332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Людвиг Павельчик » Рыдания усопших (сборник) » Текст книги (страница 14)
Рыдания усопших (сборник)
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 01:53

Текст книги "Рыдания усопших (сборник)"


Автор книги: Людвиг Павельчик




Жанр:

   

Ужасы



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Абсолютно ясно, бабушка. Но я здесь не из-за Ману, а по поводу другого Вашего внука.

Другого внука? Что Вы мне голову морочите? У меня нет внуков, кроме этого оболтуса, и никогда не было. Клавдии хватило лишь на одного, и это, знаете ли, хорошо – второго такого я бы не вынесла. Так о чем мы говорили?

Ах ты, Господи! И интересно же было Алоису Альцгеймеру изо дня в день заниматься такими вот пациентами! Память у старухи явно сыпалась, и мне наверняка придется повторять каждый вопрос по двадцать раз, чтобы добиться ответа.

Я хотел спросить Вас о внуке, но не о Ману, которого я не знаю, а о Лукасе. Дело в том, что он попросил меня вчера кое о чем, а свой телефон отключил, да и в квартире…

Я осекся и замолчал, заметив наступившие вдруг в старухе перемены. Лицо ее окаменело и стало похоже на маску, а корявые, пораженные артритом пальцы с такой силой сжали столешницу серванта, что мгновенно побелели. Мне показалось, что ее хватил или вот-вот хватит удар, и я, вскочив с дивана, кинулся ей на помощь. Однако бабка отшатнулась от меня, как от прокаженного и, выбросив вперед свободную руку, начала махать ею перед моим лицом, словно я впрямь собрался ее атаковать.

Я в замешательстве отступил, не понимая, что в моих словах могло так взволновать собеседницу. Может быть, она знает про Люка что-нибудь нелицеприятное и покрывает его, а я своим приходом внушил ей страх? Как же мне ее теперь успокоить?

Всем своим видом давая понять, что смиренно жду и не собираюсь больше приближаться к ней, я продолжал наблюдать за старухой. Немного придя в себя, но не утратив настороженности и явной антипатии во взгляде, она уставилась на меня сквозь толстенные линзы своих очков и бросила:

Кто Вас прислал? Что Вам здесь нужно?

Тщательно подбирая слова, я еще раз постарался донести до нее суть своей мысли:

Меня не присылали. Ни Мануэль, ни кто бы то ни было. Я – приятель Лукаса, который, как я полагал, приходится Вам внуком или, во всяком случае, является членом Вашей семьи. Несколько месяцев тому назад я по его просьбе был здесь, правда, в дом не заходил и ни Вас, ни матери Лукаса не видел, но был представлен его отцу, который, несомненно, сможет подтвердить это, если Вы сомневаетесь в моих дружелюбных намерениях…

Реакция старухи снова поразила меня: закрыв рот трясущейся рукой, она медленно сползла на пол у серванта и выкрикнула слабым хриплым голосом:

Убирайся отсюда, ублюдок! Пошел прочь и не смей больше появляться здесь! Грум!

Судя по доносившемуся из глубины дома – наверное, из кухни – чавканью, псина как раз что-то жрала, а потому не сразу отреагировала на зов хозяйки, дав мне тогда возможность сбежать целым и невредимым. Я бросился к дверям, выскочил на улицу, не помня как очутился в автомобиле и дал газ.

Что ж это такое, подумал я, чем вызвана эта неприязнь полоумной бабки? Старческим ли слабоумием, или этот придурок и здесь набедокурил, да так, что родная бабка ничего про него слышать не хочет? Не подсунул ли он ей, часом, ее собственный череп? Впрочем, ирония тут вряд ли могла помочь – нужно было придумать способ выяснить правду.

IX

Итак, чем я располагал на тот момент? У меня были два черепа – точные копии черепов Лукаса и его новоиспеченной супруги, брошенная квартира этой парочки, которая якобы уже четвертый месяц пустует, неблагодарный Жак да выжившая из ума бабка Люка с ее бреднями про не угодившего ей чем-то Ману и агрессивными выпадами. Ах да, был еще прожорливый Грум и эта неизвестная Клавдия, чье спокойствие старуха намеревалась оберегать с помощью полиции. Кто она? Бабка сказала, что у нее «нет внуков, кроме этого оболтуса, потому что Клавдии хватило лишь на одного»; выходит, эта особа – бабкина дочь, а Мануэль – внук? В таком случае, кем же ей приходится Люк? Внучатым племянником? Сыном золовки от первого брака? Тьфу ты, черт! Запутаться в чужом семействе ничего не стоило.

А если предположить, что старуха вообще не имеет к Барлоу никакого отношения? Что, если родители этого парня, подобно той Кристе из квартиры, давно обретаются в доме престарелых, а тут живут другие люди? Нет, не вяжется… Во-первых, виденного мною недавно отца Люка никаким образом нельзя было причислить к престарелым, а во-вторых, в таком случае бабка просто сказала бы что-то вроде: «А-а-а-а, Вы про них, молодой человек! Да они съехали недавно, поспрошайте-ка в обители для пожилых маразматиков…», и не стала бы хриплым голосом прогонять прочь незнакомого вежливого визитера и травить его зверюгой. Но что же тогда?

Поднявшись в свою квартиру, я налил себе чаю (коньяк, что ни говорите, мешает собраться с мыслями) и перевел дух. Если бы в тот момент, господа, я махнул на все рукой и отказался от дальнейших поисков, то, уверен, не очутился бы тут у вас. Но, как вы сами понимаете, загадки такого рода – редкий подарок в размеренной жизни рядового ученого, и я никакими силами не смог бы подавить в себе охватившее меня возбуждение, даже если бы очень захотел.

Я достал из сумки и еще раз осмотрел черепа. По всем признакам (я не буду сейчас вдаваться в нюансы антропологии, ибо они покажутся вам скучными) они уже не одно десятилетие были лишены тканного покрова, а посему дикое предположение, что некие преступники убили молодую пару, выварили кости, а затем перевоплотились в Люка и Карин, чтобы ввести меня в заблуждение, не выдерживало критики и должно было быть отвергнуто. Стоп! А почему я, собственно, поверил Жаку, когда он сказал, что компьютер не атакован и программа исправна? Ведь если предположить, что и он каким-то образом причастен к обману, то все встает на свои места! Гм… Все, да не все. Ни исчезновения четы Барлоу, ни их пустующей квартиры, ни поведения ругающей Ману старухи это не объясняло.

Тут я вскочил. Ведь у меня же есть визитная карточка Люка! Он дал мне ее с полгода назад, когда его повысили по службе (себялюбец раздавал их тогда направо и налево, с самым наискромнейшим выражением лоснящейся физиономии), и она поможет мне вспомнить название организации, где он работает! Я перерыл все ящики письменного стола, вывернул карманы у всех висящих в шкафу пиджаков и курток и наконец нашел ее – синий картонный прямоугольник с золочеными буквами «Вернер & Co – Строительная компания». Под названием фирмы было вытеснено имя самого Лукаса с припиской «Ведущий инженер», а также адрес и телефонный номер, под которым этот самый инженер был досягаем. Обрадованный, я немедля схватил трубку и защелкал кнопками. Нужно ли говорить, господа, что указанный на визитке номер не существовал? Для верности я набрал его несколько раз, но электронная тетка терпеливо повторяла одно и то же: нету, дескать, ни номера такого, ни абонента, ни сил моих сносить твою назойливость, Шписс…

В сердцах бросив трубку, я кинулся к компьютеру и задал в строке поиска интересующую меня фирму. «Вернеров & Co» обнаружилось несколько, однако строительная фирма с таким именем, имеющая резиденцию в нашем городе, была лишь одна, и под названием ее недвусмысленно сообщалось:

«Прогорев на проекте строительства медиа-центра, фирма в 1978-ом году прекратила свое существование. Попытки владельцев фирмы найти источник финансирования не увенчались успехом. Здание офиса, склады и оборудование были проданы с торгов, частично компании ****, частично муниципалитету». Вот и вся информация.

Можете ли вы себе представить, в какое замешательство привели меня эти несколько строк? Что это? Часть игры? Коварного плана? Быть может, этот Лукас – вовсе и не инженер, а преступник? Но какую же, черт возьми, конечную цель он может преследовать? Что могло понадобиться ему от меня – рядового ученого, занимающегося мирными исследованиями и не имеющего доступа ни к материальным благам, ни к секретному оружию или чему-то такому, за чем обычно гоняются бандиты в криминальных сериалах?

Поразмыслив, я пришел к выводу, что мне эта загадка не по зубам и единственным правильным решением было бы обратиться за помощью в полицию. Однако спустя полчаса разум мой возобладал над эмоциями, и я решил отказаться от этого безумного мероприятия, тем самым отсрочив мое появление в этих стенах, господа. Успокоившись, я обнаружил, что исчерпал еще не все возможные средства на пути к истине и, открыв записную книжку, стал выискивать общих с Лукасом знакомых, прежде всего тех, кто присутствовал на той вечеринке в их с Карин новой квартире. Таких оказалось лишь двое: Ян Радек – помощник начальника железнодорожного вокзала, и Вера Снок – менеджер одной из грузоперевозочных компаний. В моих записях оказались почему-то лишь служебные телефоны этих людей (я встречался с ними всего несколько раз и всегда в обществе), что несколько осложняло дело, но большой помехой не было. Сначала я позвонил на вокзал и попросил пригласить к аппарату Яна, назвавшись для верности его близким знакомым. Однако человек, говоривший со мной, усомнился в этом, заявив, что, будь я знакомым господина Радека, то, несомненно, знал бы, что он погиб месяц назад в автомобильной катастрофе. Может ли он еще чем-то быть мне полезным? Я в сердцах бросил, что он – самый бесполезный из всех моих собеседников, и бросил трубку. Меня охватило волнение, но не по поводу кончины железнодорожника, а в связи с собственным моим состоянием – всегда учтивый и вежливый, я перестал контролировать свои эмоции и начал превращаться в грубияна, что мне ужасно не нравилось. Пообещав себе впредь держать себя в руках, я набрал номер госпожи Снок и, к вящей моей радости, был вскоре соединен с нею. Заявив, что ей приятно меня слышать, Вера вежливо поинтересовалась причиной моего к ней интереса. На мое предложение встретиться и обсудить кое-что она с сожалением в голосе ответила, что никак не сможет вырваться из рутины служебной и семейной жизни (иными словами, я казался ей слишком невзрачным) и принять меня в своей конторе также не сможет по причине своей необыкновенной занятости (явно стесняется показывать меня сослуживцам), но, если это действительно важно, то я могу изложить ей мое «кое-что» прямо сейчас. Я не стал ломаться:

Понимаешь, я с ног сбился, разыскивая Барлоу. Ни дома, ни у родителей его нет, а интернет выдает мне какие-то странные вещи касательно фирмы, где он служит. Может быть, ты видела его в последнее время или знаешь его новый номер?

В трубке было тихо. Вера явно что-то обдумывала.

Алло! Вера! Ты здесь?

Да-да, доктор Шписс…

Так что же?

Простите, не могу припомнить, о ком Вы говорите. Что за Барлоу?

Вот те на! И она туда же!

Как это ты не помнишь Лукаса? Мы вместе с тобой были у него на вечеринке месяца четыре тому назад, и ты еще расспрашивала меня про всякую археологическую ерунду у камина, а потом вы с Карин шептались о чем-то в кухне… Ну, вспомнила?

Хм… Боюсь, Вы что-то путаете, доктор. Я действительно не знаю ни… как Вы сказали? …Лукаса, ни эту Карин. Мне жаль.

Ей жаль! Что ты мне голову морочишь?! Где ж мы с тобой, по-твоему, познакомились?

По-моему, в краеведческом музее, где вы читали лекцию о неандертальцах в прошлом июле. И с какой стати Вы на меня кричите, доктор Шписс?

В ее голосе послышалось раздражение, а словами «доктор Шписс» она просто плюнула в меня. Секунду спустя в трубке раздались частые гудки, и я понял, что перезванивать бесполезно.

В музее, говоришь? Точно. Музей был. Лекция была. Были какие-то взбалмошные девицы в тамошнем кафе, расспрашивающие про всякую ерунду. Веры Снок там не было. Ну, не было там Веры Снок, черт побери! Господи, пожалей меня! С чего это вдруг она взялась обращаться ко мне на «Вы» и по титулу? Если мои воспоминания верны, то на той проклятой вечеринке мы все договорились «быть друг с другом попроще»…. Но ведь Вера утверждала, что никакой вечеринки как раз таки и не было!

«Что значит – не было? – я почти уже топал ногами. – И кто такая, в конце концов, эта чертова Вера, чтобы опровергать очевидное? Нет никаких сомнений, что она в сговоре со всеми остальными и сейчас просто потешалась надо мной! Ну, как же мне вывести их всех на чистую воду?!»

Я вижу, господа, Вы украдкой переглядываетесь между собою, и знаю, что не убедил вас в своей правоте. Ну, что ж, такова Ваша профессия – отыскивать признаки психического расстройства в любом, дерзнувшем хотя бы на йоту отклониться от общепринятых постулатов… Впрочем, господа, теперь я уж и сам не уверен в том, что здоров. Должно быть, благодаря Вашему зуклопентиксолу (да-да, я запомнил это ужасное слово, доктор!) я и впрямь начал склоняться к переосмыслению реальности произошедшего и готов смотреть на вещи более трезво. Но позвольте мне закончить эту несуразную историю!

Уверившись в том, что против меня существует заговор и поражаясь его масштабам, я решил действовать более решительно, а если придется, то и жестко. Раз уж этим людям чуждо всякое воспитание, то с какой стати мне придерживаться каких-то там манер и быть с ними обходительным? Схватив папку с полученными с помощью «Слепков» портретами, я вновь бросился к автомобилю и помчался к дому родителей этой сволочи – Лукаса, я был полон решимости выбить из них объяснение хамского поведения старухи, а также информацию о местонахождении этого паршивца, кем бы он ей там ни приходился. Дорогой я немного успокоился и решил действовать более обдуманно, укрывшись под сенью развесистой липы в полусотне шагов от дома, я стал дожидаться появления кого-нибудь из домочадцев старой маразматички, так как понимал, что еще один контакт с нею ничего мне не принесет.

Минут сорок ничего не происходило, но затем терпение мое было вознаграждено, – дверь дома открылась, и на улицу вышла элегантно одетая женщина пожилого возраста, посмотревшая зачем-то на небо и запершая дверь на ключ. Она не направилась ни к автомобильной стоянке, ни вдоль по улице, а уселась на скамейку у забора, раскрыла какой-то журнал и принялась неспешно его листать. Из моего укрытия я смог различить, что, хотя женщина и в летах, но до бабки, с которой я недавно имел несчастье общаться, ей далеко. Поразмыслив, я пришел к выводу, что она вполне могла бы оказаться той самой Клавдией, которой, по словам старухи, «хватило лишь на одного внука». Судя по наличию у нее ключа от входной двери, женщина наверняка жила в доме, а значит, просто обязана была знать Люка. Быть может, она окажется более словоохотливой и прольет свет на всю эту историю?

Решившись, я вышел из-за дерева и прямиком направился к скамейке, положив себе быть до предела вежливым и осторожным.

Здравствуйте! Позволите присесть? – изрек я самым беспечным тоном, на который был способен в сложившейся ситуации.

Женщина подняла на меня глаза, и я увидел, что ей не меньше семидесяти, но она прекрасно сохранилась, следила за собой и стариться не собиралась.

Пожалуйста, голос ее был глубоким и чистым, в отличие от дребезжащих перекатов скрывающейся в недрах дома карги, однако сходство между обеими было несомненным, подтверждая мое предположение, что передо мною – Клавдия. – Вам что-то угодно?

Я присел на краешек скамейки.

Видите ли… В этом доме жили родители моего приятеля, который куда-то запропастился, но… женщина, открывшая мне сегодня утром дверь, повела себя как-то странно, и я не смог ничего узнать.

А, так это были Вы! Мама говорила мне, что некто появлялся здесь и расспрашивал о Ману, но она страдает старческим слабоумием и не в состоянии адекватно отвечать на вопросы, так что не сердитесь на нее за агрессию! Ведь она, конечно же, накричала на Вас?

Я постарался состроить такую гримасу, из которой было бы ясно, что да, мол, накричала, но я не придаю этому никакого значения и сочувствую недугу старой женщины. Клавдия вздохнула:

Да… Что с нами делают годы! Боюсь, что и моя память уже не та, что раньше. Так Вы – приятель моего Ману?

Не совсем. То есть, вовсе нет. Я никогда не видел Ману и ничего о нем не знаю. Речь идет о Вашем племяннике или вроде того… Его зовут Лукас Барлоу. Он, понимаете ли…

Я осекся, потому что Клавдия внезапно повернулась ко мне вполоборота и сделала такое лицо, словно я принялся ее домогаться.

Лукас, Вы сказали? Причем здесь он?

Господи! Какие они здесь все нудные и непонятливые!

Вы не волнуйтесь, Клавдия – дело совсем пустячное: Люк с женой заходили ко мне вчера утром и попросили кое-что для них сделать. Я просьбу выполнил, но оказалось, что они оба куда-то пропали и я не знаю, где их искать.

Пожилая женщина воззрилась на меня, как на диковинный музейный экспонат. Затем в глазах ее мелькнула искорка радости, удивившая меня.

Так они нашлись? – спросила вдруг Клавдия едва слышным шепотом и схватила меня за руку, чем повергла в еще большее удивление. Что же тут у них происходит?

Да нет же! Я сказал, что Люк и Карин исчезли после того, как были у меня! Они, конечно, могли куда-то уехать, но квартира, которую они сняли лишь несколько месяцев назад, пустует, и никто ничего о них не знает! Вы не находите это странным?

Квартира? Вы сказали, они сняли квартиру?! – женщина выглядела пораженной до глубины души.

Ну да… Они ведь собирались заводить ребенка, и им требовалось больше места…

«Бог мой, что я несу? Кому нужны все эти подробности?»

Я решил не дожидаться, пока она упадет в обморок или, чего доброго, начнет орать, как ее полоумная мамаша, и быстро вынул из папки ламинированные изображения.

Да вот, собственно, о чем шла речь! Люк просто хотел, чтобы я изготовил эти портреты со… со слепков, что они принесли, и теперь я должен вручить их ему.

Клавдия впилась взглядом в изображения и несколько секунд не издавала ни звука. Затем она медленно повернула голову и отчеканила:

Вы – идиот или просто издеваетесь надо мной?

Я опешил от столь откровенной грубости, но решил не сдаваться:

Поверьте, Вам не о чем беспокоиться! Меня совершенно не интересуют его дела, я хотел лишь передать Люку снимки!

«Куда же я влип, черт побери?! Похоже, с этим парнем и впрямь что-то нечисто, раз все они так боятся говорить о нем! Но нельзя останавливаться!»

Он приходится Вам родственником? Быть может, племянником? Вы знаете, где его искать?

Тут Клавдия резко встала со скамейки и, отойдя на шаг, процедила с внезапной злобой:

– Ищи его в аду, урод ты чертов! Этот поганец сбежал, оставив нас без средств к существованию! Надеюсь, что его поганые кости обглодали звери, как и твои сейчас обглодают!

Она бросилась к дому, и я услышал, как щелкнул замок и раздался ее визгливый голос:

Фас, Грум!

Не успел я опомниться, как вылетела эта зверюга и набросилась на меня! Пытаясь выжить, я сунул ей в пасть руку, а потом все закрутилось, словно в водовороте. Не знаю, сколько прошло времени, но пса кто-то оттянул, и я увидел полицейские мундиры, а вскоре оказался здесь. Думаю, господа, что вы совершенно правы и я сошел с ума, поскольку теперь и сам уже не верю во все то, что рассказал вам… Поняв, что безнадежен, я пытался вчера свести счеты с жизнью, но Вы, доктор, помогли мне, и теперь я в порядке, хотя и крайне расстроен. Вот и вся моя история, господа».

X

Проговорив столько времени, пациент, казалось, выдохся и сидел теперь неподвижно, сгорбившись на стуле и понурив голову. Связность и логическая последовательность его рассказа, пусть и крайне странного по сути, произвела на предвзятых изначально слушателей положительное впечатление, не позволяя утвердиться в неблагозвучном диагнозе, который они ему уже было поставили. Ни разорванности мышления, ни поддающегося классификации бреда, ни галлюцинаторных переживаний с соответствующим аффектом установить было нельзя, а внезапное восстановление критической самооценки больного с дифференцированным восприятием реальности невозможно было приписать одной-единственной инъекции зуклопентиксола.

Так думали молодая практикантка Лина и горячий, способный, но не очень опытный доктор Коршовски. Что же касается Убертуса, то он не занимался анализом актуальной психопатологической картины пациента, будучи занят другой мыслью.

Все это очень хорошо, господин Шписс, изрек он, прочистив предварительно горло булькающим кашлем, но где же эти Ваши заламинированные портреты? Мне хотелось бы взглянуть на них, прежде чем делать какие-то выводы.

Шписс поднял голову.

Откуда мне знать, доктор? Полицейские отняли их у меня, вернее, подобрали с земли неподалеку от места моей схватки с псом и более уж не вернули.

Почему?

Они полицейские, доктор.

Понятно. И все же, Коршовски, на сей раз Убертус повернулся к молодому коллеге, неплохо бы выяснить, о чем идет речь – тогда мы имели бы более четкое представление о фабуле бреда этого пациента. Кстати, почему он до сих пор здесь? Отправляйтесь-ка, голубчик, в палату и отдохните. А после обеда получите еще один укольчик.

Шписс недоуменно посмотрел на него. Должно быть, уважаемому в кругах своих коллег ученому было в новинку именоваться голубчиком, да и укольчик…

Я не нуждаюсь больше в уколах, доктор. Я спокоен и не собираюсь…

Отправляйтесь, отправляйтесь! Не нужно тут очень-то пререкаться.

Антрополог и не пререкался. Поняв серьезность своего положения, он молча встал и, кивнув в пространство между врачами, вышел из кабинета.

Тут подала голос Лина, о существовании которой все забыли:

Я случайно присутствовала при приеме пациента в отделение и припоминаю, что видела среди его вещей какую-то папку. Принести?

Будьте столь любезны, цыпочка, позволил себе быть коробящее – развязным Убертус.

Мысленно плюнув ему в рожу, девушка вышла, но быстро вернулась, неся два заламинированных листа бумаги размером А4 и рассматривая их по пути.

Вот, доктор Убертус, я нашла… Это и впрямь портреты!

Дайте-ка их сюда, милашка, приказал глава клиники, выказав при этом странное нетерпение, словно речь шла о чем-то очень для него важном. – Как он сказал? Барлоу?

Портрет молодого мужчины с колючим взглядом и чуть капризным ртом он удостоил лишь беглого взгляда и тут же передал Коршовски. Однако второе изображение прочно приковало его внимание: то была женщина с распущенными волосами, пронзительным взглядом и высоким лбом. Помимо того, удивительный аппарат Шписса угадал и изобразил шею и частично плечи особы, без которых портрет не был бы портретом. Тонкие губы женщины были сжаты в прямую линию, но остолбеневшему отчего-то Убертусу вдруг показалось, что правый их уголок едва заметно приподнялся в снисходительной усмешке, и он, повинуясь внезапному порыву, перевернул изображение «лицом вниз», чем вызвал недоумение Лины и оторвавшегося от созерцания второго портрета Коршовски.

В чем дело, доктор Убертус? – спросил тот, нахмурившись. – Что-то не так?

Нет, нет… – пробормотал смущенный его шеф. – Просто… просто мне показалось, что я уже видел это лицо. Однако этого не может быть… Нет, конечно, этого совершенно не может быть! Должно быть, я слишком внимательно слушал рассказ этого пациента и накрутил себе всякого… Вздор. Забудьте!

Коршовски послушно забыл. Какое ему дело до глупостей старого чудака? Лично ему ни самодовольная физиономия «заламинированного» франта, ни смазливая (но и только!) мордашка его жены никого не напомнили, да и не вызвали особо интереса. Он относился к делу с практической стороны, а пока никаких доказательств того, что портреты являются «слепками» черепов, а не результатом несложной компьютерной графики, не было. Да и будь это так – какое отношение все это имеет к психиатрии?

Тут Убертус взглянул на часы и деланно присвистнул:

Ого, ребятки! Мы, похоже, засиделись! Случай, безусловно, интересный, однако и о других пациентах нужно подумать. А Вам, милочка, повернулся он к Лине, и вовсе не след рассиживаться по кабинетам – нужно опыта набираться! Давайте-ка, отрывайте свои… в общем, отправляйтесь по отделениям!

Едва дождавшись, пока дверь за молодыми коллегами закроется, Убертус вновь схватил со стола позабытые услужливой Линой портреты, вернее, один из них, и несколько минут внимательно рассматривал его, кусая нижнюю губу и недоуменно покачивая головой. Затем, приняв какое-то решение, он вытолкнул из кресла свое грузное тело, надел плащ, поставил секретаршу в известность, что сегодня уж не вернется и отбыл в неизвестном направлении.

Час спустя его можно было видеть входящим в дверь уже знакомого нам по описанию Алекса Шписса дома в Синей Деревне. Вас мог бы, пожалуй, удивить тот факт, что Клавдия, обошедшаяся с несчастным антропологом столь жестко, на сей раз расплылась в улыбке, залебезила перед гостем и заперла вкусившего крови Грума как можно дальше, а самого доктора провела в гостиную и попыталась угостить какой-то стряпней. Однако если бы вы были допущены в больничные архивы и имели возможность в них основательно порыться, то поняли бы, а чем тут дело: пожилая женщина была многолетней пациенткой нашего доктора, свихнувшейся в ранней молодости после какого-то семейного скандала и принявшей немало «укольчиков» по росчерку его заботливого пера. Начало этим отношениям было положено еще в те времена, когда у пациентов психиатрических клиник не очень-то спрашивали разрешения на лечение, что и привело к привычке заискивать перед врачами. А может быть, у Клавдии имелись и другие причины относиться к доктору Убертусу столь трепетно – кто его знает? Как бы то ни было, с ним она готова была говорить на любую тему и дать какую угодно информацию. Предъявленные ей снимки – слепки расстроили ее и даже заставили всплакнуть, но приступа ярости, как в случае со Шписсом, не вызвали.

Позже взволнованный доктор Убертус самолично появился в офисе одной из небольших авиационных компаний, где разговаривал со встретившим его грузным господином сначала увещевательно, потом на повышенных тонах. Господин сначала отнекивался, затем, видимо, сдался и попросил психиатра обождать, что тот и сделал, продолжая нервно расхаживать взад-вперед по кабинету. Любой мало-мальски внимательный наблюдатель тут же заметил бы, что доктор не только взволнован и расстроен, но и явно чем-то напуган, и именно испуг этот заставлял его торопиться.

Получив требуемую информацию, Убертус покинул контору, поспешно сел в машину и отбыл из города в северном направлении.

Вернувшись под утро, уставший, мокрый от проливного дождя и даже похудевший от переживаний, он, тем не менее, не поехал домой освежиться, а вновь отправился к грузному авиационному господину, с которым на этот раз говорил совсем недолго и, подписав что-то, отправился в клинику.

Было еще совсем рано, и секретарши на своем месте не оказалось, что порадовало Убертуса. Переодевшись в халат и ополоснув лицо, доктор, махнув постовой сестре, чтобы не суетилась, прошел прямиком в палату Алекса Шписса, который уже проснулся и стоял у окна, тревожно вглядываясь в дождь. Видимо, беспокойство вернулось к нему.

Увидев Убертуса, пациент разволновался еще больше и инстинктивно прижал к груди руки, словно то был не врач, а искусавший его пес Грум. Чуть прищурившись по причине близорукости, он молча ждал; весь вид его говорил о том, что ни на что хорошее он уже не рассчитывает. Доктор молча предложил ему сесть на кровать, а сам устроился на стуле напротив. Попытавшись вложить в голос как можно больше беспечности, он начал:

Ну что ж это Вы, мой дорогой, не спите в такую рань? В Вашем состоянии сон – лучшее лекарство, ведь только во сне мозг человека отдыхает и успокаивается!

Какой уж тут сон, доктор?! Разве же можно спокойно спать после всего того, что случилось?

Убертус понимающе улыбнулся:

Ну-ну, ну-ну… Может быть, Вы и правы. Ну, да оставим это – я собирался говорить с Вами о другом.

Да? – брови больного чуть приподнялись. – О чем же?

Скажите-ка мне, молодой человек… А этот Ваш приятель, Лукас, когда вручил Вам черепа, не сообщил, когда собирается вернуться за ними?

Н-нет… А хотя подождите… Он, кажется, сказал, что заглянет через пару дней. Для него было очень важно помочь родственникам погибших найти тела и похоронить их как подобает. Но ведь если это была шутка, то…

Боюсь, мой милый, что шутками тут и не пахнет! – перебил антрополога Убертус. – Вся эта история – и для Вас в особенности – не сводится к исчезновению четы Барлоу: в ней замешан еще кое-кто!

Шписс посмотрел на собеседника со смесью тревоги и недоумения во взгляде.

Не могли бы Вы, доктор, изъясняться понятнее? Мне и без того нелегко в сложившейся ситуации – вспомните только, где я нахожусь! – а Вы пытаетесь запутать меня еще больше…

Отнюдь, старина! Сейчас я расскажу Вам кое-что, и многое станет ясно. Итак, скажу сразу я нашел Лукаса Барлоу и его красотку-жену, что так удачно вышла на Вашем «слепке»… Вернее, их самих я не обнаружил, но установил их точное местонахождение.

Правда?! – глаза Шписса засияли. – И где же они, доктор? Вы говорили с ними?

Хм… К счастью, нет. Как Вы нам и рассказывали, супруги Барлоу попали в авиакатастрофу в Альпах…

Да-да, разумеется, мне это известно! Ну же, доктор!

Однако Вам неизвестны два маленьких, так сказать, нюанса… Во-первых, это случилось не сейчас, а в 1967-ом году, а во-вторых, никакого чудесного спасения не произошло – они оба погибли.

Окаменевшее лицо пациента выражало все что угодно, кроме веры в психическое благополучие доктора Убертуса. Взгляд Шписса остекленел, а руки снова невольно прижались к груди, словно для защиты.

Да-да, мой бедный антрополог! Они так и не сумели выбраться из искореженных обломков их злосчастной «Цессны», которую безответственный пилот завел в самое сердце бури, вместо того, чтобы при первых же ее признаках искать посадки. Мало того, после катастрофы ему одному удалось выбраться из машины и выжить, а на стоны живых еще Барлоу он просто не обратил внимания, бросив их на произвол судьбы, которая оказалась столь ужасной.

Вы… Вы сейчас серьезно все это мне говорите, доктор?

Абсолютно. Кстати, разбитую «Цессну» так и не нашли – пилот поклялся тогда, что понятия не имеет о том, в какой именно части Альп упал самолет. Его, дескать, чудом выбросило из кабины еще до падения. Поисковые группы повозились, правда, для виду в том районе, но ничего не отыскали и прекратили поиски. Таким образом, Ваш «друг» с женой, – при этих словах Убертус усмехнулся, – вынуждены были сами выламывать свои черепа и тащить их к Вам, чтобы установить истину. Ведь он говорил Вам, что желает, чтобы родственники опознали и похоронили погибших, правда?

П-правда… Но ведь это… это не может быть правдой! Вы, верно, издеваетесь надо мною, или у Вас такой метод «шоковой терапии»?

Какая уж тут, к дьяволу, терапия! – махнул рукой погрустневший Убертус. – Тут дела поважнее…

Какие же?

Слушайте дальше. Перед смертью Барлоу вогнал свою семью и семью своих родителей в долги, купив акции какой-то судоходной компании. Он заверял, что деньги вернутся сторицей, но, погибнув, не вернул в семью ни гроша, чем обрек близких на прозябание. Это-то и стало причиной душевной болезни его младшей сестры Клавдии Барлоу – она была некрасива и могла рассчитывать на хорошую партию лишь благодаря приданому, которого брат ее лишил. Мне, признаться, удалось тогда поставить ее на ноги, но стабильности аффекта мы так и не добились… Помните, как она внезапно взвилась и спустила на Вас пса, стоило Вам упомянуть имя ее брата? Боюсь, она до сих пор уверена, что он и его новоиспеченная жена попросту скрылись тогда со всеми деньгами… Думаю, что это – одна из причин того, почему мертвый Лукас постарался сделать тайное явным. Ему там не хочется, чтобы здесь его проклинали.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю