. Вполне ведь может так случиться, что я приду, а она спит, и тогда мне следует за нее порадоваться, это я точно помню, хотя, убей бог, не соображу сейчас, почему…

Зато ее можно и даже нужно будить – уж это я не забыл. И, надеюсь, не забуду за какие-то разнесчастные двадцать минут.

А дома, оказывается, хорошо. Дома пахнет кофе, эфирным пихтовым маслом и сосновыми благовониями. Варенька, как ни странно, действительно спит. Свернулась клубочком в центре комнаты, на полу, среди подушек, в плед завернулась, книжка открытая рядом валяется, спасибо Томасу Пинчону за наши сладкие сны! А лицо у нее сейчас чрезвычайно серьезное и совсем детское, хоть Гумбертов со всей округи созывай любоваться.

Да и мне не устоять.

Усаживаюсь рядышком, глажу осторожно стриженую голову. Вроде бы и надо мне ее разбудить, и хочется, а жалко. Сам не могу решить, как лучше.

– Только ты у меня и есть теперь, – шепчу. – А больше ничего нет. Хотя я, конечно, буду еще какое-то время делать вид, что есть до фига всего, такого распрекрасного, хоть падай. Буду, буду, хорошая мина при плохой игре – мой коронный номер. Но имей в виду: на самом деле , все, что у меня осталось – это ты. Ясно тебе?

Не знаю, слышит ли она меня, проснулась ли. Но губы ее складываются в улыбку, скорее самодовольную, чем лирическую. Потом Варя переворачивается на другой бок, глаз не открывает, зато почти демонстративно отбрасывает в сторону плед. Ну что тут будешь делать?

Что делать, что делать… Правильно, рядышком ложиться, обнимать ее, шептать на ушко всякую трепетную чушь, и, между тем, руки распускать, жертве своей на радость, не встречая сопротивления. Угрожать ей ласково: дескать, смотри, можно ведь зайти далеко , так далеко, что дальше и нет ничего; истомить, изжарить на медленном, очень медленном огне, довести до исступления, а потом исполнить, наконец, угрозу: зайти далеко, далеко-далеко, и еще чуть-чуть дальше; в финале умереть, наконец, с легким сердцем, а после – воскреснуть и почти сразу заснуть, утешаясь идиотской присказкой, что утро, дескать, вечера мудренее.

Кто, кстати, хотел бы я знать, такую чушь выдумал? Самое дурацкое время суток это ваше утро, по правде говоря.

Стоянка XXIII

Знак – Козерог.

Градусы – 12*51’26” – 25*42’51”

Названия европейские – Коальдеболаш, Каальдеболах, Кальдеболяб, Кальдебда, Содобала, Зобрах.

Названия арабские – Сад аб-Була – “Счастье Поглотителя”.

Восходящие звезды – эпсилон и мю (или ню) Водолея.

Магические действия – изготовление пантаклей для помощи в выздоровлении больных и для дружбы.

“Нет, так не бывает”, – говорю я себе.

Подразумевается: так, может, и бывает, да не со мной. Не для того я на свет родилась, чтобы вдруг все – просто и хорошо, чтобы все – да по-моему.

Не верю.

Не верю-то я не верю, но пользуюсь случаем с удовольствием. Подставляю тело поцелуям, как солнечным лучам, не задумываясь даже, как оно выглядит при свете яркого оранжевого фонаря за окном. Плевать, уж какое есть, такое есть, кому надо, уже все увидел-разглядел-осмотрел и сделал после этого свой сознательный выбор: по крайней мере, не сбежал куда глаза глядят, вопя от ужаса и отвращения. Напротив, остался рядом. Поздно теперь что-то менять, говорить: “Подожди, любимый, сперва я уберу вот эту – видишь? – складочку на боку, и еще чуть-чуть подкачаю пресс, чтобы пузо подтянулось, сейчас вот сбегаю в фитнесс-клуб, вернусь месяца через три, потерпишь?”

Смешно было бы, кстати, да…

Махнув на все рукой, просто беру, что дают. Высокое, оказывается, искусство: брать, что дают; мало кому оно по плечу. Прежде и мне было недоступно, а теперь – учусь вот понемножку. Делаю успехи. Беру словно бы специально мне на радость созданное природой чужое тело; шепот, льющийся в уши, тоже беру, не различая слов. Беру одеяло, когда меня им укрывают, и вторую подушку под голову тоже беру, а поутру беру с подноса чашку с божественным эликсиром – а как еще назвать кофе, сваренный на козьем молоке, пополам с водой, сдобренный корицей, подслащенный слегка темным алтайским медом…

– Умеешь ты все-таки ухаживать за совращенными девушками, – улыбаюсь. – Избалуешь ведь меня.

– Ну, должен же хоть кто-то это делать, – отвечает. – А то всем ты, Варвара, хороша, одно плохо – недобалованная какая-то. Потому и трудно тебе было с собою ужиться. И со мною заодно. Но теперь будет легко, верь мне. Что-что, а уж недобалованность я исцеляю наложением рук, тут тебе повезло!

