Текст книги "Песня Безумного Садовника"

Автор книги: Льюис Кэрролл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]

Но размышлял я в этот миг

О корне из шести:

Как разделить его на пшик

И в степень возвести.

– Ну-ну, и как же ты живешь? –

Спросил я старика,

По-свойски пнул его ногой

И ущипнул слегка.

– Да вот брожу средь камышей, —

Он начал все с начала, —

Ловлю на дудочку ершей,

Вытапливаю сало.

А производят из него

Помаду для волос:

Возни, скажу вам, ого-го,

А платят с гулькин нос.

Но я о гетрах размышлял:

Что будет, если вдруг

Покрасить их в зеленый цвет

И выйти так на луг.

– Эй, как дела? Ты что, заснул?! –

Вновь задал я вопрос

И двинул в ухо старика,

Чтоб чепуху не нес.

– Так и живу, – ответил дед, —

На отмели у моря

Я нахожу глаза сельдей,

Потерянные с горя.

Они на пуговки идут

Для платьев и пальто,

Но больше пенса за пяток

Мне не дает никто.

В саду копаю я миног,

Белю салфетки сажей

И подбираю вдоль дорог

Колеса экипажей.

Перебиваюсь как-нибудь –

Похвастать нечем, сэр,

Но я бы рад за вас хлебнуть

Пивка бы, например.

Но я не слушал. Я почти

Додумал мудрый план,

Как мост от ржавчины спасти

Посредством винных ванн.

Я деда поблагодарил

За искренний рассказ.

Как горячо он говорил:

Готов, мол, пить за вас!

С тех пор залезу ли рукой

Рассеянно в компот,

Иль попаду не той ногой

В башмак совсем не тот,

Или фантазия слегка

С пути меня собьет, —

Я вспоминаю старика

Среди глухих болот.

Дамону – от Хлои

(понимающей его с полуслова)

Помнишь, следом за мной в магазин овощной

Ты зашел и сказал мне, бедняжка,

Что дурна я лицом и спесива притом,

Сам же, знаю, подумал: милашка!

Покупая муку (я ведь славно пеку)

Для шарлотки и сало свиное, —

Помнишь, взяв кошелек, яблок полный кулек

Поручила держать тебе Хлоя?

Не забудь, как потом ты запрыгнул с кульком

Прямо в омнибус, я же осталась:

Не рассеянность, нет, пожалел на билет

Ты три пенса мне – сущую малость!

Помнишь, как удалась мне шарлотка в тот раз,

Как считал ты минуты до чаю?

Ты сказал, что она сыровата, пресна –

Это шутка была, я же знаю!

Вспомни, как пригласил нас на выставку Билл,

Где штуковины всякого рода:

Ты сказал, что пойдем мы кратчайшим путем –

Два часа он прождал нас у входа.

Этот путь был кружной, миль двенадцать длиной,

В павильон нас уже не впустили,

И приятель твой Билл над тобой же трунил,

А тебе хоть бы что, простофиле!

Тут, уняв свою прыть, ты спросил, как нам быть,

Я сказала: «Домой, и скорее!» –

Ты, как верный мой паж, оплатил экипаж

(И не взял даже сдачи с гинеи!).

Но припомни, Дамон, как ты был удивлен,

Что затеяла этак мудрить я:

Ехать нынче домой, а с утра в павильон

(Ты бы ждал там всю ночь до открытья).

Или вспомни загадку, которую Джон

Повторил тебе, милый, раз десять:

«Если кто-то кого-то зарезал ножом,

То за что его нужно повесить?»

Ты ко мне со всех ног прибежал, дурачок,

Угадав, что помочь я сумею.

Ну-ка, вспомни, Дамон, как ты был потрясен,

Когда я отвечала: «За шею»!

Ты, Дамон, тугодум, слабо развит твой ум,

Все смеются вокруг над тобою,

Хоть собой ты хорош – что с такого возьмешь?

Соглашайся-ка лучше на Хлою.

Только Хлоя тебя так сумеет, любя,

Защитить и понять с полуслова!

Ты же сам без меня не протянешь и дня…

Может, всё повторить тебе снова?

Мисс Джонс

Вы, горячие сердца,

Собирайтесь вкруг певца!

Эта горестная песня тронет старца и юнца.

Чтоб со мною вы скорбели

О несчастной Арабелле,

Попрошу не расходиться и дослушать до конца.

Саймон Смит – высокий, стройный, —

Малый был весьма достойный,

Но девицу Арабеллу червь сомненья вечно грыз:

Ведь ее не звал он Беллой –

Только Джонс и только Мисс.

Чуть она: «Мой Саймон, милый!» –

Враз глухим он притворится,

И сказала как-то Сьюзен, Арабеллина сестрица:

«То ли вежлив он сверх меры,

То ли робостью томим, —

Если хочешь, кавалеру

Мы проверку учиним.

