Текст книги "Королева по договору (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Людмила Вовченко
Королева по договору

Пролог

Лиссабон начинался для Екатерины с запахов.

Не с видов, не со звуков – именно с запахов, густых, тёплых, многослойных. Утром город пах морем и мокрым камнем, нагретым ещё вчерашним солнцем. Днём – кофе, свежим хлебом и апельсиновой кожурой. Вечером – пылью, вином и медленно остывающим асфальтом.

Она жила в старом районе, где дома стояли так близко друг к другу, что соседи могли переговариваться через окна. Узкие улочки, бельё на верёвках, крики чаек, звон трамваев – всё это давно стало для неё фоном, привычным и надёжным, как дыхание.

Екатерина работала в небольшом магазине чая и кофе, спрятанном от туристических маршрутов. Туда редко заходили случайные люди – чаще те, кто уже знал, зачем идёт. Деревянные полки, стеклянные банки, аккуратные коробки с подписями, латунные весы, старая кофемолка, которая гудела так, будто была живым существом.

Она приходила первой. Всегда.

Открывала ставни, впускала свет, проверяла влажность, аккуратно переставляла мешочки с чаем. Это был её маленький порядок в большом мире.

– Bom dia, Catarina – «Доброе утро, Катерина», – говорил хозяин лавки, заглядывая позже, уже с чашкой кофе в руке.

– Bom dia – «Доброе утро», – отвечала она, улыбаясь.

Её называли по-разному, но она отзывалась на все варианты. Екатерина не любила споров из-за мелочей. Она вообще не любила споры, предпочитая разговоры. Умела слушать – по-настоящему, не делая вид.

Она была хорошенькой – мягкой, спокойной красотой. Пепельно-светлые волосы чаще всего были собраны в простую причёску, чтобы не мешали работе. Глаза – ярко-синие, внимательные, чуть задумчивые. Люди иногда говорили, что рядом с ней становится тише внутри. Екатерина улыбалась и не спрашивала, что они имеют в виду.

Чай для неё был не просто товаром.

Она знала, какой сорт лучше подойдёт человеку, который устал. Какой – тому, кто переживает. Какой – тому, кто влюблён и сам этого ещё не понял. Она могла говорить о ферментации, об оттенках вкуса, о том, почему один и тот же чай в разную погоду раскрывается иначе.

В свободное время она занималась кружевами. Сидела у окна, перебирая нити, аккуратно выводя узоры. Это успокаивало. Ритм рук, тишина, редкие звуки улицы. Иногда рядом лежали тетради – она делала заметки, считала расходы, пыталась понять, как лучше вести маленькое дело, чтобы оно не погибло.

Экономика интересовала её всерьёз. Не абстрактные цифры, а живая – та, что про людей, про выбор, про последствия. Она подумывала пойти учиться, не ради карьеры, а ради понимания. Иногда по вечерам смотрела лекции, делала пометки, пила чай и думала, что жизнь, в общем, сложилась удачно.

У неё были подруги. Они приходили шумно, приносили еду, вино, смеялись, спорили. Екатерина редко была в центре внимания, но без неё разговоры быстро теряли глубину. Она умела задать вопрос, после которого люди задумывались.

Мужчина появился в её жизни спокойно, без громких жестов. Они познакомились на пристани. Он помог ей спуститься в катер, подал руку, улыбнулся. Потом были прогулки, разговоры, совместная жизнь. Она не была несчастна. Наоборот – чувствовала себя надёжно. Они говорили о будущем, не торопясь.

В тот день море было спокойным. Солнце отражалось от воды так ярко, что приходилось щуриться. Екатерина стояла у борта, держась за перила, чувствовала солёный ветер на лице и думала, что счастье иногда бывает именно таким – тихим.

Она не помнила самого момента падения.

Только холод. Резкий, обжигающий. Вода сомкнулась над головой, мир стал глухим. Мысли распались, дыхание оборвалось. Был страх – короткий, острый, а потом темнота.

Очнулась она от боли.

