Текст книги "Лексикон"

Автор книги: Макс Барри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Пора устраиваться. Пользоваться украденными карточками слишком опасно, с ними она до Аделаиды не доедет. Эмили повернулась к зеркалу и стала примерять блузку. Великовата, но можно подвернуть манжеты. Девушка сняла с телефона трубку и позвонила портье.

– Я хочу поиграть в покер, – сказала она. – Подыщите заведение попроще.

В конечном итоге портье прекратил рекомендовать ей различные казино и отправил ее на второй этаж ближайшего бара. Там Эмили встретила мужчин средних лет в дорогих костюмах; они были очень дружелюбны и снисходительны, пока она проигрывала свои первые двести долларов, улыбались ей, глядя поверх стаканов с сингл-молтом и выдвигали различные теории о креативных способах восполнить ее потери. Но у нее под левым бедром была дама, а под правым – король и восьмерка. Эмили уже три года не делала ничего подобного, и будь аудитория повнимательнее, ее обязательно поймали бы. В какой-то момент она попыталась спрятать в рукав валета, но промахнулась, и карта упала на стол. Эмили приготовилась «делать ноги», но все лишь рассмеялись, а один мужчина сказал: «Тебе уже достаточно выпивки». Мужчину отличали красные щеки, и он был разведен, хотя еще не знал об этом.

– Прощу прощения, – сказала Эмили и вернула карту в свой хэнд.

В финальной партии она выиграла у того мужчины две восемьсот. Его лицо стало еще краснее, цвета газового баллона. Теперь уже никто не улыбался. К столу подошел оператор игрового зала, но Эмили и так все было ясно. Она собрала свой выигрыш, поблагодарила игроков и, выйдя на улицу, со всех ног бросилась в гостиницу. Вот так она добралась до Аделаиды.

* * *

Оттуда Эмили ехала на автобусе, и мир за окном постепенно терял зеленые краски, пока не стал цвета змеиной кожи. Кондиционер практически не работал, и она то и дело просыпалась от щекотки, когда по спине стекал пот. В автобусе был только еще один пассажир, женщина с лицом, похожим на коралл, которая стала клевать носом еще до того, как они выехали из Аделаиды, и всю дорогу спала как убитая. Эмили же ерзала на своем сиденье, ища спасения от жара собственного тела.

В конце концов она открыла глаза как раз в тот момент, когда на обочине появился указатель: «БРОКЕН-ХИЛЛ. НАС. 10 100». Один угол указателя был отломан, а остальная его часть – изрешечена пулевыми отверстиями. Он блестел в полуденном солнце и, словно едва стоящий на ногах пьяница, норовил припасть к пропеченной красной земле. Эмили выпрямилась и увидела заправку, заброшенную, и какую-то жестяную конструкцию неизвестного назначения, без окон и тоже заброшенную. Плоский покосившийся дом с грязным двором, заставленным распотрошенными машинами. Вдали показалось нечто высокое и металлическое, смутно напоминающее символику Советского Союза, но оно было по другую сторону автобуса, так что рассмотреть его она не смогла. В пыли возилась тощая собака. Еще одно приземистое здание, на этот раз с вывеской: «ДЕШЕВЫЕ ЗАПЧАСТИ», хотя для чего были эти запчасти, Эмили так и не поняла. По обеим сторонам здания все окна были ложными. Все в этом городе было разбросано на большом расстоянии друг от друга, центр представлял собой маленькую пустошь. А почему бы нет, сказала она себе, быстро сообразив, что этого добра тут было в избытке: земля, земля и земля. Ее взгляд упал на указатели «ул. СУЛЬФИДА» и «ул. ХЛОРИДА» – оказывается, здесь называли улицы в честь химических веществ. Автобус повернул на улицу ОКИСЛА и стал сбавлять скорость. Эмили увидела указатель «ЦЕНТР» и подумала: «Ты наверняка пошутил». Когда она вылезла из автобуса, жар тут же проник в ноздри, а потом и в горло. Вероятно, здесь очень давно не обновляли тот указатель с числом жителей, лет двадцать, наверное, потому что десять тысяч мух здесь обитало, а вот людей – нет. Точно не людей. Эмили стояла на перекрестке, улицы представляли собой дороги с одной полосой движения и тянулись во все четыре стороны, такие же широкие, как и шоссе. Создавалось впечатление, что горстка зданий просто свалилась с неба. А небо было низким и давило, и казалось, что оно стремится сомкнуться с землей, чтобы смять в лепешку этот проклятый город. У Эмили возникло ощущение, словно ее распирает, словно внутренности пытаются выбраться из тела. Так бывает в космосе, когда человека ничто не удерживает.