Напиши в записке краткой,

Что дела у нас в порядке,

Что простуда у тебя прошла совсем,

Что согласна ты умчаться,

Чтобы тайно с ним венчаться

И что будешь у кожевни ровно в семь.

…Нет, лучше в девять!»

Арабелла написала –

И, заклеив, отослала –

И надела самый лучший свой наряд:

Серьги, брошку и браслетку,

Бусы, часики, лорнетку

И с брильянтами колечки все подряд, —

Ведь мужчины страсть как падки

До всего, что тешит взгляд!

Вот стоит она и ждет, придя на встречу роковую,

И сказал ей булочник: «Пора на боковую!»,

И кожевник старый вышел глянуть, кто

Так гулко кашляет в ночи – и вынес ей пальто.

И, чихая, повторяла Арабелла:

«Милый Саймон, не спеши, хоть я совсем окоченела

И день угас, и минул час назначенный давно, —

Я знаю, ты придешь! я верю все равно!

О Саймон! Мой Саймон!

Мой самый-самый Саймон,

Мой дорогой, любимый Саймон Смит!

Но вот часы на башне бьют,

И на вокзале тоже бьют,

На почте и на площади – все бьют двенадцать раз!

О Саймон! Как поздно!

Нет, правда, нет, серьезно –

Пускай меня колотит дрожь,

Я верю, утром ты придешь,

Ведь ты ко мне придешь?

Тогда в карете золотой

Мы в Гретна-Грин умчим с тобой,

И верный Саймон… боже мой,

Ну что за имя – Саймон!

Вульгарно, пошло, просто стыд,

Я буду миссис Саймон Смит,

Но нет, меня он пощадит

И согласится, например,

Взять имя – Клэр…»

Так сидела Арабелла

И вздыхала то и дело

На сыром, холодном камне, и ужасно оробела,

Когда кто-то, незнакомый ей совсем,

Вдруг промолвил:

«Добрый вечер, мэм!

И не страшно вам одной?

Бродят воры в час ночной…

Это что у вас, браслетик?

Вероятно, золотой!

А колечки? Разрешите…

И напрасно вы кричите,

Потому что полицейский завершил уже обход

И чаёк на кухне пьет».

– «Стой! Держите негодяя! –

Завопила Арабелла, руки к небу воздевая, —

О, когда решилась я осчастливить Смита,

Разве знала я, что стану жертвою бандита?

О мой Саймон, как ты мог

Поступить так гадко,

И зачем сидят с кухарками блюстители порядка!»

И вопль ее в ночную тьму

Летел шагов на двести:

«Ну почему, ну почему

Их вечно нет на месте?!»

Кошмарная Шарманка

Соло Несчастной Жертвы

– Мне волосы мать велит заплетать,

Носить аккуратные платья, —

Досада какая! вот буду большая –

Собой уж не дам помыкать я!

– Досталась мне комната в самом низу:

Весь верх захватили сестренки.

Полезла, раз так, я спать на чердак –

Продрогла до самой печенки!

Довольно, трещотки! оставьте меня!

За что мне мученье такое?

Но снова все та же слышна трескотня,

И нет ни секунды покоя.

– Подайте монетку шарманщику, сэр! –

И скрежет, и скрип в этом гимне…

– Лови свой медяк – но сжалься, бедняк,

Подай хоть на грош тишины мне!

Вакхическая ода в честь колледжа Крайст-Чёрч

Налейте мне чашу, наденьте венок,

Я славлю родные пенаты,

Тебя, первокурсник, безусый щенок,

Тебя, третьекурсник усатый.

Да здравствует этот,

И этот, и тот,

И пусть на экзаменах всем повезет!

Да здравствует каждый хранитель ключей,

Куратор – узда развлеченьям,

Инспектор, и лектор, и ты, казначей,

Казнящий бюджет усеченьем;

Доцент и профессор,

Добряк и сухарь,

Что знания свет зажигают, как встарь!

Да здравствует наш многошумный совет:

И Те в нем слышны, и Другие,

Пусть лада и склада пока ещё нет,

Но есть устремленья благие.

В свой срок воцарится

Гармония вновь,

Не зря говорится: «Совет да любовь!»

Да здравствует ректор и весь ректорат!

Почили б на лаврах, но нет же –

Готовы украсить они всё подряд,

Что можно украсить в колледже.

Три вещи я славлю,

Что водятся тут:

Я пью за Талант, за Терпенье и Труд.

Из сборника «Складно? и ладно»

Морские жалобы

Немало в мире гадких есть вещей –

Налоги, пауки, долги и хвори…

Но всех вещей несносней и глупей

Та, что зовется – Море.

Что значит Море? Вот простой ответ:

Ведро воды разлейте в коридоре,

Теперь представьте – луже краю нет.

Вот что такое Море.

Ударьте палкой пса, чтоб он завыл;

Теперь представьте, что в едином хоре

Сто тысяч псов завыло что есть сил, —

Вот что такое Море.

Предстало мне виденье: длинный ряд

Мамаш и нянь, влекущих за собою

Лопатками вооруженных чад, —

Вот зрелище морское!

Кто деточкам лопатки изобрел?

Кто настрогал их столько, нам на горе?

Какой-нибудь заботливый осел –

Осел, влюбленный в Море.

Оно, конечно, тянет и манит –

Туда, где чайки реют на просторе…

Но если в лодке вас, пардон, тошнит,

На что вам это Море?

Ответьте мне: вы любите ли блох?

Не знаете? Тогда поймете вскоре,

Когда поселитесь – тяжелый вздох! –

В гостинице у Моря.

Охота вам скользить на валунах,

Глотать, барахтаясь, хинин в растворе

И вечно сырость ощущать в ногах? –

Рекомендую Море.

Вам нравится чай с солью и песком

И рыбный привкус даже в помидоре?

Вот вам совет – езжайте прямиком

Туда, где ждет вас Море;

Чтоб вдалеке от мирных рощ и рек

Стоять и думать со слезой во взоре:

Зачем тебе, безумный человек,

Сия морока – Море?

Лук, седло и удила

Рыцарская баллада

Слуга, подай сюда мой лук,

Неси его скорей!

Конечно, лук, а не урюк –

Зеленый лук-порей.

Да нашинкуй его, мой друг,

И маслицем полей!

Слуга, подай сюда седло –

Я гневом разогрет!

Не говори, что не дошло,

Ждать больше мочи нет.

Седло барашка, я сказал,

Подай мне на обед!

Слуга, подай мне удила –

Мне некогда шутить!

Пора! – была иль не была…

Что, что? Не может быть!

Как «нет удил»? Ну и дела…

А чем же мне удить?

Гайавата-фотограф

Гайавата изловчился,

Снял с плеча волшебный ящик

Из дощечек дикой сливы –

Гладких, струганых дощечек,

Полированных искусно;

Разложил, раскрыл, раздвинул

Петли и соединенья,

И составилась фигура

Из квадратов и трапеций,

Как чертеж для теоремы

Из учебника Эвклида.

Этот ящик непонятный

Водрузил он на треногу,

И семья, благоговейно

Жаждавшая фотографий,

На мгновение застыла

Перед мудрым Гайаватой.

Первым делом Гайавата

Брал стеклянную пластинку

И, коллодием покрывши,

Погружал ее в лоханку

С серебром азотнокислым

На одну иль две минуты.

Во-вторых, для проявленья

Фотографий растворял он

Пирогал, смешав искусно

С уксусною кислотою

И известной долей спирта.

В-третьих, брал для закрепленья

Он раствор гипосульфита

(Эти дикие названья

Нелегко в строку ложатся,

Но легли, в конечном счете).

Вся семья поочередно

Пред фотографом садилась,

Каждый предлагал подсказки,

Превосходные идеи

И бесценные советы.

Первым сел отец семейства,

Предложил он сделать фоном

Бархатную драпировку,

Чтоб с классической колонны

Складками на стол стекала, —

Сам бы он сидел на стуле

И сжимал одной рукою

Некий свиток или карту,

А другую бы небрежно

На манер Наполеона

Заложил за край жилета,

Глядя вдаль упорным взором –

Как поэт, проснувшись в полдень,

В грезах смутных и виденьях

Ждущий завтрака в постели,

Или над волнами утка,

Гибнущая в урагане.

Замысел был грандиозен,

Но увы, он шевельнулся:

Нос, как видно, зачесался –

Мудрый план пошел насмарку.

Следующей смело вышла

Мать почтенная семейства,

Разодетая так дивно,

Что не описать словами,

В алый шелк, атлас и жемчуг –

В точности императрица.

Грациозно села боком

И осклабилась жеманно,

Сжав в руке букетик белый –

Пышный, как кочан капустный.

И пока ее снимали,

Дама рта не закрывала:

«Точно ли сижу я в профиль?

Не поднять ли бутоньерку?

Входит ли она в картину?

Может быть, мне повернуться?»

Непрерывно, как мартышка,

Лопотала – и, конечно,

Фотография пропала.

Следующим сел сниматься

Сын их, кембриджский студентус,

Предложил он, чтоб в портрете

Было больше плавных линий,

Направляющих все взоры

К средоточию картины –

К золотой булавке, – эту

Мысль у Раскина нашел он

(Автора «Камней Венецьи»,

«Трех столпов архитектуры»,

«Современных живописцев»

И других великих книжиц),

Но, быть может, не вполне он

Понял критика идею –

В общем, так или иначе,

Все окончилось прискорбно:

Фотография не вышла.

Старшей дочери желанье

Было очень, очень скромным:

Ей отобразить хотелось

Образ «красоты в страданье»:

Для того она старалась

Левый глаз сильней прищурить,

Правый закатить повыше –

И придать губам и носу

Жертвенное выраженье.

Гайавата поначалу

Хладнокровно не заметил

Устремлений юной девы,

Но к мольбам ее повторным

Снизошел он, усмехнувшись,

Закусив губу, промолвил:

«Все равно!» – и не ошибся,

Ибо снимок был испорчен.

Так же или в том же роде

Повезло и младшим дочкам:

Снимки их равно не вышли,

Хоть причины различались:

Толстенькая, Гринни-хаха,

Пред открытым объективом

Тихо, немо хохотала,

Просто корчилась от смеха;

Тоненькая, Динни-вава,

Беспричинно и беззвучно

Сотрясалась от рыданий, —

Снимки их не получились.

Наконец, пред аппаратом

Появился младший отрок;

Мальчик прозывался Джоном,

Но его шальные сестры

«Маминым сынком» дразнили,

Обзывали «мелкотою»;

Был он так всклокочен дико,

Лопоух, вертляв, нескладен,

Непоседлив и испачкан,

Что в сравнении с ужасной

Фотографией мальчишки

Остальные снимки были

В чем-то даже и удачны.

Наконец, мой Гайавата

Все семейство сгрудил в кучу

(Молвить «в группу» было б мало),

И последний общий снимок

Удался каким-то чудом –

Получились все похожи.

Но, едва узрели фото,

Принялись они браниться,

И браниться, и ругаться:

Дескать, хуже и гнуснее

Фотографий не бывало,

Что за лица – глупы, чванны,

Злы, жеманны и надуты!

Право, тот, кто нас не знает,

Нас чудовищами счел бы!

(С чем бы спорил Гайавата,

Но, наверное, не с этим.)

Голоса звенели разом,

Громко, вразнобой, сердито –

Словно вой собак бродячих –

Или плач котов драчливых.

Тут терпенье Гайаваты,

Долгое его терпенье

Неожиданно иссякло,

И герой пустился в бегство.

Я хотел бы вам поведать,

Что ушел он тихо, чинно,

В поэтическом раздумье,

Как художник светотени.

Но признаюсь откровенно:

Отбыл он в ужасной спешке,

Бормоча: «Будь я койотом,

Если тут на миг останусь!»

Быстро он упаковался,

Быстро погрузил носильщик

Груз дорожный на тележку,

Быстро приобрел билет он,

Моментально сел на поезд –

Так отчалил Гайавата.

Poeta fit, non nascitur

– О, как бы мне поэтом стать?

Как убежать мне тленья?

Я чую, дедушка, в груди

Высокое стремленье!

Скажите лишь, с чего начать –

Начну без промедленья.

Старик с улыбкой на устах

Любуется юнцом:

Каков задор, каков размах,

И смотрит молодцом!

Без всяких там сюсю-фуфу,

Видна порода в нем.

– Ты, значит, вздумал сей же час

Заделаться поэтом?

Садись и слушай мой наказ,

Внимай моим советам!

Сперва усвой прием простой,

Сравнимый с винегретом:

Ты должен фразу написать,

Нарезать на слова

И как попало разбросать,

Перемешав сперва.

Порядок слов не важен тут

И не нужна канва.

Чтоб впечатленье произвесть,

Как все твои собратья,

Учись писать с заглавных букв

Абстрактные понятья:

Добро и Совесть, Ум и Честь, —

Все, словом, без изъятья.

При описаньях (затверди!)

Предметов и фигур

О них не прямо речь веди:

Намек иль каламбур

Тут будет к месту – взгляд не взгляд,

А мысленный прищур.

– Так я могу о пирогах

Мясных, для нас привычных,

Сказать: «То агнцев нежный прах

В узилищах пшеничных»?

– Ну что ж, отменный оборот,

Притом из лаконичных.

Затем эпитетов набор

Запомни и усвой:

Как соус Редингский, они

Пойдут к еде любой.

Всех лучше – сирый, тайный, злой,

Безумный и младой.

– А взявши несколько, нельзя ль

В одну собрать их фразу:

«Безумец сирый, глядя вдаль,

Младую кушал зразу»?

– Нет, мальчик мой, остерегись

Их применять все сразу.

Они, как перец, остроту

Твореньям придают:

Стручок добавишь там и сям –

И слюнки потекут,

А переложишь – ад во рту,

Испорчен весь твой труд.

Теперь о технике письма:

Читательское стадо

Кормить излишней информацией совсем не надо.

Куда ты гнешь, к чему ведешь –

Скрывай, как тайну вклада!

Имен, названий, точных дат

Упоминать не смей:

Пускай гадает невпопад

Пытливый книгочей.

В поэме должен быть туман –

Чем дальше, тем плотней.

Сначала выбери размер,

Не слишком утонченный,

Воды налей, не пожалей –

Сырой иль кипяченой –

И заверши полет души

Строфой сенсационной.

– Сенсационной? Вот словцо

Из философских сфер!

Вы не могли бы разъяснить

Его значенье, сэр,

И к разъясненью приложить

Доступный мне пример?

Старик в окно, на сад и луг,

Взглянул без интереса:

Роса сверкала, солнца край

Виднелся из-за леса.

– В театр Адельфи, внук, ступай,

Там «Коллин Бон» есть пьеса,

И новая теория

В ней провозглашена:

Мол, Личность и История –

Песчинка и волна.

Коль это не сенсация –

То что тогда она?

Итак, дерзай, мой юный друг,

Ищи себя в работе…

– А там – в печать! – воскликнул

внук, —

В зеленом переплете,

Формат in duodecimo,

С обрезом в позолоте.

И он вприпрыжку побежал

Взять перьев и чернил.

Довольным взглядом провожал

Парнишку старожил,

И лишь подумав про печать,

Вздохнул и приуныл.

Аталанта в Кэмден-тауне

Этот вечер я помню как чудо,

Он в сознанье моем не угас:

Аталанта мне слова зануда

Не сказала ни разу за час,

И еще не сказала она, что «слыхала все это сто раз».

Поясок, ожерелье и брошка –

Все дары мои были на ней.

Мне казалось, что милая крошка

На меня уже смотрит нежней,

И прическа ее, как дворец, возвышалась

над шляпой моей.

Я повел ее на представленье,

Но бедняжка, потупивши взор,

Заявила мне без промедленья,

Что вся пьеса – отъявленный вздор:

Ей, мол, скучно, ей душно, темно и противен

ведущий актер.

Я сказал себе: «Дело не худо! –

Вместе с ней лицедея браня, —

То не просто девичья причуда,

Знать, она предпочла бы меня!»

И воскликнул: шикарно! (словцо, что услышал

я третьего дня).

– Ты представь себе: после венчанья

Скромный завтрак, воздушный пирог,

Подгулявших кузенов бурчанье

И завистливых дам говорок,

Твой наряд – флёрдоранж и фата, на груди белых

лилий пучок…

О, как томно она потянулась!

Грудь ее поднялась, как волна,

Взор застлался, спина изогнулась,

И протяжно зевнула она.

В этот миг, от восторга дрожа, понял я,

что догадка верна.

Я шепнул ей: «Моя Аталанта,

Разгадал я твой сладостный знак

(Тут большого не нужно таланта):

Обо мне ты зеваешь, ведь так?

Записаться мне в церкви, скажи, – иль купить

разрешенье на брак?

Я Леандр твой, так будь моей Геро!» –

Я сказал ей (каков оборот?),

Тут наш омнибус начал у сквера,

Грохоча, совершать разворот,

И в ответ я сумел разобрать только «И…» да потом

еще «… от»!

Охота на Снарка

Агония в восьми воплях

Вопль первый. Высадка на берег

«Вот где водится Снарк! – возгласил Балабон, —

Его логово тут, среди гор!»

И матросов на берег высаживал он

За ушко́, а кого – за вихор.

«Вот где водится Снарк! Не боясь, повторю:

Пусть вам духу придаст эта весть!

Вот где водится Снарк! В третий раз говорю.

То, что трижды сказал, то и есть».

Был отряд на подбор! Первым шел Билетер,

Вслед за ним: с полотенцами Банщик,

Барахольщик с багром, чтоб следить за добром,

И Козы Отставной Барабанщик.

Биллиардный Маэстро – отменный игрок –

Мог любого обчистить до нитки;

Но Банкир всю наличность убрал под замок,

Чтобы как-то уменьшить убытки.

Был меж ними Бобер, на уловки хитер,

По канве вышивал он прелестно –

И, по слухам, не раз их от гибели спас,

Но как именно спас, неизвестно.

Был там некто, забывший на суше свой зонт,

Сухари и отборный изюм,

Плащ, который был загодя отдан в ремонт,

И практически новый костюм.

Тридцать восемь тюков он на пристань привез,

И на каждом – свой номер и вес;

Но потом как-то выпустил этот вопрос

И уплыл в путешествие без.

Можно было смириться с потерей плаща,

Уповая на семь сюртуков

И три пары штиблет; но, пропажу ища,

Он забыл даже, кто он таков.

Его звали: «Эй-там» или «Как-тебя-бишь»;

Отзываться он сразу привык

И на «Вот-тебе-на», и на «Вот-тебе-шиш»,

И на всякий внушительный крик.

Ну а тем, кто любил выражаться точней,

Он под кличкой иной был знаком,

В кругу самом близком он звался «огрызком»,

В широких кругах – «дохляком».

«И умом не Сократ, и лицом не Парис, —

Отзывался о нем Балабон. —

Но зато не боится он Снарков и крыс,

Крепок волей и духом силен!»

Он с гиенами шутки себе позволял,

Взглядом пробуя их укорить,

И однажды под лапу с медведем гулял,

Чтобы как-то его подбодрить.

Он как Булочник, в сущности, взят был на борт,

Но позднее признаньем потряс,

Что умеет он печь только Базельский торт,

Но запаса к нему не запас.

Их последний матрос, хоть и выглядел пнем,

Это был интересный пенек:

Он свихнулся на Снарке, и только на нем,

Чем вниманье к себе и привлек.

Это был Браконьер, но особых манер:

Убивать он умел лишь бобров,

Что и всплыло поздней, через несколько дней,

Вдалеке от родных берегов.

И вскричал Балабон, поражен, раздражен:

«Но Бобер здесь один, а не пять!

И притом это мой, совершенно ручной,

Мне б его не хотелось терять».

И, услышав известье, смутился Бобер,

Как-то съежился сразу и скис,

И обеими лапками слезы утер,

И сказал: «Неприятный сюрприз!»

Кто-то выдвинул робко отчаянный план:

Рассадить их по двум кораблям.

Но решительно не пожелал капитан

Экипаж свой делить пополам.

«И одним кораблем управлять нелегко,

Целый день в колокольчик звеня,

А с двумя (он сказал) не уплыть далеко,

Нет уж, братцы, увольте меня!»

Билетер предложил, чтобы панцирь грудной

Раздобыл непременно Бобер

И немедленно застраховался в одной

Из надежных банкирских контор.

А Банкир, положение дел оценя,

Предложил то, что именно надо:

Договор страхованья квартир от огня

И на случай ущерба от града.

И с того злополучного часа Бобер,

Если он с Браконьером встречался,

Беспричинно грустнел, отворачивал взор

И, как девушка, скромно держался.

Вопль второй. Речь капитана

Балабона судьба им послала сама:

По осанке, по грации – лев!

Вы бы в нем заподозрили бездну ума,

В первый раз на него поглядев.

Он с собою взял в плаванье Карту Морей,

На которой земли – ни следа;

И команда, с восторгом склонившись над ней,

Дружным хором воскликнула: «Да!»

Для чего, в самом деле, полюса, параллели,

Зоны, тропики и зодиаки?

И команда в ответ: «В жизни этого нет,

Это – чисто условные знаки.

На обыденных картах – слова, острова,

Все сплелось, перепуталось – жуть!

А на нашей, как в море, одна синева,

Вот так карта – приятно взглянуть!»

Да, приятно… Но вскоре после выхода в море

Стало ясно, что их капитан

Из моряцких наук знал единственный трюк –

Балабонить на весь океан.

И когда иногда, вдохновеньем бурля,

Он кричал: «Заворачивай носом!

Носом влево, а корпусом – право руля!» –

Что прикажете делать матросам?

Доводилось им плыть и кормою вперед,

Что, по мненью бывалых людей,

Характерно в условиях жарких широт

Для снаркирующих кораблей.

И притом Балабон (говорим не в упрек)

Полагал, и уверен был даже,

Что раз надо, к примеру, ему на восток,

То и ветру, конечно, туда же.

Наконец с корабля закричали: «Земля!» –

И открылся им брег неизвестный.

Но взглянув на пейзаж, приуныл экипаж:

Всюду скалы, провалы и бездны.

И заметя броженье умов, Балабон

Произнес утешительным тоном

Каламбурчик, хранимый до черных времен:

Экипаж отвечал только стоном.

Он им рому налил своей щедрой рукой,

Рассадил, и призвал их к вниманью,

И торжественно (дергая левой щекой)

Обратился с докладом к собранью:

«Цель близка, о, сограждане! Очень близка!»

(Все поежились, как от морозу.

Впрочем, он заслужил два-три жидких хлопка,

Разливая повторную дозу.)

«Много месяцев плыли мы, много недель,

Нам бывало и мокро, и жарко,

Но нигде не видали – ни разу досель! –

Ни малейшего проблеска Снарка.

Плыли много недель, много дней и ночей,

Нам встречались и рифы, и мели;

Но желанного Снарка, отрады очей,

Созерцать не пришлось нам доселе.

Так внемлите, друзья! Вам поведаю я

Пять бесспорных и точных примет,

По которым поймете – если только найдете, —

Кто попался вам: Снарк или нет.

Разберем по порядку. На вкус он не сладкий,

Жестковат, но приятно хрустит,

Словно новый сюртук, если в талии туг, —

И слегка привиденьем разит.

Он встает очень поздно. Так поздно встает

(Важно помнить об этой примете),

Что свой утренний чай на закате он пьет,

А обедает он на рассвете.

В-третьих, с юмором плохо. Ну, как вам сказать?

Если шутку он где-то услышит,

Как жучок, цепенеет, боится понять

И четыре минуты не дышит.

Он, в-четвертых, любитель купальных кабин

И с собою их возит повсюду,

Видя в них украшение гор и долин.

(Я бы мог возразить, но не буду.)

В-пятых, гордость! А далее сделаем так:

Разобьем их на несколько кучек

И рассмотрим отдельно – Лохматых Кусак

И отдельно – Усатых Колючек.

Снарки, в общем, безвредны. Но есть среди них…

(Тут оратор немного смутился)

Есть и БУДЖУМЫ…» Булочник тихо поник

И без чувств на траву повалился.

Вопль третий. Рассказ булочника

И катали его, щекотали его,

Растирали виски винегретом,

Тормошили, будили, в себя приводили

Повидлом и добрым советом.

И когда он очнулся и смог говорить,

Захотел он поведать рассказ.

И вскричал Балабон: «Попрошу не вопить!»

И звонком возбужденно затряс.

Воцарилася тишь. Доносилося лишь,

Как у берега волны бурлили,

Когда тот, кого звали «Эй, как тебя бишь»,

Речь повел в ископаемом стиле.

«Я, – он начал, – из бедной, но честной семьи…»

Перебил Предводитель: «Короче!

Перепрыгнем семью, дорогие мои! –

Этак мы не закончим до ночи».

«Сорок лет уже прыгаю, Боже ты мой! –

Всхлипнул Булочник, вынув платок. —

Буду краток: я помню тот день роковой,

День отплытья – о, как он далек!

Добрый дядюшка мой (по нему я крещен)

На прощание мне говорил…»

«Перепрыгнули дядю!» – взревел Балабон

И сердито в звонок зазвонил.

«Он учил меня так, – не смутился Дохляк, —

Если Снарк – просто Снарк, без подвоха,

Его можно тушить, и в бульон покрошить,

И подать с овощами неплохо.

Ты с умом и со свечкой к нему подступай,

С упованьем и крепкой дубиной,

Понижением акций ему угрожай

И пленяй процветанья картиной…»

«Замечательный метод! – прервал Балабон. —

Я слыхал о нем, честное слово.

Подступать с упованием, я убежден, —

Это первый закон Снарколова!»

«… Но, дружок, берегись, если вдруг набредешь

Вместо Снарка на Буджума. Ибо

Ты без слуху и духу тогда пропадешь,

Не успев даже крикнуть «спасибо».

Вот что, вот что меня постоянно гнетет,

Как припомню – потеет загривок,

И всего меня этак знобит и трясет,

Будто масло сбивают из сливок.

Вот что, вот что страшит…» – «Ну, заладил опять!» –

Перебил предводитель в досаде.

Но уперся Дохляк: «Нет, позвольте сказать:

Вот что, вот что я слышал от дяди.

И в навязчивом сне Снарк является мне

Сумасшедшими, злыми ночами,

И его я крошу, и за горло душу,

И к столу подаю с овощами.

Но я знаю, что если я вдруг набреду

Вместо Снарка на Буджума – худо!

Я без слуху и духу тогда пропаду

И в природе встречаться не буду».

Вопль четвертый. Начало охоты

Балабон покачал головой: «Вот беда!

Что ж вы раньше сказать не сумели?

Подложить нам такую свинью – и когда! –

В двух шагах от намеченной цели.

Все мы будем, конечно, горевать безутешно,

Если что-нибудь с вами случится;

Но зачем же вначале вы об этом молчали,

Когда был еще шанс воротиться?

А теперь – подложить нам такую свинью! –

Снова вынужден вам повторить я».

И со вздохом Дохляк отвечал ему так:

«Я вам все рассказал в день отплытья.

Обвиняйте в убийстве меня, в колдовстве,

В слабоумии, если хотите;

Но в увертках сомнительных и в плутовстве

Я никак не повинен, простите.

Я вам все по-турецки тогда объяснил,

Повторил на фарси, на латыни;

Но сказать по-английски, как видно, забыл –

Это мучит меня и поныне».

«Очень, очень прискорбно, – пропел Балабон. —

Хоть отчасти и мы виноваты.

Но теперь, когда этот вопрос разъяснен,

Продолжать бесполезно дебаты.

Разберемся потом, дело нынче не в том,

Нынче наша забота простая:

Надо Снарка ловить, надо Снарка добыть –

Вот обязанность наша святая.

Его надо с умом и со свечкой искать,

С упованьем и крепкой дубиной,

Понижением акций ему угрожать

И пленять процветанья картиной!

Снарк – серьезная птица! Поверьте, друзья,

Предстоит нам совсем не потеха;

Мы должны все, что можно, и все, что нельзя,

Совершить – но добиться успеха.

Так смелей же вперед, ибо Англия ждет!

Мы положим врага на лопатки!

Кто чем может себя оснащай! Настает

Час последней, решительной схватки!»

Тут Банкир свои слитки разменял на кредитки

И в гроссбух углубился угрюмо,

Пока Булочник, баки разъерошив для драки,

Выколачивал пыль из костюма.

Билетер с Барахольщиком взяли брусок

И лопату точили совместно,

Лишь Бобер продолжал вышивать свой цветок,

Что не очень-то было уместно, —

Хоть ему Барабанщик (и Бывший Судья)

Объяснил на примерах из жизни,

Как легко к вышиванию шьется статья

Об измене гербу и отчизне.

Бедный шляпный Болванщик, утратив покой,

Мял беретку с помпончиком белым,

А Бильярдный Маэстро дрожащей рукой

Кончик носа намазывал мелом.

Браконьер нацепил кружевное жабо

И скулил, перепуган до смерти;

Он признался, что очень боится «бо-бо»

И волнуется, как на концерте.

Он просил: «Не забудьте представить меня,

Если Снарка мы встретим в походе».

Балабон, неизменную важность храня,

Отозвался: «Смотря по погоде».

Видя, как Браконьер себя чинно ведет,

И Бобер, осмелев, разыгрался;

Даже Булочник, этот растяпа, и тот

Бесшабашно присвистнуть пытался.

«Ничего! – предводитель сказал. – Не робей!

Мы покуда еще накануне

Главных дел. Вот как встретится нам

ХВОРОБЕЙ,

Вот тогда пораспустите нюни!»

Вопль пятый. Урок Бобра

И со свечкой искали они, и с умом,

С упованьем и крепкой дубиной,

Понижением акций грозили притом

И пленяли улыбкой невинной.

И решил Браконьер в одиночку рискнуть,

И, влекомый высокою целью,

Он бесстрашно свернул на нехоженый путь

И пошел по глухому ущелью.

Но рискнуть в одиночку решил и Бобер,

Повинуясь наитью момента –

И при этом как будто не видя в упор

В двух шагах своего конкурента.

Каждый думал, казалось, про будущий бой,

Жаждал подвига, словно награды! –

И не выдал ни словом ни тот, ни другой

На лице проступившей досады.

Но все у́же тропа становилась, и мрак

Постепенно окутал округу,

Так что сами они не заметили, как

Их притерло вплотную друг к другу.

Вдруг пронзительный крик, непонятен и дик,

Над горой прокатился уныло;

И Бобер обомлел, побелев, точно мел,

И в кишках Браконьера заныло.

Ему вспомнилась милого детства пора,

Невозвратные светлые дали –

Так похож был тот крик на скрипенье пера,

Выводящего двойку в журнале.

«Это крик Хворобья! – громко выдохнул он

И на сторону сплюнул от сглазу. —

Как сказал бы теперь старина Балабон,

Говорю вам по первому разу.

Это клич Хворобья! Продолжайте считать,

Только в точности, а не примерно.

Это – песнь Хворобья! – повторяю опять.

Если трижды сказал, значит, верно».

Всполошенный Бобер скрупулезно считал,

Всей душой погрузившись в работу,

Но когда этот крик в третий раз прозвучал,

Передрейфил и сбился со счету.

Все смешалось в лохматой его голове,

Ум за разум зашел от натуги.

«Сколько было вначале – одна или две?

Я не помню», – шептал он в испуге.

«Этот палец загнем, а другой отогнем…

Что-то плохо сгибается палец;

Вижу, выхода нет – не сойдется ответ», —

И заплакал несчастный страдалец.

«Это – легкий пример, – заявил Браконьер. —

Принесите перо и чернила;

Я решу вам шутя этот жалкий пример,

Лишь бы только бумаги хватило».

Тут Бобер притащил две бутылки чернил,

Кипу лучшей бумаги в портфеле…

Обитатели гор выползали из нор

И на них с любопытством смотрели.

Между тем Браконьер, прикипая к перу,

Все строчил без оглядки и лени,

В популярном ключе объясняя Бобру

Ход научных своих вычислений.

«За основу берем цифру, равную трем

(С трех удобней всего начинать),