сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)
Курбанов потушил окурок и принялся ходить взад-вперед по кабинету, явно собираясь с мыслями. Потом резко остановился и в упор посмотрел на Веру:
– Я понять не могу, как он вообще сюда дошел. На морально-волевых, наверно. Он должен был рухнуть, не дойдя до Солнечнова, в его-то состоянии. Рухнуть и уже не встать. Я, конечно, накачаю его лекарствами, и на какое-то время ему будет легче, но... Вера, я все понимаю, ты так ждала его и дождалась... Это уже чудо... Я рад тебе помочь, я сделаю все, что в моих силах, и даже больше. Но на нем такая доза! Будь это в мирное время, в специальном центре, может, что-то и можно было сделать, да и то вряд ли... – он набрал в грудь воздуха и высказал то, к чему вел свою речь. – Сутки. Максимум, двое. Больше он не протянет, как ни старайся.
Вера сидела в кресле, слушала это и чувствовала, как из нее уходят остатки души. От низа живота поднимался лед, внутренности замерзали и покрывались инеем. Лед поднимался все выше, выше, заломило сердце. Кабинет куда-то уплывал, уплывал, речь Курбанова становилась невнятной.
– Вера! Вера! Ты слышишь меня?
– Да, слышу... – голос тоже замерзший, чужой и, как будто, издалека. – Я слышу тебя, Вадик... То есть, Ярослав... Я к Вадику пойду.
– Иди.
Курбанов проследил взглядом, как Вера заторможено поднимается из кресла и, натыкаясь на углы, бредет к двери. Потом сел за стол и обхватил голову руками.
Взять себя в руки. Голову поднять. Слезы убрать. Плечи распрямить. Взгляд сфокусировать. Вот уже дверь в палату. Улыбку на лицо. И твердо – твердо! – взяться за ручку двери.
– Это я, Кисуленька! Я же обещала, что быстро. Вот, уже пришла.
Веки Вадика дрогнули, слабая улыбка чуть тронула губы. Пальцы правой руки зашевелились, как бы прося: "Дай руку!". Вера села на стул около кровати, взяла обеими руками руку Вадика и прижалась к ней щекой.
Вошла тетенька, что работала на кухне, с миской и ложкой в руках. В глубине души Вера обрадовалась ее появлению, потому что как бы ни любила она Вадика, просто сидеть неподвижно рядом с ним, смотреть на него и знать, что не можешь спасти его, было для ее души невыносимой пыткой. И душа и тело жаждали деятельности. Хоть какой-то. Лишь бы на мгновение забыть, что невидимый счетчик тикает, отсчитывая секунды, и его не остановить.
Вера приняла у тетеньки миску и ложку, поставила на тумбочку у кровати. Аккуратно приподняла Вадика, стараясь не потревожить капельницу на левой руке, усадила его повыше. Он пытался отказаться есть, сказал, что не хочет, но Вера покачала головой, не соглашаясь:
– Надо, милый. Курбанов велел обязательно покормить тебя. Иначе, говорит, сил не будет, даже разговаривать не сможешь. Так что давай кушать. Что тут у нас? О, кашка! Как раз тебе энергии набираться.
В миске была жиденькая манная каша на воде с легкой примесью сгущенки. Редкостный деликатес, который варили только для тяжелобольных. Те, кто мог нормально жевать, получали "шрапнель с запахом мяса" – полужидкое варево из перловки с тушенкой, приготовленное по принципу: одна банка тушенки на весь котел.
Вера зачерпнула кашу и принялась кормить Вадика.
Вадик поел и уснул. Пока он спал, Вера перенесла в палату свои вещи и с помощью одного из санитаров притащила стол из пустующего кабинета. В приемной она оставила за себя ту самую девушку из похоронной команды, которую когда-то приняла за парня. Остальные свои дела она могла делать и в палате, ни на минуту не отходя от Вадика, благо, Курбанов распорядился больше туда никого не класть, и палата оказалась полностью в распоряжении Вадика и Веры.
Поначалу у Веры возникла шальная мысль устроить Вадика рядом с собой в приемном покое. Но в следующую секунду она представила, как плохо ему будет на сквозняке, среди вечно толкущихся людей, где ни минуты покоя, шум и гам, хлопает дверь, и упрекнула себя в скудоумии и недомыслии. Когда Вадик проснулся, перестановка была уже почти закончена. Стол стоял у его кровати с одной стороны, а с другой Вера, пыхтя, придвигала поближе еще одну кровать. Увидев, что муж открыл глаза, она оставила на время свои труды, присела на его кровать и привычным жестом взяла за руку.
– Как ты?
– Вроде, полегче.
– Кашки хочешь?
– Нет, позже.
– А что тогда хочешь?
Вадик посмотрел на нее то ли жалобно, то ли умоляюще и начал говорить. Он говорил тихо, иногда замолкал на некоторое время, собираясь с мыслями. Или просто отдыхал. Вера боялась расспрашивать его об этом, но он без всяких просьб захотел рассказать сам. О том, как шел из Москвы.
Москву тоже бомбили мелкими зарядами, как Солнечнов и Калинов. И как-то странно, местами, точечно. В чем заключалась логика такой бомбежки, было непонятно совершенно. Вера угадала – Вадик в момент взрыва был в подвальном этаже, поэтому остался жив. От взрыва все надземные этажи охватил пожар. Здание частично обрушилось. Это Вадик узнал уже потом, когда смог выбраться из полузаваленного подвала. Был момент, когда он думал, что не выберется. Ничего, справился.
Он пришел бы раньше, но потерял много времени, сначала пробираясь через разрушенные районы, а потом пытаясь найти переправу через водохранилище, ибо мостов не осталось. Лодку нашел только километров за десять от того места, где вышел к воде. И лодка оказалась дырявая, он еле успел перебраться с берега на берег, чуть не утонул, весь вымок. Каким-то образом сумел развести костер и долго сушился, понимая, что простуженный точно не дойдет.
Зеленогорск он обходил как можно дальше, поскольку от города не осталось вообще ничего, только огромное пепелище. Там, похоже, на заряд не поскупились, как ни странно.
Но мимо Солнечнова он пройти не мог. Точно так же, как Вера, понимая, что, если не сделает, то никогда себе этого не простит, он пошел через город, чтобы увидеть дом своих родителей. И только когда увидел остов дома, полтора сохранившихся напрочь обгорелых этажа вместо пяти, он повернул в сторону, чтобы обойти хотя бы эпицентр.
Слепнуть он начал после Солнечнова. До этого чувствовал себя плохо, была слабость, но глаза видели. Тем не менее, письмо Веры на дереве у дороги он заметил и прочитать смог. Может быть, потому, что знал, чувствовал: у нее было много шансов пережить взрывы, и она обязательно догадалась бы как-то дать ему о себе знать.
Никто не высунулся из-за забора бывшего Вериного завода, когда Вадик проходил мимо. Никто не заинтересовался его одинокой персоной. Завод стоял, будто вымерший. Может быть, он и вправду был уже вымерший, какая теперь разница... Удивительно было другое – то, что письмо никуда не делось за все эти дни, дождалось.
– Знаешь, я, как твое письмо прочитал, даже на какое-то время видеть лучше стал. И силы идти появились. До этого еле плелся, думал, уже не дойду, упаду где-нибудь, и все. Дошел.
Последние слова Вадик произносил уже совсем тихо и с трудом. Он явно устал от такого долгого рассказа. Вера наклонилась и прижалась щекой к его щеке, шепча что-то ласковое и безуспешно пытаясь если не удержать, то хотя бы скрыть от него свои слезы.
Курбанов ошибся в своем прогнозе – Вадик прожил почти трое суток. Вера никому не позволяла ухаживать за ним, все делала сама. Вадику становилось то хуже, то лучше. Вера практически не отходила от него. Ночью, лежа на соседней кровати, она каждые несколько минут поднимала голову, вглядывалась в его лицо и прислушивалась, дышит ли он.
Эти трое суток смешались в ее сознании, день спутался с ночью, и она не могла бы точно сказать, когда именно произошло то или иное событие. Сослуживцы старались не беспокоить ее по пустякам, по возможности решали вопросы без нее и обращались только в крайних случаях. Курбанов заходил регулярно, осматривал Вадика, иногда что-то корректировал в назначениях, рассказывал мелкие новости. И каждый раз Вера замечала, с какой тоской он смотрел на них обоих, на нее и Вадика, когда думал, что Вера этого не видит.
Утром одиннадцатого дня После Взрывов Вадик умер. Он ушел так тихо, что Вера даже не сразу заметила это. Вот только что он смотрел на нее, пытаясь разглядеть ее лицо, и сжимал ее руку. Даже пытался улыбаться. Вера погладила его по щеке и буквально на минуту отвернулась, чтобы просмотреть принесенные бумаги. Когда она вновь повернулась к нему, Вадик уже не дышал.
Она не заплакала. Не смогла. Только сидела и смотрела на него, не замечая времени.
За спиной раздались шаги – кто-то вошел в палату. Кажется, ее окликнули по имени. Потом шаги прозвучали вновь и затихли, удаляясь. Через какое-то время по коридору затопали уже несколько пар ног. В палату вошел Курбанов и еще люди. Курбанов прошел к Вадику, осмотрел, поднял взгляд на Веру. Решительно обошел кровать и подошел к Вере. Молча, одной рукой обнял ее за плечи, а другую положил Вере на лоб и прижал ее голову затылком к своей груди.
Вера безвольно принимала все происходящее. Чувство застылости и отрешенности охватило ее. Курбанов кивнул поверх ее головы, и двое мужчин, пришедших с ним, откинули одеяло, подняли тело Вадика и вынесли из палаты. Курбанов аккуратно перехватил Веру подмышки, помог встать и вывел следом.
Больничные коридоры проплывали мимо нее, и краем сознания ей казалось, будто она видит их впервые. Шедшие впереди мужчины несли Вадика, его безжизненная рука покачивалась в такт шагам, и для Веры это почему-то было очень важно.
Курбанов удивительно тонко прочувствовал ее состояние, ее нежелание в этот момент быть на виду у людей. Поэтому они вышли из здания не через приемный покой, а другим путем. Если бы Вера была чуть больше в себе, она была бы ему очень за это благодарна.
В котловане она сама взялась укладывать Вадика, все старалась сделать получше, бесконечно что-то поправляла, никак не могла закончить приготовления. И все это молча. В какой-то момент Курбанов не выдержал и просто положил руку ей на плечо. Вера снизу вверх посмотрела на него. Потом выпрямилась и также молча протянула руку за лопатой. Мужчины, несшие тело, тоже взялись за лопаты, чтобы ей помочь, но Курбанов остановил их.
Лопата мерно подымалась и опускалась. Вера не чувствовала ее веса, не чувствовала своих рук. Ничего не чувствовала. Взмах за взмахом она укрывала своего Вадика земляным одеялом. Ноги, руки, плечи, лицо... Она не останавливалась. И только когда она сама решила, что слой земли достаточный, также молча, как и все, что она делала до этого, выпустила лопату из рук и, не оглядываясь, пошла к выходу из котлована.
К тому моменту в котловане вместе с ней оставался только Курбанов. Он и проводил ее до входа в приемный покой. Шел сзади, готовый в любой момент подхватить, если Вере станет плохо.
========== Часть 7 ==========
Она больше не стала работать с пациентами. Молча махнула рукой девушке, сидящей на регистрации, чтобы та оставалась на месте. Сходила за своими вещами в палату. Пристроилась со своими бумагами в закутке за приемным покоем и уже почти не выходила оттуда. Курбанов заикнулся, было, чтобы со списками умерших работал кто-то другой, но Вера вскинулась: "Нет! Я сама!", и в ее голосе было столько истерики, что он не стал настаивать.
Медленно и тщательно, так, чтобы рука не дрожала, и буквы получались ровными, она вывела в списке умерших за этот день "Марков Вадим Дмитриевич", поставила дату рождения и причину смерти. Потом надолго замерла, и ни проходящие мимо люди, ни прямые к ней обращения не могли вывести ее из этого состояния.
Она почти перестала общаться с окружающими, полностью зарывшись в бумаги, все больше уходила в себя. Изнуренный мозг, пытаясь сберечь остатки разума, отгораживался от мира, ибо количество виденных смертей на самом деле уже давно превысило пределы его восприятия.
То ли через два, то ли через три дня после смерти Вадика – она потеряла счет дням – Вера проснулась с ощущением, что ей приснилось что-то важное. Но она никак не могла вспомнить, что именно. В момент пробуждения все забылось. Эта тень воспоминания мучила ее, не давала сосредоточиться. Вера пыталась заставить себя поесть, пыталась заниматься делами – ничего не получалось. Что-то тянуло ее изнутри, ощущение, что надо обязательно сделать нечто очень нужное, нечто, отчего многое зависит.
Неожиданно Вере захотелось причесаться. Она вспомнила, что с утра просто стянула волосы в хвост, лишь бы не мешали, а причесывание отложила на потом, когда время будет. Она стала искать в сумке расческу, но никак не могла найти. Вера ругнулась вполголоса, встряхнула сумку и опять запустила туда руку. Пальцы наткнулись на какой-то узкий и плоский сверточек. "А это еще что?" – удивилась Вера и потянула сверток из сумки. Когда же она увидела, что это такое, волна отчаяния затопила ее, а душу надвое разрезало воспоминание.
За пару дней До Взрывов Вера по дороге с работы забежала в посудный магазин и купила для Анечки ложку. Обычную детскую металлическую ложку размером с десертную, с рисунком на ручке "Лиса и колобок". У Анечки уже была одна такая ложка, но Вера решила купить еще одну, на всякий случай. А дома, видимо, замороченная делами, забыла выложить покупку и так и протаскала эту ложку на дне сумки. А потом уже было не до того.
И вот теперь Вера прижимала к груди эту ложку, сотрясалась от беззвучных рыданий и мучила себя бессмысленным уже вопросом: "Ну, как же я забыла? Как же я забыла?". Опять, как тогда, когда она шла по разрушенному городу к детскому саду, память вытаскивала из своих закромов одну картинку за другой и безжалостно выставляла перед мысленным взором. А где-то в груди, под ребрами, бушевала боль такой силы, что, казалось, внутренности выворачиваются наизнанку.
По коридору протопали шаги, голос одной из медсестер окликнул:
– Вера Михайловна! Вера Михайловна!
– Да! – Вера из последних сил взяла себя в руки, чтобы ответить.
– Вас Ярослав Викторович зовет, он у себя в кабинете.
– Хорошо, сейчас приду.
Надо было идти. Зачем? Куда? Она не понимала. Голова отказывалась понимать. Потом вспомнила: ах, да... К Курбанову. Вера встала и пошла по коридору, все так же наполовину не понимая, зачем и куда идет и зачем ей все это надо. Прошла один поворот, другой. Взглянула на свою руку, по-прежнему сжимавшую сверток с ложкой. Резко повернулась и пошла совершенно в другую сторону.
Выходить из больницы через приемный покой было нельзя – ее бы обязательно заметили и еще, не дай Бог, спросили бы, куда она идет. Через боковой выход тоже было идти нельзя – он выходил на самые зады комплекса, пришлось бы по улице делать большой крюк, и ее тоже могли бы заметить. Вера пошла туда, где не была уже, наверно, неделю или даже больше, – в административный корпус.
Входная дверь, через которую Вера пролезала внутрь в день Взрывов, была заколочена обломками досок. Ну, да, это она сама и велела заколотить на второй или третий день, чтобы не лазил кто попало. На окне сохранилась решетка. Значит, надо было искать другой путь.
Вера вышла из вестибюля обратно в коридор и подошла к торцевому окну. Оно не было зарешечено, и в нем была створка, достаточно широкая, чтобы через нее выбраться. Вера открыла ее и глянула вниз. До земли было метра два. Нормально, можно попытаться.
Вера засунула ложку во внутренний карман куртки, забралась на подоконник, немного помедлила, прикидывая, куда лучше приземляться, и прыгнула. На несколько секунд ноги охватила боль, но, впрочем, достаточно быстро ушла. Вера выпрямилась и пошла в сторону города. Немного отойдя от здания, она оглянулась и поймала себя на ощущении, что будто замкнула некий круг, выйдя отсюда почти тем же путем, что и пришла. Она, как на прощание, окинула взглядом больницу и пошла дальше.
Она не задумывалась о том, куда несут ее ноги. Старалась вообще ни о чем не думать. Ей страшно сейчас было задумываться о чем-либо, состояние умственной опустошенности казалось единственно безопасным. А ноги, будто отматывая назад время, несли ее по развалинам некогда знакомых улиц в то место, о котором она сама себе боялась признаться, что идет именно туда.
Вот оно, это здание. Крыши нет, второго этажа наполовину нет, потолочных плит тоже местами нет. Здесь ничего не изменилось за две недели, разве что выпавший недавно снег припорошил сверху тот кусок ограды, стоя на котором, Вера заглядывала с улицы в окно.
В этот раз Вера не собиралась ограничиваться только заглядыванием. Ей нужно было обязательно попасть внутрь.
Ближайшая к ней входная дверь, одна из нескольких в здании, была вся обугленная, но на вид казалась закрытой. Вера подошла к ней и, не задумываясь, пнула ее ногой. Дверь осыпалась мелкими кусочками, как каленое стекло. Только вместо звона был глухой стук. Вера недоуменно поглядела на это более чем странное зрелище, пожала плечами и вошла внутрь. Еще одна несуразность происходящего монеткой легла в копилку ее памяти, не удостоенная осмысления. Осмысливать будем потом. Сейчас другое было ей важнее и нужнее.