– Вот я и дома, – сказала она.

По идее, все это должно было бы выглядеть забавным, но ей хотелось плакать, причем не просто плакать, а рыдать до самой смерти.

Смешение языков

Событие, при котором общий для всех язык вдруг заменяется множеством различных. Считается мифическим; см. источники и свидетельства

Известные примеры:

1. Вавилонская башня · Иудейский миф

1. Строительство

2. Разделение языков

2. Энки * Шумерское божество

1. Разделяет языки

2. «Всемирный потоп»

3. Большой водораздел · Подлинный миф каска

4. Гермес * Греческое божество

1. Ссорится с Зевсом

2. Разделяет языки

3. Наказание

5. Безумие говорливости· Миф Ва-Санья

1. Голод

6. Языки тысячи трупов· Миф Каурна

1. Каннибализм

7. Ватея· Полинезийское божество

1. Строительство башни

2. Разделяет языки

8. Солнце ветра· Ацтекский миф

1. Строительству Цакуалли (башня)

2. Разделение языков

3. Перекрестная мифология: Майя, Науатль

Еще →

История имени Таджуры

Миф (смешение языков): исконно австралийский

Во Времена сновидений Земля была плоской. Не было ни ущелий, ни холмов, ни рек. Звери жили одной большой семьей и говорили на одном языке, поэтому они могли понимать друг друга.

Однажды Таджура, Радужный змей, вырезал свое имя на коре дерева кулаба. Он сказал другим зверям: «Смотрите, что я сделал, я написал свое имя на этом дереве, поэтому вы должны делать то, что я скажу».

Звери послушались и стали делать так, как сказал Таджура. Они отдавали ему свою еду и построили для него большое убежище. Они принесли землю и насыпали ее под дерево кулаба, чтобы оно росло, чтобы можно было любоваться именем Таджуры, и так появился первый холм.

Но Бора, кенгуру, не подчинился. «Почему мы должны отдавать Таджуре нашу еду, нашу лучшую кору и работать на него?» – спрашивал он. Потом поднялся на холм и сорвал кору с дерева кулаба там, где было вырезано имя Таджуры, и закопал ее в землю.

Зверям стало стыдно, и они сказали: «Мы будем говорить на своем языке, чтобы на нас не действовали слова Таджуры». Они ушли – одни на север, другие на восток, третьи на запад, четвертые на юг, – и вот поэтому сегодня динго воют, лягушки квакают, какаду визгливо кричат, и никто не понимает друг друга.

Исконно австралийские языки

Во времена появления европейцев количество языков, на которых говорило коренное население Австралии, по оценкам специалистов, варьировалось от 250 до 400, что делало материк самым примечательным, с точки зрения языкового многообразия, местом на земле.

Почти все местные языки имеют общие фонологические черты (например, отсутствие фрикативных звуков), что позволяет предположить существование относительно малого количества прототипов или, возможно, даже одного общего языка. Почему от него отказались, несмотря на его исключительно утилитарные свойства в отношении межплеменного общения, остается неясным.

Глава 03

Официантка принесла еду и кофе и дала им четкое указание наслаждаться всем этим. Уил наблюдал, как Элиот расстелил на коленях салфетку, взял приборы и принялся резать яичницу. Затем положил кусок бекона в рот и принялся жевать.

– Давай, – сказал он с полным ртом, – ешь.