Я и это легкомысленное заявление принимаю на веру, и обещанное “наложение рук” встречаю с восторгом и благодарностью, беру пока дают , ага.

После полудня этот злой чародей временно перекрыл кран, из которого изливалась на меня благодать, изобразил на морде лица подобающую серьезность и уткнулся носом в экран компьютера. Объяснил: все же на жизнь зарабатывать надо, приходится с известной регулярностью всякую ерунду писать, и вот, как раз сегодня именно такой страшный день, когда придется расплачиваться за целую неделю оголтелого тунеядства. И, конечно, на самом деле, надо было заняться этим хотя бы вчера. Но вчера – ты же помнишь? – было не до того, мягко говоря.

О да. Я помню.

– Сегодня, – вздыхает, – тоже явно не до того. Но у меня просто выхода иного нет. Потерять две кормушки сразу, а потом суетиться, новые искать – увы, не по мне подвиг.

– Да и не нужно ничего терять, – говорю. – Ты себе работай на здоровье, а я тоже попробую заняться делами. Это, конечно, правда – все, что я тебе вчера про старых подружек говорила. Просто так, для души, мне действительно не о чем с ними говорить. Но о делах – почему бы не поболтать? Мне, в конце концов, кучу денег должны за перевод. И еще кусочек старого долга имеется. Ну и Марину совсем терять из виду нехорошо как-то, она все-таки меня любит…

Удалившись на кухню, беру в руки телефон и принимаюсь яростно названивать по немногочисленным знакомым номерам. Меня вдруг разбирает азарт. Теперь мне даже интересно увидеть людей, которые стали уже частью моего прошлого. И они пусть на меня полюбуются. Интересно: разглядят ли на моем челе тайные знаки перемен? Впрочем, даже если разглядят, наверняка спросят: “Никак влюбилась?” И, в общем, будут правы. Действительно ведь влюбилась. А все это наше колдовство-чародейство – так, аксессуары, вроде ароматных свечей и легкой музыки. Чтобы совсем уж красиво альков обставить, не как у других .

Созваниваюсь, договариваюсь, собираюсь. Рыжий мой колдун-фрилансер, кажется, только рад такому обороту. “Не могу я ерундой заниматься, когда главное дело жизни – вот оно, руку протяни”, – объясняет.

Господи, кажется, я начинаю любить комплименты.

Он рассказывает мне, где лучше брать такси, строго велит возвращаться пораньше, записывает на бумажку свой адрес: “Ты же потом не будешь знать, куда ехать!” – смеется. Он, к слову сказать, прав. Металась бы по Изумрудной улице , среди одинаковых пятиэтажек, искала бы знакомую сосну, да оранжевый фонарь, а и того, и другого здесь хватает… То-то веселье было бы.

Уже на пороге он вручил мне свой сотовый телефон. “Я, – говорит, – сейчас закопаюсь в работу и вряд ли стану тебе звонить, но мне будет приятно знать, что это, теоретически, можно сделать. Ну и тебе, в случае чего, не придется таксофон искать”.

С ума сойти, как это все хорошо, оказывается. То, что прежде показалось бы назойливой опекой, сейчас – счастье невыразимое, глупое и бессмысленное, но ведь сладкое же!

И вот я уже сижу у Натальи на кухне. Болтаю ногами в клетчатых шлепанцах, пью зеленый чай с мятой: хозяйка дома в очередной раз дорвалась до здорового образа жизни. У нее теперь не то что кофе, обычного эрл-грея не допросишься.

Ну и ладно.

Она мне рассказывает о делах: оказывается, деньги за последний перевод будут через месяц, не раньше, зато долг старый – вот он, в конверте, ждет меня уже четвертый день. И вот, дескать, еще вопрос имеется: а не возьмусь ли я перевести второй роман Штрауха целиком? Объясняет: моя часть работы была исполнена столь безупречно, что редактор предложил отдать все “этой девочке, у которой так хорошо вышло”. Говорит: “Заплатят тебе сущие гроши, но это, знаешь ли, шанс”.

И она еще меня уговаривает! О, господи… “Эта девочка” сейчас, кажется, от счастья орать будет. Да так, что стены Наташкиного жилья трещинами пойдут. Второй роман Штрауха. Целиком. Мне. Отдать. Зашибись. Хорошо хоть Наташкино начальство не знает, что я бесплатно согласилась бы Михаэля переводить. Теперь вот дадут мне за героический труд хоть малую, а все же денежку, наивные люди. А я, что ж, я возьму, ибо “бери, пока дают”, – это у меня теперь девиз новой эпохи царствования, как у китайского императора…

И я, конечно, не ору, веду себя прилично, просто киваю сдержанно. Дескать, почему нет? Кто же от работы отказывается? Тем более если “шанс”…

Поддерживаю разговор, расспрашиваю о сроках, а сама, меж тем, смотрю на Наталью, как привыкла уже глядеть на людей, пробую на вкус ее настроение – просто так, из любопытства, ну и чтобы форму не терять. И обнаруживаю вдруг: а ведь ей чертовски обидно, что мой перевод так понравился начальству. Выясняю с легкой грустью: сперва моя подружка приложила немало усилий, чтобы загрести нового Штрауха под себя, как это было с первым романом. И только когда ей твердо сказали: “Нет, или второго Штрауха будет переводить ваша девочка, или мы пригласим Ободова”, – присмирела, пообещала со мной поговорить. Этот незнакомый мне Ободов для Наташки – страшный враг, не знаю уж, почему. То ли просто конкуренция, то ли было между ними что-то нехорошее, не знаю, никогда не лезла в ее дела.

Странно все же, что она так расстроилась. Должна бы, по идее, порадоваться за меня, хоть чуть-чуть. Сама ведь говорила, что при случае обязательно меня похвалит, добудет для меня самостоятельную работу, так, чтобы и фамилия в выходных данных значилась, и заработок более верный… А теперь вот огорчается. И ведь не сказать, что я у нее последний кусок хлеба отнимаю: чего-чего, а работы на ее век хватит, Наташка у нас нарасхват, она и меня-то, собственно, припахала, потому что не справлялась уже с золотым этим дождем в одиночку.

Мне бы рассердиться на нее сейчас, а я вот – сочувствую. Думаю снисходительно: “Ах ты, бедный мой дружочек!” Жалко мне живого человека, который может искренне огорчиться из-за чужой удачи. Значит, совсем уж плохи его собственные дела – по большому счету.

И ведь не скажешь прямо: “Ты не грусти, пожалуйста, что у меня так все хорошо. Это, знаешь ли, пройдет когда-нибудь”. Нельзя открывать карты. Я бы сама очумела, если бы выяснилось вдруг, что мои сокровенные, не самые, мягко говоря, парадные переживания для окружающих – как на ладони.

Поэтому я просто говорю: “Спасибо”. Добавляю смиренно: “Если бы не ты, я бы и мечтать о таком не могла”. Объясняю тактично: “На самом деле, мне еще учиться и учиться этой профессии, у тебя же, собственно, и учиться, просто Штраух – мой автор. Он пишет, как я говорю, даже – как думаю, с той же интонацией, в точности. Так бывает”.

В общем, успокоила ее кое-как. Потом уже, задним числом, когда желтое такси увозило меня на Пятницкую, к Маринушкиному дому, сама себе удивлялась. Если бы мне довелось покопаться в Натальиных переживаниях всего неделю назад, я бы вызверилась на нее, обозвала бы дрянью и сукой, ушла бы, хлопнув дверью, дала бы себе слово никогда больше не иметь с нею дела – и плевать на все, проживем без копеечных этих халтур-подработок, выкрутимся как-нибудь”. Именно так я бы и поступила, несомненно. А теперь – ничего, кроме сочувствия, так-то. “Бедная, – думаю, – как же ей, наверное, нелепо наедине с собой”.

Сильный великодушен, о да. Нынче я как никогда прежде понимаю значение этой фразы. Я теперь, выходит, тоже сильная; был ведь когда-то такой журнал “Знание – сила”, или даже есть до сих пор? Не знаю, как обстоят дела с журналом, но знание человеческой природы действительно дает силу. По меньшей мере, силу быть великодушной – вот как все лихо закручено.

Зато у Маринушки дома я, наконец, отдохнула душой. “Ты для меня, как второй ребенок” – эти слова, сказанные в минуту общей беды и растерянности, по-прежнему на удивление актуальны. И, как я теперь понимаю, наши дела обстояли так с самого начала. Это я, глупая, думала, что Маринка по расчету пригрела меня на пышной своей груди. А она, оказывается, просто полюбила меня с первого взгляда и, можно сказать, удочерила, под первым попавшимся предлогом. Нет, ежевечернее камлание о делах Алексея Хуаныча, это для нее, конечно, очень важно, но если бы я гадать вовсе не умела, нашелся бы какой-то иной повод для дружбы.

И вот теперь я сижу рядом со своей покровительницей и купаюсь в ее настроении, как в молочно-теплом вечернем море. По сравнению с этой нежностью, весь прочий мир холоден и темен для меня, хотя я-то понимаю: на самом деле, всюду тепло и светло, особенно сейчас, просто моя Маринушка, вероятно, самая добрая женщина на земле. Правда-правда, уж теперь-то мне есть, с чем сравнивать…

Сижу с ногами в кресле, пью эспрессо из новенькой, для будущего кафе купленной машины, уплетаю шарлотку, специально испеченную к моему приезду. Радуюсь, что дела “Шипе-Тотека” пошли на лад, с каждым днем все лучше. Алеша, зайчик такой, уже, оказывается, разобрался со всеми мыслимыми и немыслимыми злодеями. Говорит, подобное больше не повторится. Ну, будем надеяться… В кафе нашем уже полным ходом идет ремонт. “Скоро все будет, как прежде”, – обещает Марина, а у меня хватает такта промолчать, не говорить ей, что “как прежде” ничего уже не будет.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю