Текст книги "Евреи в жизни одной женщины (сборник)"

Традиция

Она ждала этого звонка с Рождества. Состоится ли? А может, передумали и разбрелись по домам, забегались или просто устали от обилия нахлынувших праздников или забыли.

Супруги Татьяна и Назар открыли персональную выставку в Будапеште в канун православного Рождества. Возможно, ещё там, не вернулись. Лялька вторые рождественские каникулы кряду, покоряет Будапешт в компании сестры и её нового мужа. Они облюбовали один из самых престижных отелей в центре венгерской столицы, славящемся термальными бассейнами и саунами. Масса впечатлений, о которых Ляльчик рассказывает сладко и лениво, описывая отличный сервис и всякие диковинки, живописно и с подробностями.

Она, конечно же, поехала бы в этом году в другую, замечательную и не менее роскошную страну, но очередной муж богатой сестры капризен, консервативен и с его мнением пока что считаются больше, чем с её, Лялькиным. Увы, кто платит – тот и музыку заказывает. Лялька молчит, потому что не платит, зависима, только чуть поджимает губки, но покоряется. С другой стороны не так часто предоставляется возможность пожить в номере стоимостью сто долларов в сутки и встретить Новый год за границей. Будапешт развлечениями славится. Почему бы и нет? В праздники Будапешт, как Ноев ковчег, здесь всякой твари по паре.

«Я же не виновата, что у меня такая крутая сестра – громко оправдывается, слегка кокетничая, Ляльчик, возвращаясь после очередного вояжа в новой роскошной шубке чуть-чуть поношенной, но в тайну эту посвящены только избранные. Сестра щедра и шубок у Ляльчика много. Она от счастья на седьмом небе. Женщина без одежды – это понятно, но без меха…. Шубка код, текст-шифровка, визитная карточка в клуб аристократов. И Лялька жмурится, гладит рукой шкурки убиенных животных, нежит ладонь сладостным прикосновением.

До появления нового мужа они с сестрой изведали радость наслаждений в странах, изобилующих экзотикой. В лексикон нашего провинциального города уверенно вошла и мгновенно стала крылатой фраза, брошенная в момент прощания с подругами второпях на перекрёстке: «Ноги моей больше на Канарах не будет» – безапелляционно сказала Ляльчик, и ей поверили. Утверждение передавалась и комментировалась, как бы шло по этапу. Круг общения Ляльчика был довольно широк, фраза быстро распространилась среди знакомых и совсем незнакомых людей. Истинную причину бунта знали не многие. Путешествие с сестричкой на знаменитые острова закончилось для обеих жутким расстройством желудка.

Ляльчик вдруг, к своему собственному удивлению, стала ярым пропагандистом красот и достопримечательностей родины и Крыма, в частности. Дачу на южном берегу, не то в Мисхоре, не то в Гурзуфе, сестра прикупила давно, в сравнительное недорогое время, и Ляльчик ежегодно ездила туда оздоровляться и молодеть. «Лучше нашего Крыма ничего нет» – заявила она. И ей поверили все, кто не был на Канарах, но отдыхал в Крыму. К ним присоединились те, кто не был ни там, ни там. Единогласие уходило вглубь человеческой тонкой психологии. Большинство знакомых хорошо знали, что на Канары они с расстройством или без расстройства этого чёртового желудка никогда не попадут. К тому же делать там, нам людям требовательным и искушённым, нечего. Лялька сказала, что на островах всё привозное и пальмы повсюду растут, как комнатные цветы, в горшках. С ней согласилась менее везучая на развлечения и деньги часть приятелей и приятельниц и их ущемлённое самолюбие сразу же успокоилось. Авторитет её был высок, и подвергнуть сказанное сомнению никто не решился. Ляльчика, нежное, кокетливое и не унывающее создание, любили все без исключения.

«О чём сейчас щебечет наша милая Лялечка?» – с тоской подумала Ольга. Может, они замотались, забыли, вспомнят о не состоявшейся встрече с явным сожалением уже на одном из дней рождений, которые обрушиваются на них весной, как паводки в горах. И угораздило им всем родиться почти в одно время. Прямо никакого продыху. Но до весны, до первого дня рождения, первых сигналов приближающегося тепла, встреч на природе, летних городских террасах, весенних художественных выставках с неизменными продолжениями фуршета в каком-нибудь кабачке, ещё очень и очень далеко. Сейчас зима, разгар новогодних празднеств, для остроты ощущений, разбавленных постными буднями нескольких рабочих дней.

Прозу жизни Ольга не любила, но, увы, именно проза определяла её бытие. Не помогали даже её меркантильность и умение просчитывать всё наперёд. Что бы она не предпринимала, ничего не менялось ни в личной жизни, ни на роботе. Рутина. Это значит, каждое утро надо вставать, считать, что в кошельке в наличии, думать: должно быть намного больше, заниматься давно опостылевшими делами. Поздними вечерами варить супчик на куриных спинках, смотреть часами в ящик телевизора, в её квартире он больше напоминает форточку, на утро забыть всё увиденное накануне окончательно и бесповоротно. Глухую скуку и чрезмерный вечерний аппетит навевали на неё модные сериалы про коррупцию, успешных бандитов, ставших политиками, неживая возня в постели и пустые разговоры страдающих от безделья дам.

А где-то там, далёкие Канары с насыпными пляжами, бассейнами, пятизвёздочными отелями под пальмами. Заграничный паспорт лежит в ящике письменного стола, уже который год, не востребованный и незаслуженно забытый.

Грустные мысли прервал звонок, тот самый, долгожданный. «Мой голову, одевайся, собирайся. В шесть мы ждём тебя в «Кактусе». Не опаздывай» – скомандовал знакомый бодрый голос Люльчика в телефонной трубке. Секунду Ольга колебалась. Ванную, нет, она не будет её принимать. Расслабленность и вялость ей сегодня не понадобятся. Душ бодрит. Она открыла кран, встала под мощную, радостную струю снять напряжение пошло, в бестолковой суете прожитого дня. Из ванной комнату она вышла как новенькая: оживлённой и помолодевшей, подсушила волосы, подкрасила ресницы и полезла в шкаф, выбирать наряд, приличествующий случаю.

Вещи Ольга любила добротные, дорогие, но носила их небрежно. Часто на людях, уже на виду у всех, обнаруживалось, что на её белом, из дорогой ткани костюме, болтается пуговица или предатель-чулок пустил стрелку. Обычно об этом ей сообщали потихоньку знакомые, делали это в мягкой, деликатной форме, на ушко. Ольга ахала, бросалась в туалет привинчивать на место пуговицу или бежала покупать новые колготки. За суетой и хлопотами пропускалась какая-то часть церемонии, иногда важная. Ольга как бы теряла нить события, теперь уже отвлекалась на расспросы. Поэтому если ничего изменить было нельзя: куда, к примеру, деть в выставочном зале небольшое пятнышко на шёлковой блузе, то она, обычно, не реагировала и небольшая погрешность в её безукоризненном туалете в счёт ни бралась, ни во что не ставилась. Тем более, после фуршета пятно одиноким не оставалось.

Когда ей уже стукнуло «за тридцать» вдруг выяснилось, что она некрещёная. Ольга твёрдо решила исправить ошибку родителей. В храме просительницу мило выслушали, согласились на небольшие капризы и пожелания, касающиеся её участия в обряде. Ольга долго настраивалась, волновалась, поэтому решила отстоять вечернюю службу всю 6 от начала и до конца. Тут она заслушалась, наслаждаясь красотой церковных красок и звуков, завораживающей монотонностью молитвы, чередующейся с ангельской чистотой голосов церковного хора. С небес на землю её вернул шёпот служительницы, которая сообщила, что крестить её будут после службы. Чулки снимать не придётся, а вот разуться понадобится. Ольга хорошо помнила, что на пальцах, под дорогими скромными лодочками, у неё на колготках зияет дыра. Она пришла в ужас, выбежала из церкви, понеслась искать ближайшую лавку или лоток. Когда женщина вернулась, уже в обновке, служба давно закончилась. Её ждали, и пожилая будущая крёстная мама не скрывала своего недовольства, но всё обошлось, прошло прекрасно. Ольга быстро забыла горький стыд и раскаянье, мучившие её тогда. Что было, то было. Сейчас главная задача – предстать перед подругами, как из под утюга. Она, наконец, остановила свой выбор на простого покроя платье с жакетом, быстро оделась, нацепила шубу и уже перед выходом бегло глянула на себя в зеркало. «Наверное, оно меня полнит. Не может быть, чтобы я так раздалась» – подумала она. Зеркало, существо одушевлённое, не преминуло отреагировать на мысль хозяйки язвительным смешком. Ольга его не услышала. Она уже сбегала по лестнице, бодро стуча каблучками, на встречу 14 января, Старому Новому году. Её душа ликовала: их традиционная ежегодная встреча сегодня состоится.

В «Кактус» они пришли почти все одновременно. Тут оказалось, что их излюбленный столик занят и на нём стоит тривиальная табличка с надписью: «резерв», но всё благополучно решилось, место нашлось и компанию усадили. Уже несли первые бокалы с пивом, и всё понемногу закручивалось, разрасталось. Ещё ждали новых гостей, усаживались, говорили друг другу комплименты…

Традицию собираться в Старый Новый год ревностно поддерживала её автор, неугомонная Ляльчик. Устав от заграничных праздничных вояжей, регулярно принимаемого слабительного, лишний жир под вечерним платьем просто недопустим, родственников и застолий, она кому-то звякнула, её поддержали и перезвонили по цепочке, компания собралась, и вечер удался. Действо одобрили, решили продолжить. Через год его можно было уже называть традицией. Костяк компании составляли четыре женщины, давние приятельницы. Мужчины приглашались спонтанно, но принципу «свой круг друзей» следовали неизменно. Мужья, у кого они были, жёнами в список включались без особого энтузиазма, больше как почётные гости. Их умели ценить, воспринимать как клад, дар божий, оковы, носить которые необходимо было терпеливо и с особой грациозностью.

Лялька, как всегда, чуть опоздала, появилась в собольей шубе до пят, (всё того же происхождения, из закромов сестры) запыхавшаяся, блестящая, свежая. Она продемонстрировала новую кофточку в рюшках, особенно эффектно оттеняющую её гладкое, как наливное яблочко, лицо и принялась разыгрывать сценарий вечера. Для начала из изящной сумочки извлеклись аккуратно свёрнутые в трубочки бумажки, которые она положила на тарелку и предложила всем присутствующим собственноручно выбрать себе судьбу на целый год. Ольга первой потянулась к бумажке, вытянула её из общей кучки, развернула и удивилась. Ляльчик, уже смотрела через плечо, кричала: «Ты испортила всё, надо было дождаться, когда фанты откроют все. Какие завитушки? Это – корона нарисована. Теперь ты королева весь последующий год, начиная с сегодняшнего вечера!» Из пакета тотчас же достали изящную корону, вырезанную из золотой, блестящей бумаги, надели ей на голову, закрепили шпильками. Для убедительности и эффектности антуража за пазуху сунули изгибающийся, похотливо-толстый зелёный хвост: остатки новогодних ёлочных украшений. Теперь Ольга уже не знала на кого она больше смахивает: Бабу ягу или Снежную королеву. Два этих образа, пожалуй, можно и совместить, и Ольга решила в игру вступить и героиням соответствовать. Лялька мгновенно запечатлела на плёнку триумф подруги и принялась распределять подарки. Из недр кулька на стол выложила овощи, любимое лакомство животных, густо населяющих восточный гороскоп. Кролику, досталась огромная морковь, петуху – семечки, перед змеёй водрузили на блюдечке вареное яйцо. Самой же Ляльке, собаке по гороскопу, подарили топорщащуюся сосиску в обрамлении двух оранжевых мандаринок.

Когда первый шквал эмоций улёгся, попросили Татьяну рассказать о будапештской выставке. Она – единственная удачливая в браке из всех присутствующих женщин, была, как всегда скромна и чуть сдержана в слове. Блестящая в жизни, как Лялькино лицо после дорогих масок, сочная и самодостаточная Татьяна никогда не напрягалась, любила себя, была ровна со всеми и даже чуть величественна. Её манеру поведения непосвящённый принял бы за надменность, но надменности в ней не было. Выразительной, видной, пару делала именно она, блондинка с лёгкой проседью, подчёркнутой скромностью в одежде, которая выгодно оттеняла её женственность. Всё, что ни делала Татьяна, шло ей удивительно, подчёркивало цельность натуры и её красоту. Она могла просто ковырять вилкой минтай с гречневой кашей на гарнир, но делала это так пронзительно красиво, что простота её движений запечатлевалась в памяти, воспринималась как ритуал, знак, даже концепция. Десятки мужчин становились её поклонниками, готовы были отдать за наслаждение созерцать её ковыряние гречневого минтая свою свободу. Напрасно. Она была давно занята. Отдаляться, уходить в тень они не спешили. Рядом с женщиной, родившейся под знаком тельца, символизирующим домашний очаг, семейную гармонию и даже идиллию, мужчины чувствовали себя созидателями, творцами. Татьяна не тратилась на слова. Любой диалог был для неё утомительным. Она больше улыбалась, отвечала односложно, но делала это мило, без пренебрежения. Поклонникам же казалось, что она им внемлет. Татьяна пропускала их безумные пьяные и трезвые речи через волну своей всеобъемлющей, живительной женственности, и не проникалась ими. Для неё это были просто слова. Смысл их был ей неинтересен. «Да, нет» – отвечала она, и было достаточно, чтобы они почувствовали к ней чрезмерную благодарность и расположение. Она никогда не носила коротких юбок, не обнажала плечи, не красила ярко губы, не произносила фривольных или умных, феминистских текстов, её образ был лишён всякой активности. Зачем? Не стоит выходить за пределы жанра, дурной тон.

Муж буквально обожал её, благодарно взвалив на плечи львиную долю домашней, неблагодарной работы. Ольга подозревала, что в молодости страсти не обошли её стороной, но тельца победил телец. Татьяна дров не наломала. Интересы семьи стояли преградой на пути к необдуманным, не взвешенным поступкам. В творчестве не до сказанное, не сбывшееся, легло на полотно свободно и открыто. Дух захватывало от её томных, свободно парящих над мирской суетой женщин, сексуальных и вместе с тем целомудренных. Её творческая эротичность не была на грани фола, свобода и раскованность просты и органичны, линия четка и выразительна, как её манера одеваться и вести себя на людях. Ничего лишнего и предельно откровенно. Её женщины на полотнах были гиперсексуальны естественно, не коробили глаз. Словом, каждая из зрителей могла узнать в Татьяниных героинях себя. Не Ольге, а Татьяне, по праву принадлежала сегодняшняя корона и носила б она её скромно и величественно. В дурном сне невозможно представить, что корона у неё сбивается, как сейчас у Ольги, на бок. Ляльчику из-за этого приходится без конца вскакивать, оббегать стол, крепить на макушке символ власти. А хвост? Разве посмел бы он нагло торчать из-за пазухи, будоражить фантазию окружающих мужчин и вызывать вопросы у любопытных официантов?

Уже поклевали семечки, обезоружили сосиску, съев мандаринки, исчезла со стола даже морковь. Веселье чуть притомилось, как бы пошло на спад, но тут появились новенькие: Иван и Лоци. Мужчины компанию взбодрили. Ольга поправила злополучный хвост, прижившийся у неё за пазухой, и уже собралась было впустить в себя вдохновение. Компания знала этот её блеск в глазах, вздыбленные брови и напряжённую позу. Сейчас она выдаст море искромётных историй, шуток и всякой чехарды, но Ольга вдруг задумалась и с дистанции сошла. Фальстарт. То ли от выпитого пива, то ли от ещё по каким-то причинам, навалилось, совсем не вовремя воспоминание о серых буднях, тяжести в желудке и душе, хандре, отягощённой низким зимним небом.

За Ольгой прочно укрепилась репутация «крутой бизнесменки». В девяностые она держала несколько ларьков и вела суетливую жизнь палаточной хозяйки. Зима вносила в торговлю свои коррективы: мороз, снег, а иногда слякоть, палаточников гноили и расслабляли. От холода и ветра мёрзло, ломило всё тело, алкоголь не грел душу и даже не хмелил. Ольга таскала на себе ящики с замороженной рыбой, окорочками и цитрусовыми. Только этой зимой она продала тонну селёдки, приготовленной на третьем этаже маленькой квартирки. От экологической катастрофы местного масштаба спасал балкон, где разделанная рыба выстаивала свой срок в белых пластмассовых бочках. Она, торгашка, выставленная на уличную панель из прохладного кабинета до перестроечного периода, с новой ролью сжилась, но не органично. Об иной, спокойной жизни мечталось всегда. Летом она задыхалась от уличной пыли и зноя, перетаскивала из ларька в холодильник тысячи пивных бутылок, боролась с подтаявшим мороженым, грязью и антисанитарией. Зимой всплывала селёдка, как вариант, обеспечивающий безбедное существование. Тихо и молча, не подпуская к горлу комок, Ольга поздними вечерами поднимала на третий этаж двадцатикилограммовые ящики с рыбой, ночами до мозолей рубила им головы и поливала ропой. Запах разделанной рыбы впитывался в кожу, и ночами она просыпалась от чувства омерзения к себе и селёдке.

Они, её друзья, не изменили своей профессии. Нельзя сказать, что период растерянности, носивший лёгкое название: «время перемен», не сбил их с катушек, но они перетерпели и сейчас на плаву, а она, как была торгашкой, так ею и останется ею до самой гробовой доски.

Ольгу то ли от грустных мыслей, то ли от вида вновь прибывших, вдруг понесло. Она сняла с головы корону, потащила за рукав Назара, требуя танцев и веселья. В «Кактусе» танцевать было не принято, да и негде. Контингент тоже был не случайный. Здесь, в основном, собиралась продвинутая молодёжь, цедила пиво, слушала музыку и скучала. Сегодня ожидался чей-то концерт, в зале негде было яблоку упасть, молодёжь нетерпеливо гудела, ждала музыкантов. С Татьяной вежливо поздоровались, признали, её ученики из колледжа. Зная Ольгину неуёмность, она вдруг почувствовала стыд, предшествующий событию, забилась в угол и идти в пляс наотрез отказалась, хотя частенько они танцевали вдвоём, но своеобразно, каждая сама по себе. Они разувались, гасили верхний свет и принимались раскачиваться, как сомнамбулы в такт музыке. Причём Татьяна изредко за Ольгой подглядывала и пробовала подругу копировать. Ольга смеялась и командовала: «Расслабься и слушай только себя». Эти танцы, напоминающие языческие оргии у жертвенных костров, ещё несколько лет назад могли продолжаться часами. Бывало, к ним присоединялись, но непосвящённые чувствовали себя лишними между этими двумя не то жрицами, не то сильно подвыпившими женщинами, быстро ретировались, возвращаясь к более привычным и понятным делам: продолжали пить и пустословить. Достойных партнёров, чувственных и темпераментных, просто невозможно было сыскать. К Ольгиным диким танцам в их компании все давно привыкли и не обращали внимания. Но тут, в «Кактусе»? Ольга рвалась на середину зала и никакие уговоры на неё не действовали. Назар – не то жертва, не то укротитель инфернальных дам, наконец, уступил. К Ольгиным штучкам, как впрочем, к прихотям других женщин, он был равнодушен, но капризы подруг его жены – святое, неписаный закон. К ним присоединилась специалист по английским и немецким языкам, Наташа. Поднялся Лоци, невысокого роста мужчина с буйной, чёрной шевелюрой и густой, окладистой бородой. С Назаром они были похожи телосложением, оба крепкие, коренастые, оба обуты в армейские, высокие на шнуровках ботинки. «Ничего группка подобралась, живописная» – ещё успела ехидно отметить подвыпившая Ольга, но музыка, её влекущие, шальные ритмы, зародившуюся иронию растворили. Она остановилась, подождала пока вся эта громыхающая, ещё чужая мелодия заполните до краёв, разольётся по телу, найдёт в её дремлющем, уставшем естестве отклик и выплеснется наружу. И вот что-то в ней, наконец, откликнулось, щёлкнуло, ожило и началось. Она подождала секунду, ещё прислушалась, потом сняла жакет, осталась в платье сверху и до голеней плотно застёгнутом на пуговицы, простой классический покрой. Потом резким движением распахнула подол, освобождая ноги от коленей и выше, вырванные с мясом пуговицы покатились по покрытию, закрыла глаза, слегка согнулась, чуть раздвинув локти, подняла край подола, и началось.

В прериях жгло нещадное солнце, испуганное стадо тучных бизонов пронеслось на водопой, поднимая пыль и топча выжженную мёртвую траву. Появилось ошалевшее стадо жирафов. Напряжённое пространство разорвали мустанги. Их грациозные тела двигались плавно и ритмично, гривы развевались, как боевые знамёна, потные, лоснящиеся крупы блестели на солнце. Животные двигались плавно и ритмично. Скрылись из виду. Осталось солнце, прерии и полуобнажённая гибкая женщина, бьющая в там-тамы. Она била в барабан, мелодии сопровождались неразборчивыми словами, скорее это был просто набор звуков, междометий, несвязного бормотанья, гортанных хрипов, всхлипываний. Тело её двигалось в такт словам, глухим, частым звукам барабана. Она била и била без устали. Звуки разносил ветер прерий, терялся, растворялся в воздухе. Мелодия закончилась. Всё закончилось. Прерии погасли, отступили.

Музыканты ушли на перерыв. Ольга открыла глаза, остановилась. Никого. Рядом с ней ещё топчется верный Назар. Он добродушно похлопал Ольгу по плечу, как бы погасил, потом взял под руку и повёл за столик. Там кипела острая дискуссия на профессиональные темы. Лоци, отвлекаясь, теребил за руку то Ляльчика, то Татьяну и шёпотом спрашивал: «Где, где вы взяли эту женщину? Я никогда её не видел». Подруги только смеялись, отвечая вопросом на вопрос: «Что, заинтриговала? Правда, перл?» От Ольги не ускользнуло пристальное внимание мужчины. Она решила подыграть, продолжить тему: взяла меню, больше напоминающее поваренную книгу, склонилась над ним, медленно поводила пальцем по строчкам и толкованиям к блюдам, потом, наконец, выбрала, посмотрела на Лоци, держа палец, как закладку, на нужной строке, подозвала официанта и сказала: «Хочу лоци печене». Живой Лоци, не «печенее», заглянул в меню, удостоверился в правдивости её слов, есть такое блюдо, и захлебнулся от женского сладострастного нахальства.

Они покинули «Кактус» чуть ли не последними. На тротуарах светился голубой снег, центр ещё светился праздничными огнями. Синяя ночь встретила их ласково. Ещё продолжалась сказка, ещё праздник не закончился, но уже говорили об обыденном, привычно разделились на группки: кому куда, старый – новый город. Ольга оглянулась на старый, город детства и юности, и пошла жить в новый, нелюбимый, чужой. Наверное, никогда не привыкнет она к спальным, безликим районам. Провожал Иван: тихий, добрый не устроенный в жизни человек. На перекрёстке стайка подростков их узнала. «Что, уже натанцевались?» – добродушно спросил один из них. Она вопросу не удивилась. Давно уже Ольга перестала удивляться. Ивана она отпустила, не доходя до дома квартал. Оглянулась, проводила маленькую худенькую фигурку долгим взглядом, постояла, вздохнула. Домой идти не хотелось. Слишком прекрасна. зимняя новогодняя ночь. Жаль, что праздники заканчиваются. Но кто сказал, что жизнь – вечный праздник. Счастье? Что это такое? Счастье уже то, что она появилась на этот свет. А ведь могло быть иначе. И бьётся она всю свою сознательную жизнь, как рыба об лёд, теперь не зная, удача это или испытание. Почему именно так, а не иначе легли карты судьбы? Но стоит ли над всем этим ломать голову? Так случилось, так должно было случиться. Жизнь сложилась. Сценарий не перепишешь. Да и надо ли? Может, маленький её сюжет в книге человеческих судеб не так уж и плох? Тут Ольга вспомнила уставшего, взмокшего, обескураженного лихими танцами Лоци, его загнанный, ускользающий взгляд и тихо хихикнула.