Уил взял нож и стал ковырять еду. У него не укладывалось в голове, как Элиот, который сначала убил кучу людей, а потом всю ночь просидел за штурвалом самолета, может завтракать со здоровым аппетитом. Это было неправильно. Потому что Элиот знал тех людей на ранчо, в том числе женщину, которую он застрелил, Шарлотту Бронте. После такого у человека должен пропасть аппетит. Сам собой напрашивался вывод, что Элиот – психопат; не сумасшедший, которого будто бы «голоса толкают на убийство», а настоящий, клинический психопат, лишенный способности что-либо чувствовать. Однако это заботило Уила меньше, чем то, как Элиот ел: его движения были быстрыми, целеустремленными, он взглядом делил тарелку на секции, чтобы опустошать каждую из них с максимальной эффективностью. И это тоже было неправильно, потому что Элиот не спал с того момента, когда Уил встретился с ним. Он должен быть вымотан до крайности.

– Не ожидал, что будет так вкусно, – сказал Элиот и указал ножом на тарелку Уила. – Тебе надо поесть.

Тот ел без энтузиазма. У его бекона отсутствовал вкус. Мясо напоминало дохлое зажаренное животное, а яйца – абортированных цыплят.

– Я так вкусно ел только на Среднем Западе, – сказал Элиот. – Вот там точно умеют готовить хорошие завтраки.

Уил наколол на вилку полоску бекона. В красноватом мясе он увидел того мужчину, которого застрелил на перевернутом пикапе. То, как тот сложился. Он опустил вилку.

– Ты в порядке? – Естественно, никакой обеспокоенности в голове Элиота не было. Он просто задал вопрос, чтобы получить факты.

Уил встал и прошел в заднюю часть кафе, нашел там грязный туалет, опустился на колени, и его вырвало. Когда тошнота прошла, он сел на пол, привалился к стенке и закрыл глаза. Он весь покрылся испариной. Он решил какое-то время побыть здесь. В туалете всегда безопасно. Эта клетушка четыре на шесть футов превращается в убежище и остается таковым столько, сколько человеку нужно.

Когда у него уже не осталось веры в надежность своего убежища, Уил умылся и вернулся в зал. Мужчина в бейсболке, с запавшими щеками и в очках серийного убийцы, оторвался от тарелки с картофельными оладьями и оглядел его. Уил четко прочитал по его лицу: он считает, что Уил накачивался там наркотиками. Официантка тоже с подозрением косилась на него. На диване у окна сидел краснощекий мужчина и смотрел в тихо бормочущий телевизор, подвешенный в углу под потолком. До его ухода мужчины в кафе не было. Уилу захотелось объясниться. «Это не то, что вы думаете. У меня просто был очень трудный день». Но это было бы безумием. Он никого бы не убедил.

Он прошел на свое место. Элиот уже съел свой завтрак и поменялся тарелками с Уилом.

– Эй, – сказал он. – Закажи еще. Я плачу.

– Разве?

– Ну, нет, – сказал Элиот. – Но ты же понимаешь, что я имею в виду.

Уил сел.

– Тебе бы не помешал протеин, – сказал Элиот, жуя.

– Какой у тебя план?

– Гм?

– Эти люди, ведь они опять станут искать нас, да? Они уже сейчас ищут нас.

– Не сомневаюсь.

– Поэтому нам нужен план.

Элиот кивнул.

– Верно.

– У тебя есть план?

– Нет.

– Нет?

– У меня есть план на ближайшее время, – сказал Элиот. – Я планирую доесть твою яичницу. – Уил промолчал. – Питание важно. Я не шутил насчет протеина.

– Так есть у тебя план или нет?

– Нет.

– А разве тебе не следует… даже не знаю… побеспокоиться об этом?

– Я беспокоюсь.

– Что-то не похоже.

– Тебе стало бы лучше, если бы я обливался потом? Бегал бы в сортир метать харч? Так нельзя. Состояние паники только мешает принимать хорошие решения.

– Мне стало бы лучше, если бы мы сдвинулись с места, – сказал Уил. – Например, если бы ты поскорее расправился со своей яичницей.

– Ну, а я хотел бы знать, куда идти, прежде чем идти туда. Это ошибка – претворять план в жизнь прежде, чем ты его построил. По опыту знаю.

Уил вздохнул.

– Можешь позвонить им?

– Прошу прощения?

– Поговорить с каким-нибудь поэтом по телефону. Ведь ты был одним из них. Позвони им.

– И что сказать?

– Не знаю. Убедить их, что не надо гоняться за нами. Ведь ты именно этим занимаешься, верно?

– Да. Но и они тоже.