Голова гудела, тело было тяжёлым, чужим. В нос ударил запах трав и чего-то кислого. Она попыталась открыть глаза – получилось не сразу.

– Senhora… – «Госпожа…»

– Acorde, por favor – «Проснитесь, пожалуйста».

Голос был женский, взволнованный. Екатерина с трудом сфокусировала взгляд. Над ней склонилось лицо – незнакомое, в странной одежде, грубой, старомодной.

– Está muito pálida – «Вы очень бледны», – сказала женщина кому-то за спиной.

Португальский.

Это дало ощущение опоры.

Комната была странной. Низкий потолок, деревянные балки, тяжёлые ткани, сундук у стены. Это не было похоже ни на больницу, ни на дом.

Ей подали воду. Она сделала глоток и заметила на столе тетрадь. Потёртую, с пожелтевшими страницами. Рука сама потянулась к ней.

Она читала медленно.

Имя.

Возраст.

Путь.

Брак.

С каждой строкой сердце билось быстрее. Это была не её жизнь – и в то же время теперь уже её.

Екатерина закрыла дневник и глубоко вдохнула. Паника подступала, но она не позволила ей взять верх. Она знала английский. Немного. Достаточно, чтобы понимать больше, чем показывать. И сейчас это знание было её тайным оружием.

За дверью послышались шаги.

– É hora, senhora – «Пора, госпожа».

Она закрыла глаза на мгновение, собираясь с силами.

А потом открыла – уже другим взглядом.

Жизнь, которую она знала, осталась где-то там, за водой.

А эта – только начиналась.

Екатерина не сразу поднялась. Тело будто было собрано из мокрой ткани и чужих костей: тяжёлое, ломкое, с тупой болью в висках. Морская болезнь – так сказала бы она вчера, если бы вчера существовало. Но это «вчера» осталось на другом берегу, в другой воде, в другой жизни.

Она села, опираясь на локоть, и огляделась внимательнее. В комнате было прохладно, и эта прохлада не походила на кондиционер или сквозняк из плохо закрытого окна. Она была настоящей – от камня, от сырости, от близости моря и старого дерева. Пахло влажной шерстью, травяным отваром и чем-то ещё… слабым, но неприятным: потом и уксусом, будто этим пытались заглушить запах болезни.

Служанка – да, именно служанка, это слово всплыло само собой – суетилась у стола, то хватаясь за миску, то поправляя покрывало на кровати. На женщине было простое платье, грубое, из плотной ткани, и чепец, затянутый так, что лицо казалось утомлённым, словно она привыкла жить без права на слабость.

– Respire devagar – «Дышите медленно», – сказала она и поставила у изголовья чашу с водой.

– Obrigada – «Спасибо», – выдохнула Екатерина автоматически.

Голос прозвучал иначе, чем она ожидала. Тише. Мягче. С непривычной интонацией – как будто в её португальском появились чужие тени, старинные оттенки. Она сглотнула и почувствовала лёгкую панику: даже собственное звучание ей не принадлежало полностью.

В дверь постучали – коротко, властно. Екатерина вздрогнула.

– Entre! – «Войдите!» – крикнула служанка, поспешно выпрямившись.

Дверь открылась, и внутрь вошла другая женщина – старше, сухая, с лицом, на котором было больше контроля, чем эмоций. Она держалась так, будто ей принадлежит не только коридор за дверью, но и право решать, сколько воздуха в комнате.

– A senhora deve estar pronta – «Госпожа должна быть готова», – сказала она резко, оценивая Екатерину взглядом от головы до ног.

Екатерина молча кивнула. Внутри всё сжималось – не от страха даже, а от холодного понимания: здесь никто не собирается спрашивать, как она себя чувствует. Здесь важно другое.

Она подняла взгляд на стол, где лежал дневник. Сердце стукнуло сильнее. Этот дневник – единственный мост между ней и тем, что происходило. Единственное, что могло объяснить, как она оказалась здесь, и почему мир вокруг выглядит так, будто его создали по учебнику истории, но без предупреждения выдернули туда живого человека.

Она потянулась к тетради, а служанка тут же сделала шаг, словно хотела остановить, но сдержалась.

– É seu… – «Это ваше…» – пробормотала она, уже мягче, и отвела глаза.

Екатерина открыла дневник снова. Листы шуршали сухо, неприятно. Чернила местами поблёкли, но слова были понятны. И чем дальше она читала, тем сильнее у неё холодели пальцы.

Это была Екатерина. Другая Екатерина. Екатерина, которая писала о приданом так, словно это живое существо, которое должно защитить её в чужой стране. О письмах отца. О страхе перед морем. О том, как чужие люди решают её судьбу, пока она держит лицо, как положено.

Там было имя жениха. Король Англии. Карл.

Екатерина закрыла дневник на секунду и прижала его к груди, будто могла таким образом удержать себя от разрыва. Она не была историком – это правда. Она никогда не была той женщиной, которая помнит даты и имена, как молитвы. Но она жила в XXI веке. И кое-что, самое очевидное, она знала.

Англия. Карл II. Реставрация. Двор, где у короля любовницы были почти такой же частью политики, как министры. Фаворитки, дети на стороне, скандалы, интриги. И королева – чужая, католичка, привезённая по договору.

Екатерина почувствовала, как по спине пробежал холодок, хотя в комнате и без того было прохладно.

«Значит, это не кошмар. Не бред. Не галлюцинация.

Это… реальность».

Её затошнило снова – не от моря, а от мысли.

Она была продавцом чая и кофе. Женщиной, которая знала, как успокоить человека правильным ароматом, правильной температурой воды, правильной паузой. Она умела улыбаться и держать себя спокойно. Но всё её спокойствие было рассчитано на жизнь, где можно уйти, если стало невыносимо. Где можно хлопнуть дверью. Где можно поменять работу, город, мужчину, судьбу.

Здесь – нельзя.

Служанка подошла ближе и осторожно коснулась её плеча.

– Não se assuste – «Не бойтесь», – сказала она неожиданно мягко.

– Como se chama? – «Как тебя зовут?» – спросила Екатерина, цепляясь за человеческое.

Женщина замялась.

– Inês – «Инеш», – прошептала она, будто имя было чем-то опасным.

– Inês… – повторила Екатерина. – Ajude-me, por favor – «Помоги мне, пожалуйста».

Инеш кивнула – коротко, почти незаметно. Но в этом кивке было больше искренности, чем во всех сухих приказах второй женщины.

Екатерина встала. Ноги дрожали, будто она впервые училась ходить. Она подошла к небольшому зеркалу – мутному, с неровным стеклом. И увидела себя.

Лицо было её. И не её. Молодое, тонкое, с мягкими чертами. Те же глаза – удивительно синие, как у неё в прежней жизни, только взгляд другой: в нём было больше растерянности, больше испуга. Пепельные волосы были спрятаны под простым головным убором, который делал её более… бедной, чем она ожидала увидеть принцессу.

«Не богато одета, – вспомнилось ей. – Да, в учебниках иногда пишут: скромность ради впечатления. Или ради того, чтобы не раздражать английских».

Она тронула ткань на груди. Грубая, тяжёлая. На коже оставалась неприятная шероховатость. Руки выглядели нежнее, чем её руки в XXI веке – без следов постоянной работы, без мелких порезов от коробок и ножниц, без следов кофе и чая, которые впитываются в кожу даже после сотни мытьев.

В коридоре раздалась английская речь. Чёткая, резкая, словно слова рубили воздух.

– “She looks ill.” – «Она выглядит больной».

– “We must hurry.” – «Надо спешить».

Екатерина замерла. Она понимала. Не всё, но достаточно. И это было одновременно облегчением и опасностью.

«Я знаю язык, – подумала она. – Немного. Но я знаю. И главное – они не знают, что я знаю».

Эта мысль была как маленький нож в рукаве. Тонкий, но настоящий.

Она вспомнила свою лавку. Банки с чаем. Тепло от кофемолки. Подруг, смеющихся над её кружевами: «Кто сейчас вообще это делает?» Вечера с ноутбуком и таблицами расходов. Мужчину, который обнимал её так, будто она дом.

Ей стало больно – не трагически, а тихо. Болью утраты, которая приходит позже, когда перестаёшь надеяться проснуться.

Инеш подала ей плащ. Он пах сыростью и чем-то старым. Екатерина накинула его на плечи и почувствовала, как ткань тянет вниз, будто напоминая: здесь всё тяжелее – даже одежда.

– Vai ficar bem – «Всё будет хорошо», – сказала Инеш почти беззвучно.

Екатерина посмотрела на неё – и вдруг поняла: здесь, в этом новом мире, она будет держаться не за корону и не за приданое. Она будет держаться за людей. За редкие человеческие взгляды. За мелкие знаки доверия.

– Eu vou tentar – «Я постараюсь», – сказала она.

Вторая женщина, та, что была старше и суха, снова появилась в дверях.

– Senhora, não podemos esperar – «Госпожа, мы не можем ждать».

Екатерина кивнула. Внутри у неё всё дрожало, но лицо она удержала. Она много раз видела клиентов, которые приходили в лавку и пытались не расплакаться. Она знала это выражение – спокойное лицо поверх бури.

«Я – Екатерина. Я принцесса. Я королева по договору», – сказала она себе без пафоса, как факт.

«И я не позволю им увидеть, как мне страшно».

Она сделала шаг в коридор. Воздух там был холоднее и пах морем сильнее. Где-то дальше, за стенами, слышался гул порта, крики, топот, скрип дерева. И этот звук вдруг совпал с образом из дневника – как будто мир подтвердил написанное.

Екатерина остановилась у окна. Сквозь мутное стекло виднелись мачты и серое небо. Флаги. Чужие цвета.

Ей снова стало дурно – но она удержалась.

– Vamos – «Идём», – сказала она сама себе.

И пошла.

Потому что теперь у неё не было выбора, кроме одного: жить так, чтобы однажды договор перестал быть её клеткой.

Глава 1

Чужой берег

Екатерина шла по коридору так, будто училась ходить заново. Ноги слушались, но каждый шаг отдавался слабостью – не болью, а липким ощущением, что силы оставили её ещё там, на воде, и теперь догоняют медленно, с запозданием. Воздух был сырой, солёный. Порт чувствовался даже сквозь стены: в ноздри лезла морская соль, запах мокрых канатов, смолы, рыбы и чего-то металлического – как от ржавчины и старого железа.

Инеш держалась рядом, чуть позади – не касаясь, но готовая подхватить, если Екатерина пошатнётся.

– Coragem, senhora – «Смелее, госпожа», – шепнула она, почти не шевеля губами.

Екатерина кивнула, не глядя. Она боялась встретиться взглядом с собственным отражением в чужих глазах – вдруг в них промелькнёт слишком много правды. Её лучшее оружие сейчас было простым: молчание и лицо, которое не выдаёт внутреннего грохота.

В комнате за дверью уже ждали. Она почувствовала это раньше, чем услышала – напряжение в воздухе, сухой порядок движений, запахи, отличные от трав и болезни. Здесь пахло свечным воском, крахмалом, кожей, мокрой шерстью плащей, и тонко – каким-то тяжёлым, сладковатым ароматом, который напоминал духи, но грубее и гуще, чем современная парфюмерия.

Дверь открыли без церемоний.

Екатерина вошла – и сразу увидела, что её рассматривают. Не как человека. Как предмет сделки, который нужно принять, оценить, поставить на своё место.

Несколько мужчин в тёмных плащах и камзолах стояли у окна. У одного на поясе висел меч. Другой держал в руках шляпу так, будто только что снял её, но не знал, куда деть. Женщины – если их можно было назвать женщинами в привычном смысле – стояли чуть дальше: в юбках, с белыми воротниками, с аккуратными чепцами. Лица у них были не злые, но настороженные – как у людей, которые заранее решили, что им будет неудобно, и теперь просто выбирают, насколько именно.

Один из мужчин шагнул вперёд и поклонился. Поклон был правильный, выверенный, без тепла.

– “Your Majesty.” – «Ваше Величество».

Екатерина на долю секунды замерла. Она знала эту формулу. Слышала в фильмах, читала в книгах. Но когда её произнесли вживую, в комнате, где пахло мокрой шерстью и воском, слова ударили иначе – почти физически. Её не спрашивали, согласна ли она быть величеством. Ей его надели, как плащ.

Она сделала то, что сделала бы предшественница: слегка наклонила голову, позволив себе только минимальное достоинство.

– Obrigada – «Благодарю», – сказала она по-португальски, и тут же добавила так, как могла, осторожно: – “Thank you.” – «Спасибо».

Мужчина моргнул – удивление было коротким, но заметным. Женщина слева – кажется, старшая из дам – чуть приподняла подбородок. Екатерина увидела это и мысленно улыбнулась: её английский был не идеален, но он был. И никто не должен был знать, насколько именно.

– “We shall proceed to the shore.” – «Мы направимся к берегу», – продолжил мужчина, словно её “thank you” было случайностью.

Екатерина не ответила. Она позволила себе быть слабой внешне – чуть медленнее, чуть тише. Это не было притворством. Её действительно мутило. Но слабость могла стать прикрытием, пока она собирает информацию.

Её переодели быстро. Не в роскошь – в то, что называли «скромным» и «приличным». Ткань платья была плотной, тяжёлой, на ощупь грубее, чем современные ткани. Лиф стягивал грудь так, что дыхание становилось коротким. Руки затянули в рукава. На шею лег воротник, и Екатерина почувствовала лёгкое раздражение кожи – крахмал был жёстким.

Инеш помогала молча, но очень бережно. Когда затягивали шнуровку, она едва заметно ослабила узел – так, чтобы никто не понял, но чтобы Екатерина могла дышать.

– Devagar – «Потише», – прошептала она, словно это относилось не к шнуровке, а к жизни в целом.

Екатерина удержалась от улыбки.

Когда она вышла наружу, в неё ударил воздух. Морской ветер был прохладным, влажным. Он пах водорослями и дымом, потому что в порту жгли смолу и что-то ещё – возможно, мусор или влажные доски. Крики чаек резали слух. Где-то стучали молотки – сухие удары по дереву. Скрипели мачты. Паруса, свёрнутые и мокрые, висели тяжёлыми складками. Доски под ногами были влажными, и Екатерина instinctively – почти смешно, почти по-современному – посмотрела вниз, чтобы не поскользнуться.

Толпа стояла плотной стеной. Люди, простые и одетые грубо, смотрели на неё так, будто она – редкое животное. С любопытством. С ожиданием. С тем невидимым удовольствием, которое появляется у толпы, когда она может осудить или восхититься, не неся за это ответственности.

Кто-то крикнул что-то по-английски. Екатерина уловила слово “Portuguese” – «португальская» – и ещё что-то про “poor dress” – «бедное платье». Она сделала вид, что не понимает. Пусть думают, что можно говорить при ней всё.

Её провели по настилу к берегу. Она видела флаги – английские, чужие. Видела стражу – люди с оружием, уверенные в себе, с прямыми спинами. Видела, как на неё указывают пальцем. Видела, как какая-то женщина в толпе перекрестилась – быстро, словно отгоняя дурное.

Екатерина шла, и внутри у неё всё дрожало. Но лицо оставалось спокойным. Она держала подбородок чуть выше, чем хотелось бы, потому что так держат те, кого воспитывали не для счастья, а для представления.

Её усадили в карету. Внутри пахло кожей, мокрой тканью и чем-то сладким – возможно, табаком или духами. Сиденья были жёсткими. Окна маленькие, стекло мутное. Екатерина заметила, что её руки дрожат, и спрятала пальцы в складки ткани, сжав их. Снаружи слышались голоса. Карета тронулась.

Инеш осталась снаружи.

Екатерина почувствовала резкий укол одиночества. Странно: она знала Инеш всего ничего, но это был первый человек, который смотрел на неё не как на королеву и не как на сделку. Как на живую женщину, которой плохо.

В карете сидела та самая сухая старшая дама. Она держалась прямо и смотрела на Екатерину как на обязанности.

– “You will be presented.” – «Вас представят», – сказала она холодно.

Екатерина наклонила голову, будто не поняла.

– “Presented to the King.” – «Представят королю», – добавила дама медленнее.

Екатерина сделала вдох и выдох. Сердце стукнуло сильнее.

Король. Карл. Муж по договору.

Она знала, что не должна ждать от него ничего. Но знание и реальность – разные вещи. Реальность всегда тяжелее.

Карета ехала недолго. Вскоре её остановили. Дверцу открыли, и холодный воздух ворвался внутрь.

Екатерина вышла и оказалась перед зданием, которое выглядело как крепость и дворец одновременно. Камень, влажный от моря. Высокие окна. Стража у входа. Люди в движении – слуги, офицеры, дамы. Всё было чужим, но в этом чужом был порядок, который держал страну, а не людей.

Её провели внутрь. В коридорах пахло воском, мокрыми плащами, жареным мясом и дымом. Где-то вдалеке слышалась музыка – не веселая, а церемониальная, как фон для чьих-то решений.

Екатерина почувствовала, как подступает тошнота. Она остановилась на секунду, сжала пальцы.

– Senhora? – «Госпожа?» – спросила кто-то по-португальски, и Екатерина удивилась: не Инеш. Другая служанка, молодая, с испуганным лицом.

– Estou bem – «Я в порядке», – ответила Екатерина автоматически, хотя это было ложью.

Её привели в комнату ожидания. Там был стол, на нём – серебряный поднос, чаши, кувшин с водой. Стул с высокой спинкой. И самое главное – пространство, где можно было на секунду остаться одной.

Дверь закрылась. Екатерина осталась в комнате. Тишина была неполной – через стены доносились шаги, голоса, скрип – но это была тишина без взглядов.

Она тут же достала дневник.

Дневник был тяжёлым не весом, а значением. Она открыла его на страницах ближе к концу – там, где записи становились более тревожными. Почерк предшественницы был ровным, но в некоторых местах чернила словно темнели – как будто рука нажимала сильнее.

Екатерина читала жадно, быстро, пытаясь вытащить из строк то, что поможет выжить.

«…они говорят, что я должна улыбаться.

…мне сказали не спорить, не плакать, не показывать слабости.

…говорят, что король веселый, но я не знаю, что значит весёлый король.

…мне велели быть послушной.

…мне велели быть королевой».

Екатерина остановилась. Горло сжалось.

Она вспомнила себя в Лиссабоне. Лавка. Подруги. Балкон. Мужчина, который говорил: «Мы никуда не спешим». И вот теперь – «не спорить, не плакать, быть послушной».

Она закрыла дневник на секунду, приложила пальцы к вискам. В голове гудело.

«Нет. Я не буду ломаться. Я буду жить».

Она снова открыла дневник.

Там были упоминания о приданом. О кораблях. О сделке.

И Екатерина вдруг ощутила, как в ней поднимается не страх, а холодная ясность.

Деньги. Флот. Политика.

Если она в этом мире – часть сделки, значит, у сделки есть условия. А условия можно читать, использовать, выкручивать так, чтобы не умереть внутри.

Она подняла голову, услышала шаги за дверью. Сердце снова ускорилось.

Дверь открылась.

Вошёл мужчина – высокий, в дорогом камзоле, с тем лицом, которое привыкло видеть поклон. Глаза – серые или светло-карие, Екатерина не успела понять. Волосы – темные, уложенные. На губах – улыбка, лёгкая, не искренняя, но уверенная.

Это был он.

Карл.

Екатерина почувствовала, как у неё холодеют пальцы. Это не было романтическим волнением. Это было ощущение, что в комнату вошёл центр силы – не человек, а власть, которая умеет быть приятной, когда ей удобно.

Он посмотрел на неё – и Екатерина уловила то, чего боялась: быстрый, почти невидимый оттенок разочарования. Словно он заранее ожидал другого.

– “Madam.” – «Мадам», – произнёс он.

Она сделала реверанс так, как могла. Тело дрожало, но движения были правильными – её учили, и дневник подсказывал, что предшественница знала эти правила.

– “Welcome to England.” – «Добро пожаловать в Англию», – сказал он мягко, почти ласково.

Екатерина подняла голову и встретилась с его взглядом.

Она могла бы ответить по-английски свободнее. Могла бы показать, что не беспомощна. Но она вспомнила своё «оружие». И сделала другое.

– Muito obrigada, Senhor – «Большое спасибо, сир», – сказала она по-португальски, и после паузы добавила простое: – “Thank you.” – «Спасибо».

Карл чуть прищурился. Ему нравилось, когда женщина выглядит красиво, но не умнее, чем он ожидает. Екатерина это почувствовала почти физически – как тонкую сетку ожиданий, которую он набрасывал на неё.

– “You are… tired.” – «Вы… устали», – сказал он, будто проявляя заботу.

– Sim – «Да», – ответила Екатерина и позволила себе слабость: слегка побледнеть, чуть опустить ресницы.

Это было правдой и маской одновременно.

Карл сделал шаг ближе. Екатерина уловила запах – смесь табака, чего-то сладкого и чистого, как от мыла, но другого, грубого, не современного. Запах человека, который живёт в роскоши и привык, что всё вокруг обслуживает его тело.

– “We shall marry soon.” – «Мы скоро поженимся», – сказал он так, будто говорил о погоде.

Екатерина кивнула.

Она увидела, как он смотрит на её платье. На воротник. На скромность. И поняла: он ожидал блеска, а получил – серую скромность. Но это было даже хорошо. Блеск раздражает. Скромность вызывает презрение. Презрение даёт свободу, если ты умеешь ею пользоваться.

– “My court will assist you.” – «Мой двор поможет вам», – сказал Карл, и в этой фразе прозвучало «мой» громче, чем «поможет».

Екатерина снова кивнула и мысленно отметила: «Двор – не мой. Двор – его. Значит, мне там нельзя доверять никому сразу».

Карл задержал взгляд на её лице, и она увидела в нём неожиданную усталость. Мгновение – и он снова стал королём, лёгким, улыбчивым, уверенным.

– “Rest, Madam.” – «Отдохните, мадам», – сказал он и развернулся к двери.

Екатерина сделала ещё один реверанс.

Когда дверь за ним закрылась, она осталась в комнате и почувствовала, как ноги становятся ватными. Она медленно села на стул, чтобы не упасть.

В голове звучало одно: «Это началось».

Она взяла дневник снова и открыла на чистой странице. Рука дрожала. Но она знала: если она хочет сохранить себя, ей нужно писать. Писать – значит фиксировать реальность, удерживать границы.

Она вывела первые слова.

Eu estou aqui. – «Я здесь».

И добавила ниже, уже по-английски, аккуратно, как заметку на будущее:

“I understand more than they think.” – «Я понимаю больше, чем они думают».

Екатерина остановилась, прислушалась. В коридоре снова раздались шаги, голоса. Женские голоса – тихие, но с тем особым оттенком, который Екатерина хорошо знала ещё по XXI веку: шепот любопытства.

– “She is plain.” – «Она простая».

– “She does not speak.” – «Она не говорит».

– “It will be easy.” – «Это будет легко».

Екатерина закрыла дневник, прижала ладонь к обложке и впервые за этот день почувствовала не страх, а спокойную решимость.

Пусть думают, что будет легко.

Она встала, подошла к окну. За мутным стеклом виднелся порт, мачты, серое небо. Где-то там, за водой, осталась её прежняя жизнь. Но здесь – была её новая, и она не собиралась прожить её на коленях.

За дверью снова постучали.

– Senhora, por favor – «Госпожа, пожалуйста».

Екатерина сделала вдох.

– Estou pronta – «Я готова».

И открыла дверь.