– Тогда предложи им что-нибудь. Заключи сделку. Дай им то, что они хотят.

– Но они хотят тебя.

– Еще что-нибудь.

Элиот положил вилку.

– Ты – ключ к объекту, обладающему библейской силой. Их не интересуют суррогаты. – Он потянулся. – И когда я говорю «библейской», то имею в виду буквальное значение, из Библии.

Элиот потер лицо. Когда он начинал говорить, Уил убеждался, что с каждым разом понимает все меньше.

– А ты не молчи, – сказал Элиот. – Твоя болтовня помогает мне, облегчает процесс оценки ситуации.

– Тогда нам надо спрятаться. Приедем куда-нибудь, ты займешься своими поэтическими штучками и заставишь людей спрятать нас. Это ведь возможно, так?

– До вчерашнего дня я ответил бы «да». Мы думали, что прячемся. В свете недавних событий оказалось, что на самом деле за нами постоянно наблюдали, пока мы не навели на тебя Вульф.

– Значит, мы не можем спрятаться.

– Можно попытаться. Но до настоящего времени все подобные попытки были безуспешными.

Подошла официантка и налила Элиоту кофе. Она была молоденькой и розовощекой. Судя по бирке, ее звали Сарой. Она, кажется, благоговела перед Элиотом, хотя Уил не понимал, с какой стати.

– Спасибо, Сара, – сказал Элиот, и та зарделась.

– Итак, спрятаться мы не можем, – сказал Уил, как только она ушла, – и вести переговоры не можем, и оставаться здесь тоже. К тому же ты не хочешь трогаться с места, пока мы не решим, куда трогаться. Все правильно?

– Да, – согласился Элиот. – Все правильно.

– Тогда что мы будем делать?

– Я считаю, что наш единственный выбор – конфронтация. В частности, такая конфронтация, после которой они будут мертвы, а мы – живы.

– Ладно, – сказал Уил. – Это уже звучит как план.

– Это не план. Это цель.

– Господи! Разговаривать с тобою – все равно что пасти кошек.

Элиот поднял чашку и подул на кофе.

– Проблема в том, что мы с Вульф на равных, только ее щедро снабжают деньгами и поддерживают опытные поэты, а у меня нет ничего и никого, кроме тебя, и ты абсолютно бесполезен. В моем комментарии нет ничего личного, это просто констатация факта. Так что мне трудно представить ситуацию, в которой мы бы противостояли Вульф и выжили. Это также означает, что наши враги будут и дальше без устали преследовать нас, так как мы представляем для них опасность. Это практически та же проблема, с которой сталкиваются те из нас, кто вышел из Организации. У наших врагов есть элементарное слово, а у нас – нет.

– Что у них есть?

– Слово, которое погубило Брокен-Хилл, – сказал Элиот. – Оно у них есть.

– И это элементарное слово?

– Да.

– Что за слово?

– Полезное. – Элиот пристально посмотрел на Уила. – Отсюда и наша попытка достать его из твоего мозга. План остается в силе, если оно еще там.

– Ты хотел его использовать? А я думал, тебе понадобилась моя невосприимчивость… Ты говорил, что хочешь все остановить.

– Мм, – сказал Элиот. – Ну, была кое-какая неправда, но только ради того, чтобы получить твое согласие. Я, если честно, немного беспокоился, что ты можешь использовать это слово против меня.

– Но я не помню его.

– Да.

– А если бы помнил…

– О, тогда все было бы по-другому.

– И Вульф не преследовала бы нас?

– Преследовала бы, – сказал Элиот, – но действовала бы осторожнее.

Уил посмотрел в окно, на снег и облака, похожие на куски гранита. Ему трудно было представить, как можно жить в грязи и пустыне.

– Я действительно не помню ничего, что связано с Брокен-Хилл.

– В общем, – сказал Элиот и допил кофе, – это прискорбно. – Официантка Сара снова наполнила их чашки. – Ну, ты и красотка, – сказал он.

– Вы с Восточного побережья? – Она покраснела. – Судя по акценту.

– Ты права, – сказал Элиот. – Я оттуда. А вот он из Австралии.

– Вот как, – сказала Сара и посмотрела на Уила другим взглядом. – Я бы с удовольствием попутешествовала.

– О, обязательно нужно куда-нибудь съездить, – сказал Элиот. – Мир гораздо ближе, чем тебе кажется.

Уил снова выглянул в окно. Его так и подмывало встать, швырнуть на стол салфетку и уйти. Просто идти по дороге, пока что-нибудь не случится, и чтобы вокруг был только сыплющийся с неба снег. Идти куда глаза глядят, не важно. Это будет хоть каким-то действием. Пусть и глупым, но действием.

– Какое у тебя красивое ожерелье, – сказал Элиот. – Сама сделала?

– Это моя бабушка, – сказала официантка. – Женский профиль, вырезанный на кусочке дерева. Рельеф… так он, кажется, называется? – Вид у женщины был суровый. – Я вырезала ее по фотографии.

– Ты, наверное, очень талантливая, – сказал Элиот. – Прошу прощения, Сара, но не могла бы ты на несколько минут оставить нас наедине? Я вспомнил, что нам с коллегой нужно обсудить одну вещь.

– Да, конечно, без проблем.

Она ушла. Уил посмотрел на Элиота.

– Чтоб я сдох, – сказал тот. – Проклятое ожерелье. – Уил ждал. Он решил, что впредь будет ждать, когда Элиот начнет говорить о чем-то, чего он, Уил, не понимает. – Мы едем в Брокен-Хилл.

– Зачем?

– Мы думали, она забрала его оттуда. Но она ничего не забирала. Просто сделала копию.

Уил ждал.

– Черт! – сказал Элиот. – Надо трогаться в путь. – И встал.

* * *

Вертолет висел над дорогой, взметая снег и раскачивая провода. Под ними стоял маленький самолетик. В самолете никого не было: она видела следы, ведущие прочь от него. В наушниках раздался голос пилота. Он сидел рядом с ней, но голос его звучал так, будто он звонит с Марса.

– Хотите приземлиться?

Она покачала головой. Пилот потянул на себя рукоятку управления. Мир под ними куда-то провалился. Они летели над снежными полями, которые напоминали миллионы бриллиантовых крестиков, и она отвела взгляд, потому что это причиняло боль звездочке в ее глазу. Ее сетчатку жгла маленькая суперновая. Вот такое было ощущение. Оно практически никогда полностью не проходило, но на свету становилось острее. Всегда, когда она видела солнце. Иногда ей казалось, что она видит ее: маленькую белую дырочку в мире.

– Две минуты, – сказал пилот. – У нас есть кафе. Центр города. Мы его окружили, но не приближались. Как вы планируете провести операцию?

– Безопасно, – сказала она. – Пусть они прочешут его.

Пилот кивнул. Она услышала, как он передает ее указание: «Прочесать город, мы зависнем». Город возник, как клякса на белой скатерти. У него было две дороги: одна на въезде, другая на выезде. С десяток, наверное, зданий. Когда они повисли в воздухе, она увидела, как со всех сторон выскочили черные машины, а потом из них посыпались крохотные фигурки. Они двигались от здания к зданию, жестикулируя и иногда останавливаясь, чтобы переговорить друг с другом. Вероятность, что они найдут здесь Элиота и того неподдающегося, составляет тысячу к одному. Но все равно нужно соблюдать осторожность. Нужно помнить, что никакая сила в мире не способна остановить пулю. Много лет назад в школе ее научили играть в шахматы, и идея, которую она вынесла оттуда, заключалась в том, что фигуры различаются только пределами применения своей атакующей силы. А вот убить их одинаково легко. Захватить. Это называлось «взять в плен». Задача состояла в том, чтобы с наибольшими предосторожностями разместить свои самые сильные фигуры, потому что достаточно было одной бессловесной пешки, чтобы свалить их.

Пилот получил сигнал и повел вертолет к улице. Она наблюдала в выгнутое лобовое стекло, как город наклонился к ней. «Это твой шанс, Элиот. Я просто сижу тут». Как она вычислила, Элиот – это слон, склонный к атакам дальнего действия и более мобильный, чем можно ожидать. Она никогда не любила эту шахматную фигуру.

– Касание, – сказал пилот.

Она отстегнула ремень. Молодой парень с длинными волосами, Розенберг, открыл дверцу и подал ей руку. Она сочла это своего рода оскорблением и на руку не оперлась. Вихрь, поднятый лопастями, вздыбил ей волосы. Она внимательно оглядела улицу, пытаясь учуять рассеянные элементы Элиота.

– Кафе чисто, – сказал Розенберг. – Думаю, они раздобыли машину, часа два назад. Внутри трое работяг, сегментированные и подготовленные. Мы еще не допрашивали их.

– Спасибо, – сказала она. – Я ими займусь.

Она пошла к приземистому зданию кафе. К ней направились несколько поэтов, и Розенберг взмахом дал им понять, чтобы они отошли. Внутри, позади барной стойки, стояла молодая напуганная официантка в зеленом переднике. На диване у окна сидел краснощекий мужчина, фермер, как она предположила. Тощий парень в огромных очках сидел за столом ближе к центру зала. Позади нее ухнула, закрываясь, дверь. Парень в очках неуверенно встал из-за стола.

– Я не сотрудничаю с правительством. Вы хотите…

– Сядь, заткнись. – Он упал на стул. Она указала на официантку. – А ты иди сюда.

Та резко шагнула вперед, прижимая к груди блокнот. Ее глаза были огромными.

– Двое мужчин. Один темнокожий, другой белый. Ты знаешь, о ком я говорю?

Ее голова дернулась в кивке.

– Расскажи мне все, что видела и слышала.

Официантка заговорила. Спустя минуту фермер принялся выуживать из кармана своих джинсов мобильный телефон. Он хотел сделать это тайком, но его широкая клетчатая рубашка сигнализировала о каждом движении. Ее это позабавило. Неужели он решил, что она слепая? Она не трогала его, пока он не достал телефон и осторожно, как коробочку с обручальным кольцом, не раскрыл его. Вот тогда она сказала:

– Сунь руку в рот.

– И я снова налила ему кофе, – сказала официантка. – Он был очень мил, мы немного поговорили, и я спросила, откуда он – из Лос-Анджелеса, или из Нью-Йорка, или из тех краев, и он сказал «да», сказал, что везде побывал, что видел пожар в Лондоне и восстания в Берлине, а еще сказал, что мне надо уехать. Он сказал, что мир ближе, чем я думаю. Это были его слова. – Фермер начал давиться. – А потом он захотел поговорить со своим другом, австралийцем, и потом спросил, можно ли одолжить машину. Я ответила «конечно» и дала ему ключи от своей машины, и мне было ужасно неудобно, потому что я не чистила ее почти год и потому что она такая непрезентабельная. Я подумала…

– Мне плевать, что ты подумала.

– Я спросила, куда они едут, и он спросил, куда я посоветую, и я сказала, что куда угодно, только бы подальше отсюда, и он улыбнулся на это. Потом мы поговорили о тех местах, где я была, и я сказала, что, когда я была маленькой девочкой, мама однажды возила меня в Эль-Пасо, мы ездили вдвоем, она и я, и…

– Ясно, – сказала она. – Стоп.

Она задумалась. Фермер издал звук вроде «бэ-э-э» и вырвал со вставленной в рот рукой. Он запихнул кисть в рот почти полностью. Она и не предполагала, что такое возможно. Она наблюдала, как он корчится и давится. Надо бы сказать ему, чтобы он вынул руку. От мертвого фермера никакой пользы.

– Ты слышала, чтобы они называли какие-нибудь города? Штаты? Аэропорты?

– Нет.

– Ты имеешь представление, куда он поехал?

– Куда захотел, туда и поехал, – сказала официантка. – Такой мужчина.

– Ага, – сказала она. – Ладно.

Ее люди снаружи запросто определят, в каком направлении уехал Элиот, на восток или на запад. А потом они за несколько часов выяснят, где машина. Только в машине, естественно, никого не будет, он бросит ее на какой-нибудь заправке или в переулке. И тогда начнется новая погоня. Но Элиот не может убегать вечно. И он не может передвигаться быстрее, чем сеть, которую она набросит на него. «Ничего личного, Элиот», – подумала она. Ей хотелось пристрелить его. Причем сделать это своими руками. Желание было очень сильным. А еще, прежде чем убить его, ей хотелось несколько минут поговорить с ним. Наверное, эта мечта несбыточна. Трудно представить обстоятельства, при которых ей удалось бы захватить Элиота, не убивая его. Но если все же удастся, она бы сказала ему, что высоко ценит те ориентиры, что он дал ей когда-то вначале. Ей хотелось сказать: «Без тебя, Элиот, я не стала бы той, кто я есть», и сказать так, чтобы он услышал в этом комплимент.

Фермер дернулся. Его голова ударилась о стол. Блевотина закапала на пол.

– Вынь… – сказала она, но было поздно. Она собиралась сказать ему, чтобы он вынул руку изо рта. Но забыла. В общем, как-то так. «Эй, Эмили, а ты знаешь, что делают звезды? Они жрут. Они сжигают все вокруг дотла. А потом начинают пожирать свет. Ты ведь понимаешь, что именно этим и занимаешься, правда? Пожираешь все?»

Она посмотрела на официантку. Самое разумное – это убить Сару. Девица обменялась словами с Элиотом, потенциально в нее уже загружены инструкции. Вероятность обратного мала, но было бы неразумно рисковать.

«А ведь лучше не становится, не так ли? Ведь это уже давно очевидно, верно? Что звезда никуда не делась?»

– Забудь, что мы были здесь, – сказала она Саре. – Тот тип подавился завтраком, и ты не успела спасти его. – Она повернулась к выходу. – Но ты пыталась изо всех сил.

* * *

Они ехали до темноты, останавливаясь только для того, чтобы поесть и убедить людей поменяться машинами. Уил не хотел смотреть на это, но справиться с собой не мог. Сначала люди, на которых нацеливался Элиот, выглядели настороженными. Затем Элиот что-то говорил, и их лица расплывались в улыбке. Как будто они улыбались против своей воли. Поражала скорость превращения из чужака в близкого друга. Их лица становились совершенно иными. И спустя минуту выражение снова менялось, делалось интимным и успокоенным, и Уил отворачивался, потому что чувствовал, что неправильно смотреть на все это.

Втиснувшись в розовый «мини» с пластмассовой кошкой-болванчиком на приборной панели, он сказал:

– Значит, теперь у тебя есть план?

– Да. – Элиот проверил, как переключаются передачи. Пятая ему не понравилась. Уил уже предлагал Элиоту сменить его за рулем, но тот отказался, и он уже начал подумывать о том, что Элиот вообще никогда не спит.

– Мне дано право услышать подробности?

– Мы едем в Брокен-Хилл, забираем элементарное слово и с его помощью побеждаем наших врагов.

– Оно там? В Брокен-Хилл?

– Такова моя теория.

– Но ты не уверен?

– Нет.

– Что, никому не пришло в голову проверить? Ты так туда и не сунулся, чтобы посмотреть, там ли оно, это оружие библейской мощи?

– Все не так просто. После того, что натворила Вульф, все, кто туда совался, оттуда уже не высовывались.

– Ну, а мы-то туда едем.

– Да. – Элиот посмотрел на него. – С тобою все будет в порядке.

– Когда ты говоришь «мы»…

– Я имею в виду тебя. У меня же нет иммунитета.

Они проехали мимо большого седана, в котором разместилась целая семья. Уил увидел там счастливую собаку, которая проводила его взглядом. Ему стало завидно.

– А что, если ты ошибаешься и у меня нет иммунитета?

– Это было бы плохо. Но давай не будем цепляться за всякие мелочи, которые могут пойти не так. Я не утверждаю, что мой план надежный. Я просто говорю, что предпочтительнее действовать по какому-нибудь плану, чем бесцельно мчаться куда-то, пока удача не отвернется от нас.

– И что тогда? Я отдам тебе слово?

– Нет. Ты не должен произносить его в моем присутствии, показывать его мне или даже описывать. Я подчеркиваю это особо.

– Ты серьезно?

– Взгляни на меня, – сказал Элиот. – Если ты раздобудешь эту штуку и хотя бы намекнешь, на что она похожа, я скормлю тебе твои пальцы. Ты веришь мне?

– Да. – Они проехали через город, где висело объявление трехлетней давности о фестивале свекловодов. – И все же я не понимаю, как это может быть словом. Слова не убивают людей.

– Очень даже убивают. Слова убивают людей повсеместно. – Элиот переключил скорость. – Просто конкретно это слово более мощное.

– А что делает его таким особенным?

– Ну, это трудно объяснить, не углубляясь в последние достижения лингвистики и нейрохимии.

– А ты через аналогию попробуй.

– В парке есть дерево. Дерево, которое ты по каким-то причинам хочешь срубить. Звонишь в городскую администрацию и спрашиваешь, с каким департаментом тебе нужно связаться и какие формы заполнить. Твое заявление поступает в комитет, который решает, стоит рубить дерево или нет, и если стоит, они направляют рабочего, который и рубит дерево. Вот так же работает мозг; это процесс принятия решения. Я же – ты называешь это «слова-вуду» – подкупаю комитет. Процесс тот же. Но я нейтрализую те части, которые могут сказать «нет». Пока понятно?

– Да.

– Отлично. То, что осталось в Брокен-Хилл, – это элементарное слово. А элементарное слово, по аналогии, это когда я просто достаю цепную пилу и спиливаю дерево.

Уил ждал.

– Это другой путь к тому же исходу. Я не связываюсь с комитетом. Я перепрыгиваю через него. Разумно?

– Для деревьев – да.

– Никакой разницы. Твой мозг – это множество направлений действия. Ты видишь горячую плиту и осознанно решаешь держаться от нее подальше. Но если ты дотронешься до нее, ты без всякого осознанного вмешательства отдернешь руку.

– Значит, это разница между добровольным действием и рефлексом, – сказал Уил.

– Да.

– А почему бы это так и не назвать?

– Потому что это не аналогия. Все именно так и происходит. А ты спросил об аналогии.

– Ладно, – сказал Уил. – Хотя я все еще не понимаю, как слово может включить рефлекс.

– Слова – это не просто звуки или формы. Они имеют значение. Это и есть язык: протокол для передачи значения. Когда учишь английский, ты обучаешь свой мозг тем или иным образом реагировать на те или иные звуки. Так уж получается, что протокол можно взломать.

– Ты меня научишь?

– Чему?

– Тому, что ты делаешь. Этим словам-вуду.

– Нет.

– Почему?

– Потому что это очень сложно.

– Выглядит совсем не сложно.

– Ну, – сказал Элиот, – и все же сложно.

– Не понимаю, почему нельзя хоть немного научить меня.

– У нас нет времени, чтобы сделать из тебя компетентного поэта. А если бы и было, все равно ничего не получилось бы, потому что ты от природы неподдающийся. А если бы и поддавался принуждению, то я все равно не смог бы научить тебя, потому что у тебя мало базовых знаний, а мы недавно пришли к выводу, что давать слова, обладающие огромной силой, людям, у которых есть проблемы с самоконтролем, – это очень плохая идея.

– Я от природы неподдающийся?

Элиот бросил на него быстрый взгляд:

– Ну, в общем, да.

– Я поддающийся.

– Ты единственный известный нам человек, на которого не действует элементарное слово, то есть неподдающийся, – сказал Элиот. – На это я и рассчитываю.

Уил помолчал, потом спросил:

– Что делает меня невосприимчивым?

– Твой мозг обрабатывает язык не так, как у других людей. А почему так, я не имею представления.

– У меня выдающийся мозг?

– Гм, – сказал Элиот. – Я бы так губы не раскатывал.

– Я могу противостоять убеждению; для меня это звучит как усовершенствование.

– Когда-то у меня была кофе-машина, которая не добавляла молоко, как я ни жал на кнопки. Она не стала лучше. Она просто была сломана.

– Я не сломан. Кто ты такой, чтобы называть меня сломанным?

Элиот ничего не сказал.

– Это эволюция, – сказал Уил. – Вы, ребята, долго охотились на нас, и я развил в себе защиту.

– Как звали твою девушку?

– Что?

– Сесилия, верно? – Элиот посмотрел на приборную панель. – Ты уже сутки не упоминал о ней.

– На что ты намекаешь? Что я должен скорбеть о ней?

Элиот кивнул:

– Именно на это я и намекаю.

– Какого черта… Я пытался выжить! Меня хотел задавить скотовоз! Прости, что я не рыдал у тебя на плече, оплакивая свою девушку!